Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 26

Когда Эда наконец осмелилась остановиться в узком, глухом простенке между домами, Кит камнем спикировал вниз и сменил облик. Ей даже не требовалось оборачиваться: она успела до мелочей изучить этот тихий, призрачный вздох, предвещавший превращение.
— Эда.
Она не повернула головы. Вместо этого её взгляд прикипел к трактиру на противоположной стороне улицы. Под светом факелов надсадно гоготали и пихались подвыпившие мужики. Встрёпанная служанка вынесла на подносе две объёмистые кружки, с привычной лёгкостью пропуская мимо ушей сальные присвисты. Прежде Эда всегда взирала на подобные картины с брезгливым презрением. Вкалывать до седьмого пота ради звонкой монеты лишь затем, чтобы спустить её в кабаке, казалось ей верхом глупости и безнадёжной тоски. Теперь она понимала. Жизнь была непомерно тяжела. А для тех, кто не мог позволить себе утончённых утех, хмельной угар служил вполне сносным подобием счастья.
По крайней мере, дешёвый эль был по карману каждому.
— А демоны умеют напиваться?
— Эда.
— Ваше отродье, надо полагать, глушит пойло почище разбавленной браги. Ты когда-нибудь…
Он намертво перехватил её за запястье и рывком развернул к себе. В темноте Кит казался лишь парой горящих глаз, но взгляд этот обжигал насквозь. Его ладони властно легли на её лицо.
У Эды пересохло во рту.
— Кто тебя ударил?
Голос Кита прозвучал глухо и леденяще, точно скованное зимним льдом озеро. Большой палец огладил багровеющую щёку; тонкие губы хищно дрогнули, словно он жаждал впиться кому-то в глотку. Ей казалось, будто она уже видела его в ярости, но лишь сейчас поняла: до сей поры она не ведала подлинного гнева демона. Он был смертельно, неестественно неподвижен.
— Его имя рифмуется со словом «хрен».
Пальцы на её скуле нервно дрогнули:
— Рассказывай. Всё до единого слова, — потребовал он после короткой паузы. — Я вернулся и застал лишь исчадий, рвущих людей епископа в клочья. Что он тебе сказал? И что сказал Бейлион?
Эда угрюмо насупилась:
— Ты ведь был там.
— Ты злишься.
— С чего бы это?
— С того, что я не кинулся тебя спасать.
— Меня не требовалось спасать.
— Оно и видно. Поистине виртуозно: взять и заболтать Тенелль, выскользнув из её лап.
— А если бы не сработало?
Ты бы спас меня тогда?
Тишина в ответ повисла оглушительной тяжестью. Эда отчаянно боролась со вспыхнувшим чувством унизительного стыда. Неужели он жалеет её? Принял за трепетную дурочку, изнывающую в ожидании своего рыцаря? Ни один из них решительно не подходил на эти роли, и она ни за что на свете не станет подавать виду, раз уж Киту до неё нет дела.
Глупо было ожидать, что он поставит её жизнь выше собственной шкуры. Но от этого понимания на душе ни капли не становилось легче.
— Я всё понимаю. Ты боишься показаться на глаза брату, да и с какой стати тебе лезть на рожон? Ты ничем мне не обязан. — Она отвела взгляд: — Я просто… не была уверена, вернёшься ли ты вообще.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он подал голос — нерешительно, непривычно тихо:
— Я пошёл к Абеляру, как мы и договаривались. Он отправил гонца к Тенелль. Я проследил за мальчишкой, дабы убедиться, что весть дойдёт до рук. Но его развернули у самых ворот: командир уже выступила с отрядом Клинков. Я сию же секунду полетел в сады, но там уже вовсю кипела резня между стражей и исчадиями. И Бейлион стоял посреди поляны. Я счёл за благо… — Он осёкся. Костяшка его пальца осторожно коснулась её плеча — робко, словно протянутая ладонь к пугливой бродячей собаке: — Я не бросал тебя. И никогда бы не бросил.
Между ними больше не было связующего Пакта, а любые клятвы Кита держались лишь на его собственном капризе. Но, быть может, это не имело значения. Сам факт того, что он здесь, уже превыше всего, на что я смела надеяться.
Эда выдавила слабую, вымученную улыбку:
— Твоё рубиновое кольцо сослужило добрую службу. Никто даже не почуял твоего присутствия. Жаль только, у тебя нет запасного: я потеряла свой плащ.
Кит придвинулся вплотную, заслонив собой весь мир:
— Рассказывай, что произошло.
Эда поведала обо всём: как епископ подловил её, глумился, ударил по лицу. Лицо Кита исказилось такой первобытной, кровожадной угрозой, что у неё мороз продрал по коже. Затем она описала явление мистера Ночи и его согласие дать семье Шоу последний шанс расплатиться по долгам.
