Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 22

Костры разожгли вновь, однако нынешним вечером речной люд вёл себя куда тише. Многие уже разошлись по своим каютам. Те немногие, кто ещё бодрствовал, приветливо окликали Эду, пока она быстрым шагом шла вдоль берега.
Эмбельские Камни Зари высились чуть поодаль среди лесной чащи. Древние монолиты почти не уступали по высоте вековым кронам: безмолвные стражи, застывшие аккуратным полукругом на страже чащобы. Знатоки до хрипоты спорили о том, как именно столь исполинские глыбы были пригнаны друг к другу в столь дремучую эпоху и какому божеству предназначались. Эде нравилась эта тайна — нравилось не знать наверняка.
У неё не было никаких веских причин полагать, будто Кит прячется именно здесь — лишь смутное предчувствие. Следовало повернуть назад. Девицы из старых сказок редко доживали до седин, блуждая по ночам в глухих зарослях. Впрочем, какая теперь к чёрту разница.
— Кит?
Бледный лик луны робко проглянул сквозь прорехи в тучах, расплескав жемчужный холодный свет по поляне. Ночная музыка природы всё ещё была для неё в новинку: шелест ветра в густых ветвях дёрена, протяжная трель соловья, юркая возня мелких зверьков в подлеске. Эда осторожно ступала по поляне, пробираясь сквозь переплетение выпирающих корней и буйные заросли дикого плюща. Заросли были настолько плотными, что ступни вязли в них по самую щиколотку.
— Кит?
Тени молчали. Если он и слышал её, то демонстративно игнорировал. Последняя попытка.
— Лорд Ублюдок!
Негромкое сухое фырканье заставило её вскинуть голову и заозираться.
— Я здесь. Наверху.
Вот теперь она разглядела его: он сидел на корточках в той своей нелепой звериной манере на верхушке самого высокого, центрального монолита. С витыми рогами и хищным гибким хвостом он походил на недовольную каменную гаргулью, нависшую над поляной. Эда готова была поклясться, что секундой раньше там никого не было. Быть может, он шпионил за ней в одном из своих мелких обличий.
Она упёрла руки в бока:
— Я бы хотела обсудить то, как ты едва не удавил моего брата.
— А что с этим не так?
— Надеюсь, ты задал этот вопрос не всерьёз.
— Он сам полез в драку.
— Бен просто боится за меня! Тебе не обязательно было его провоцировать.
Глаза Кита полыхнули двумя крошечными искрами яростного огня:
— А тебе не следует ходить вокруг него на цыпочках, словно вокруг котла, готового вот-вот взорваться кипятком! Он обязан тебе жизнью. Ему следовало бы валяться у тебя в ногах.
— Ты презираешь меня за то, что я не стала ставить его на место?
Он демонстративно отвернулся, насупившись:
— А кто сказал, будто я вообще о тебе думаю?
Слова кольнули, словно ветка жгучей крапивы — обидно, но неглубоко. Она понимала: Кит попросту пытается оттолкнуть её привычным способом. Он сорвался на Бена — эта пугающая лёгкость, с которой он прибегал к насилию, всякий раз выворачивала ей душу наизнанку, — однако замер ровно в ту секунду, когда она приказала остановиться. При всей своей кровавой жестокости и чванстве он не был чудовищем. Он не был бессердечен. Его проклятием, как она смутно подозревала, было сердце, способное чувствовать слишком остро.
Эда подошла к основанию исполинской каменной глыбы. Провела ладонями по узловатым побегам плюща, оплетавшим гранит подобно второй коже:
— Ты можешь спуститься?
— Ради чего?
— Чтобы поговорить как цивилизованные существа.
— Нет.
— Прекрасно. — Она ухватилась за пучок прочных стеблей и принялась карабкаться вверх.
— Ты какого хуя творишь?!
Его неподдельный испуг лишь подстегнул её упрямство:
— Быть может, тебя и воспитывали лордом, но я не намерена задирать голову к твоему каменному трону снизу вверх. Не хочешь спускаться — я поднимусь сама.
— Не дури, упрямая ты… А ну прекрати!
— Ради чего? — передразнила она его же голосом.
Из его горла вырвался звук, похожий на яростное змеиное шипение. В следующее мгновение он уже стоял прямо подле неё — перпендикулярно отвесной вертикальной стене монолита, будто сук, торчащий из древесного ствола. Нагнувшись, он цепко перехватил её за руку.
Воздух внезапно обрёл чудовищную тяжесть совсем в ином направлении. Пряди волос Эды качнулись вперёд, закрывая глаза.
В единый миг она обнаружила, что твёрдо стоит на коленях на каменной стене, словно под ней была обычная земля, а не отвесная скала. Ступни без труда упёрлись туда, где ещё секунду назад пальцы судорожно искали опору. Земное притяжение вокруг них перевернулось от одного лишь его прикосновения. Опасаясь сорваться в бездну, она раскинула руки в стороны, пытаясь поймать равновесие, но хватка Кита была железной, а его колдовство — безупречным.
Она невольно подумала: что бы решил случайный путник, забрети он сейчас на эту поляну? Бесовское непотребство, не иначе — и был бы абсолютно прав.
— Ты могла сорваться и раскроить себе череп надвое.
Эда бросила взгляд назад — на далёкую траву внизу, а затем на распахнувшуюся перед глазами бездну ночного неба. Весь мир вокруг лёг набок. Ей на секунду померещилось, будто стоит сделать шаг в сторону от гранита — и она будет вечно падать сквозь кроны ночного леса.
— Мог бы просто спуститься сам.
— Я не привык к тому, чтобы мной помыкали.
— Я тоже.
— Заметно.
Его длинные пальцы плавно скользнули по её предплечью и накрыли её ладонь. Вдоль кожи пробежала сладкая дрожь. Они неспешно зашагали вверх по отвесной плоскости камня. Стоило им ступить на плоскую макушку монолита, как притяжение послушно вернулось на круги своя, и они замерли на вершине каменного исполина под бледным серебром луны — ровно так, как и должно было быть.
— Не уверена, что мне по вкусу подобные штучки.
— Ты считаешь умение выворачивать законы всемирного тяготения заурядной штучкой?
Она не удержалась от подколки:
— Вряд ли это настолько трудно.
— Даже среди моего племени подобное искусство даётся единицам. — Он развёл руки в стороны и с шутовским изяществом крутанулся на пятках, очерчивая пальцами ночной небосклон. Звёзды окружили его силуэт тысячами крошечных мерцающих костров. — А что подвластно тебе, дорогая?
— Я весьма недурно вышиваю крестиком.
Губы его дрогнули в усмешке.
Эда опустилась на холодный камень, глядя, как сквозь сплетение ветвей вдали мерцают языки речных костров:
— Я хочу остановить его. Епископа.
Кит опустился рядом с ней. Если перевязанная рука и причиняла ему боль, он не подал виду; быть может, рана уже начала затягиваться.
— Это в точности то, чего жаждет Бейлион. Ты же понимаешь? Ты и епископ, стравленные друг с другом, грызущиеся словно цепные псы. Марионетки, за нити которых он дёргает из темноты. Он будет упиваться зрелищем, гадая, кто из вас выйдет победителем.
— Бьюсь об заклад, три тысячи лет епископа прельщают его куда сильнее, чем наши жалкие десять. Но раз он до сих пор не вмешался сам… быть может, ты и прав. Быть может, он затеял всё это исключительно ради собственной забавы. Я не знаю и знать не желаю. Я выведу Флориана Фейна на чистую воду, и когда его швырнут в темницу и он не сумеет исполнить свою часть договора, мистер Ночь убьёт его за это.
— Вы с братьями всё ещё должны десять лет.
— Я отдам ему свои собственные, если потребуется. То, что от них осталось.
Тонкие губы Кита натянулись в нить:
— У тебя не наберётся столько.
А-а. Разумеется, он знал, сколько времени ей отмерено до гроба. Любой демон, скрепляющий Пакт, чувствует оставшийся век человека нутром. Бессмысленно вступать в сделку со смертным, который не способен расплатиться по счетам.
— Сколько… сколько мне осталось?
— Ты действительно желаешь это знать?
Нет, — решила она про себя. Знать правду было бы во сто крат страшнее. Впрочем, сосчитать было несложно: Кит забрал полвека, а Эда уже успела прожить на белом свете двадцать лет. Мало кто в трущобах Блэкбриджа дотягивал до восьмого десятка. Всё, что у неё оставалось в запасе, едва ли переваливало за считаные единицы. А то и меньше.
Эда принялась остервенело ковырять ноготь. Ночной ветер играл их волосами, и до её ноздрей вновь донёсся его дурманящий запах — странный, пьянящий, похожий на озоновый след от удара грозовой молнии.
Кит продолжил:
— Прежде падение епископа тебя ни капли не волновало. Ты жаждала лишь вернуть братьев. Теперь они на свободе. Отдай Личу проклятое зеркало, сдай Бейлиону его последние крохи лет — и бегите на чужие берега. Разве не таков был твой замысел?
Он произнёс это текуче, безупречно ровным тоном. Истинная фальшь: столь нарочито безразличным голосом задают вопросы лишь тогда, когда ответ на них имеет сокрушительное значение.
— Таков. Но теперь всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу ту растерзанную девочку на камнях… братьев в смрадной яме… распоротую ногу Лори… — Она оборвала себя на полуслове. Сделала глубокий судорожный вдох. — Мне бы очень хотелось, чтобы мне было плевать на то, что он творит с Блэкбриджем. Я почти всю свою сознательную жизнь люто ненавидела этот город. Фейн окрестил его гноящимся нарывом на теле земли, и он, верно, прав… но это мой дом. Это мой гноящийся нарыв.
— Занимательное сравнение.
— Я хочу, чтобы Бен и Лори прожили долгую, счастливую жизнь. Были свободными людьми. Иначе ради чего я отдала собственную? Какой прок в жизни, если ты не делаешь с её помощью хоть каплю добра? — Она повернулась к нему всем телом.
Под его взглядом — открытым, терпеливым, неотрывным — слова хлынули из неё бурным, неудержимым камнепадом:
— Я честно пыталась оставаться равнодушной, ведь именно так мы жили всегда: Бен, Лори и я. Мы никого не впускали в свой мирок. Мы не могли позволить себе думать о том, что творим, приводя всех этих несчастных людей к проклятому зеркалу. Я внушила себе, будто ненавижу их всех. Твердила себе, что они жалкие, алчные глупцы. Что они сами накликали на себя беду. Быть может, так оно и есть… но стоило мне самой оказаться на краю гибели, как я побежала прямиком к тебе. Я назвала тебя лицемером, Кит… но ведь я сама ничем не лучше.
— Я наделала столько ошибок. Если бы мне удалось заставить этого ханжеского ублюдка-епископа пожалеть о том дне, когда его нога вообще ступила на мостовые этого города… быть может, тогда я наконец простила бы себя. — Дыхание перехватывало. — Ты сам сказал: сильные мира сего возвысились лишь потому, что пеклись исключительно о себе. Но, возможно, сила кроется и в том, чтобы переживать о чём-то за пределами собственной шкуры. Я добуду для Северина Лича это чёртово зеркало — и с его помощью докажу, что во Флориане Фейне нет ни крупицы святости. И я не покину Блэкбридж ни единой секундой раньше.
Она и сама не сознавала, насколько отчаянно жаждет этого. Не понимала, пока не высказала вслух.
Эда говорила, глядя на Кита невидящим взором, целиком погружённая в бушующий омут собственных мыслей, а он не проронил ни слова. Она моргнула, стряхивая морок, и вгляделась в его лицо.
Его зрачки чудовищно расширились — круглые, бездонные омуты чернил, поглотившие почти всё золотое сияние радужек, оставив лишь тонкий, трепещущий ободок пламени. В точности такой же взгляд обжёг её, когда они прятались в тенях под сводами «Лиры девы». Но на сей раз морок не скрывал ни пепельно-серой кожи, ни заострённых, подобных лезвиям ушей.
— Всякий раз, когда мне кажется, будто это невозможно, — медленно протянул Кит, — ты продолжаешь изумлять меня.
— Безумием и глупостью смертных?
— Твоей собственной отвагой.
Она вгляделась в черты его лица, ища следы привычной издёвки:
— Я не храбрая.
— Храбрая. — Он выглядел почти взбешённым собственной признательностью. Его взгляд жадно скользил по её лицу.
— Что ты станешь делать, когда наш Пакт будет исполнен? — Эда судорожно сглотнула: — Увижу… увижу ли я тебя когда-нибудь снова?
Он замер:
— А ты хотела бы меня видеть?
— Допустим, хотела бы.
Его взгляд опустился; лицо подёрнулось поволокой мыслей, лежавших за гранью её понимания.
— Я мог бы сказать, что не знаю. Но это было бы ложью. — Неуверенно, с едва уловимой робостью костяшки его пальцев мазнули по её руке — намеренное, выверенное прикосновение. Немой вопрос. Приглашение. У Эды перехватило дыхание. — Как только условия Пакта будут выполнены, меня ничто не удержит подле тебя. И всё же…
Его пальцы внезапно разомкнулись с отчаянной жадностью и кольцом сомкнулись на её запястье. Острые когти лишь легко оцарапали кожу, не причиняя боли, пока он притягивал её ладонь к своим губам. Он медленно поворачивал её руку то так, то этак, задержавшись взглядом на тонком розоватом шраме посреди ладони. Веки его отяжелели, полуприкрыв тёмные омуты глаз. Медленно, словно ежесекундно ожидая, что она отдёрнет руку, он склонился ниже и прижался к шраму невесомым поцелуем.
Внутри Эды хлынула обжигающая, дурманящая волна. Она едва смела дышать, панически боясь разрушить это хрупкое колдовство.
— Тогда скажи мне правду, — прошептала она. Неужели я дрожу?
— Правду?
Она кивнула.
Кит прикрыл глаза. Вновь коснулся губами затянувшегося пореза:
— Правда в том, что с той самой секунды, как ты вломилась в мой дом, я не могу думать ни о ком, кроме тебя.
Эда едва сдержала глухой стон. Кит сжал её пальцы крепче и заговорил торопливо, сбивчиво — словно прорвало плотину. Будто другого шанса высказаться судьба ему больше не подарит:
— Я мог бы признаться тебе, что всякий раз, когда ты берёшь меня за руку, я уже заранее проклинаю тот миг, когда ты её отпустишь. В том, что жажду внимать каждому твоему слову — даже когда ты несёшь полнейшую, несусветную чушь. Что я до безумия истосковался по твоему смеху. Что готов водить тебя по всем театрам мира, услаждать твои уши музыкой и показывать все сокровища искусств, если только это заставит тебя улыбаться так, как ты улыбалась в том балагане. — Он поднял на неё невыносимо серьёзный, тяжёлый взгляд: — Вели мне замолчать.
Сердце Эды пустилось в неистовую пляску. Чёрная прядь упала ему на лоб — пальцы нестерпимо зудели от желания убрать её прочь.
— Ты не всё сказал?
— Далеко не всё. И я не имею ни малейшего права говорить тебе это. Я украл твои годы. Ты должна презирать меня. Быть может, и презираешь. Но порой мне кажется, что в твоей душе нет ко мне ненависти вовсе. И это сводит меня с ума. — Кончик его гибкого хвоста собственнически обвил её щиколотку. Он приник губами к костяшкам её пальцев.
— А ты… вернул бы мне мои годы? Если бы мог?
— Да, — выдохнул он без малейшего колебания. — Из меня вышел паршивый демон, но я бы отдал тебе куда больше. Будь это в моих силах. — Он коснулся нежным поцелуем внутренней стороны её запястья. Затем прижался сильнее. И ещё раз — выше, поднимаясь по предплечью.
— Кит… — выдохнула Эда, задыхаясь. Она ждала, пока он поднимет глаза: — Не смей молчать. Продолжай.
Он замер как вкопанный. Прежде она лишь требовала, чтобы он заткнулся.
В следующее мгновение он с рыком притянул её к себе, пока она не оказалась почти у него на коленях.
— В чём ещё ты желаешь услышать мою исповедь? — пророкотал он, обжигая её лицо тяжёлым дыханием: — В том, как я ненавижу каждое мгновение, когда твои глаза смотрят не на меня? В том, как низко я готов пасть ниц, лишь бы вымолить ещё хоть одну жалкую кроху твоего внимания?
Кончик его носа скользнул по её щеке, очертил линию челюсти. Когда он запечатлел робкий, нерешительный поцелуй прямо под её ухом, Эда перестала дышать. Её оцепенение он принял за согласие — и прильнул снова, на сей раз жарко, приоткрыв рот. Между ног разлилась тугая, тягучая волна расплавленного жара. Пальцы Эды судорожно впились в его плечо.
— Я приму всё, что ты мне бросишь, — выдыхал он в бреду рваных поцелуев. — Твою злость, твоё отвращение, твоё презрение. Всё что угодно, кроме твоего равнодушия! В этом беда демонов: мы слишком блядски ненасытны.
Она запустила пальцы в его смоляные волосы и мягко, требовательно потянула. Кит послушно запрокинул голову. Он тяжело дышал, хотя она едва прикоснулась к нему; его глаза напоминали тлеющие древесные угли.
Эда робко коснулась озябшим кончиком носа его точёной челюсти — осторожная, разведывательная ласка. Из его горла вырвался звук, не имевший решительно ничего общего с протестом.
— А мою нежность… ты примешь? — шепнула она.
Не в силах противиться искушению, она опустила поцелуй на его горячую шею, чувствуя губами, как бешено и счастливо споткнулся его пульс.
В следующую секунду его губы накрыли её рот.
От неожиданности у неё вырвался судорожный вздох. Нетерпеливый напор его губ мгновенно перетёк в тягучее, обжигающее скольжение. Это не поддавалось никакому рассудку — редкое, греховное, ошеломительно прекрасное безумие. Он был так близко. И всё равно недостаточно. Поза казалась слегка неудобной, но эта мысль едва успела мелькнуть на задворках сознания, как он единым движением вздёрнул её прямо к себе на бёдра. Эда оседлала его колени, обвив руками его шею. Из его груди вырвался низкий, вибрирующий рокот чистого наслаждения.
Острые клыки игриво прикусили её нижнюю губу. Она не осталась в долгу и прикусила в ответ. Кит зарычал — гортанная дрожь отозвалась в её теле истомным восторженным стоном. Его когти зарылись в её кудри, в то время как вторая рука властно легла на поясницу, намертво прижимая её тело к себе. Словно он панически боялся, что она вот-вот опомнится и отпрянет.
Но Эда не собиралась никуда уходить. Её кожа пылала в каждом месте, где её касались его пальцы, и этого жара было мало. То, как жадно его губы сминали её рот, рождало столь невыносимое, ноющее вожделение, что ей казалось, будто она испустит дух прямо здесь, на этой каменной плите. Оторвавшись от его ненасытных губ, она принялась покрывать поцелуями кончик его острого уха. Кит судорожно содрогнулся всем телом. Она повторила ласку, на сей раз легко оцарапав хрящ зубами. Он в наказание ощутимо прикусил её челюсть, после чего тут же успокоил укушенное место влажным прикосновением горячего языка. Эда шумно охнула. Он отвёл подбородком её лицо и осыпал шею дорожкой мокрых, обжигающих поцелуев.
— Это… — она с трудом пыталась собрать в кулак рассыпающиеся мысли. — Это самый долгий срок за всё время, что ты молчишь.
— Предпочитаешь, чтобы я продолжал говорить? — Он медленно провёл клыками вдоль её ключицы, едва-едва не прокусив кожу.
— Смотря что ты скажешь.
— М-м. На чём я там остановился? — Ладонь Кита опустилась ниже, собственнически накрыв её ягодицу. Он единым рывком прижал её бёдра к отчётливому, каменному средоточию своего возбуждения: — Желаешь услышать обо всех тех бесчисленных способах, коими я раздевал тебя в своих мыслях? — Он скользнул поцелуями вверх, к самой мочке её уха: — О том, как я лежал без сна ночи напролёт, изнывая от каменного стояка лишь при одной глупой мысли об изгибе твоей талии?
— Похабник, — прошептала она в полузабытьи.
— Судя по всему, — так же шёпотом отозвался он. И снова поцеловал её.
Рассудок Эды окончательно покинул тело. Не в силах совладать с собой, она подалась бёдрами навстречу, жаждая большего трения. Из его груди вырвался порочный, хриплый стон. Рука Кита нырнула под её рубаху, обжигая кожу ладонью вдоль всего позвоночника. Ощущение его обнажённых пальцев на её живой плоти не походило ни на что, пережитое ею прежде. Как простое касание могло приблизить далёкие звёзды так близко к земле?
С Уаймондом никогда не было ничего подобного.
Дрожащие пальцы Эды судорожно вцепились в ткань его колета. Ещё, — умолял каждый её поцелуй, и Кит отвечал на эту мольбу с неукротимой страстью. Он впивался в её губы снова и снова, не вынося даже секундной разлуки. В конце концов он откинулся спиной назад, увлекая её за собой на гранит и ни на мгновение не прерывая поцелуя. Его когти сладко покалывали её бёдра сквозь штаны.
Когда их губы наконец разомкнулись, он лежал навзничь на холодном камне, глядя на неё снизу вверх опасными, бездонно-тёмными глазами. Словно вся необоримая власть принадлежала ей, а не ему.
Эда уже подалась вперёд, готовая поцеловать его снова, когда из темноты чащи донёсся громкий, протяжный крик совы. Внезапно она снова увидела качающиеся на ветру верхушки деревьев, багровые отсветы далёких костров — и вспомнила, где они находятся.
Что мы творим?
Она застыла, уперев ладони в его твёрдую грудь.
Кит тут же приподнялся на локтях. Его человеческий морок послушно скользнул на лицо — будто он решил, что в смертном обличье понравится ей больше:
— Что случилось?
От его хриплого, севшего голоса вдоль её спины пробежали мурашки. Он наверняка почувствовал эту дрожь: его губы просительно коснулись её щеки. Останься, — шептала эта ласка. Останься со мной. Не уходи.
— Мне нужно знать, — выдохнула она еле слышно. — Ты намерен помогать мне после того, как мы добудем зеркало? Пока с епископом не будет покончено? Ты…
…останешься?
Она не осмелилась вымолвить это вслух. Какое будущее вообще могло ждать их двоих? Ей осталось от силы несколько жалких лет. И виновен в этом был он сам.
Тебе ведь всегда нравилось совершать чудовищные ошибки, — глумливо осклабился в голове смоляной голос. И эта, пожалуй, станет самой гибельной из всех.
Тёмная тень набежала на лицо Кита, сведя брови к переносице. Щёки и губы его всё ещё пылали багровым жаром. Она уже приготовилась услышать отповедь: слова о том, что для него это была лишь мимолётная интрижка от скуки, пока Пакт не расторгнут и он не волен уйти восвояси. Однако руки его сомкнулись вокруг её талии крепче. Он снова поцеловал её в щёку:
— Я останусь, если ты этого пожелаешь, дорогая. Ты слишком… забавное развлечение.
Вряд ли причина крылась лишь в том, что она его «развлекала», подумала Эда, но всё же с трудом подавила рвущийся из груди вздох облегчения:
— Более забавное, чем обитель Священных сестёр? Помнится, ты грозился изучить содержимое их панталон…
— Наглая дрянь, — он шутливо прикусил её подбородок. — Мне следовало бы сбросить тебя с этой проклятой каменюки.
— Как сбросил меня в реку?
— К слову о реке: твоя мокрая одежда тогда столь восхитительно облепила твоё…
Она прижала пальцы к его губам. Он тут же принялся легонько покусывать её подушечки.
— Нам пора возвращаться, пока братья не пошли прочёсывать лес.
Кит помог ей подняться на ноги с неприкрытой неохотой, весьма скверно скрывая обиженную мину. Когда они спустились к кромке берега, остановившись в паре шагов от света иллюминаторов «Орианы», Эда решила прогнать эту обиду последним поцелуем.
Он судорожно прижал её к себе. Улыбаясь, она упёрлась ладонями ему в грудь, удерживая расстояние:
— А теперь наступает та часть, где ты с непревзойдённой галантностью позволяешь мне удалиться в мою опочивальню.
— Я-то наивно полагал, будто сейчас наступит та часть, где ты позволишь мне овладеть тобой прямо на этом травянистом берегу.
Эда до крови прикусила губу:
— Доброй ночи, Кит’рат.
Она заставила себя не оборачиваться, пока скрывалась в полумраке каюты. Но кожей отчётливо чувствовала его немигающий, прожигающий взгляд на своей спине.