— Он обмолвился, будто чует твой запах на мне. У всех демонов настолько чуткое обоняние?
Ноздри Кита хищно раздулись. Воздух вокруг него угрожающе задрожал:
— У большинства.
— Он действительно настолько могущественен? Потому ты не смеешь выйти против него лицом к лицу?
— В юности мне ни разу не удавалось одолеть его. — Губы демона сжались в бледную нить.
— Но ты ведь давно вырос.
— И ради чего прикажешь рисковать головой? Ради чего? Мне плевать на герцогство.
Эда до крови прикусила щёку изнутри:
— Полагаю, ты прав. Смысла мало, если тебе не за что сражаться.
Он впился в неё немигающим взглядом.
Эда опустила глаза, теребя пальцами край шерстяной накидки. Смертельная усталость навалилась свинцом:
— Нам пора возвращаться. Путь предстоит неблизкий, а конское обличье слишком приметно для ночных улиц.
Кит тряхнул головой, сбрасывая оцепенение:
— К чёрту всё. Ты с ног валишься. Заночуем здесь.
Она недоумённо захлопала ресницами, озираясь по сторонам:
— Прямо здесь?
— Ну разумеется, прямо в канаве на мостовой! Нет, конечно, бестолковая ты язычница. Я найду нам приличное пристанище. Давно пора перебраться в нормальные покои: мои волосы решительно отказываются лежать как надо, если я сплю без шёлковых подушек.
— Какое беспримерное мужество.
— А то. Идём, присмотрим что-нибудь с витрины.
Под выражением «присмотреть с витрины» Кит, как выяснилось, имел в виду самое буквальное значение.
Эда стояла на мостовой, пока её демонический спутник виртуозно карабкался по водосточным трубам, перемахивал через скаты крыш и без тени стыда заглядывал в чужие окна. Она с трудом представляла, что вообще можно разглядеть сквозь мутное бутылочное стекло и промасленную бумагу, но когда Кит с неподдельным восторгом шепнул сверху, что в одной из спален молодая парочка самозабвенно трахается, пришлось признать: зрение его не подводило.
Сил на возмущение у неё не осталось вовсе. Тело отяжелело, налившись чугуном, словно промокшее под ливнем пальто. Колени нестерпимо ныли после падения на гравий. Саднила разбитая щека, горели выдранные Фейном волосы. Если Кит вознамерился вломиться в пустующий дом — ей было уже глубоко плевать. Незаконное проникновение станет лишь очередной мелкой каплей в бездонном омуте её грехов.
Он бесшумно спрыгнул рядом с ней, самодовольно ухмыляясь:
— Этот сгодится.
Она запрокинула голову, оценивая двухэтажный особняк: строгие щипцовые крыши, благородные створчатые окна с переплётами. Здесь, на самой границе меж Каннингтоном и соседним Миллстедом, улицы пестрели ухоженными домами зажиточных ремесленников и купеческими лавками, рассчитанными на богатую публику. Достаток без кричащей роскоши внутреннего круга знати, но и без трущобной тесноты.
Кит, разумеется, выбрал самый роскошный дом на всей улице. Перед фасадом зеленел крошечный мощёный дворик, а плетистая жимолость карабкалась по стене к резному деревянному балкону второго этажа. Эда безропотно позволила подхватить себя на руки: один нечеловечески высокий прыжок — и они оказались на балконе, где двустворчатые двери уже были взломаны и приоткрыты.
Внутри царила та же безудержная роскошь, что и в прежней холостяцкой берлоге Кита — разве что хлама было в разы меньше. Дорогие ракешийские ковры, расписные тканые шпалеры на стенах. Глубокий очаг с литыми чугунными заслонками под массивной кабаньей головой. И резной арбалет ручной работы, горделиво занимавший почётное место над дубовой притолокой.
Они стояли в хозяйской опочивальне. Судя по тонкому слою пыли, укрывавшему расшитые кресла и ореховый комод, хозяева покинули дом довольно давно:
— Здесь действительно никого нет?
— Ни единой души. Я бы услышал их дыхание. Должно быть, хозяин увёз всю челядь в загородное поместье: нынче как раз сезон охоты на оленей.
Поразительные познания Кита о мире смертных не переставали изумлять её. Сама Эда не имела ни малейшего понятия о благородных забавах и о том, как господа коротают праздные дни.
Она провела ладонью по покрывалу кровати. Ложе было великолепным: массивные резные столбы из морёного дуба винтом уходили под самый балдахин. Пышные подушки и одеяло переливались оттенками бронзы и лесного мха, а по ткани струился вышитый узор: свора гончих, преследующая лисицу по цветущему лугу, с разинутыми в голодном оскале пастями.
Эда невольно поёжилась:
— И… это единственная постель?
— Не бойся. У меня нет коварного умысла подбираться к тебе под бочок среди ночи. — Он выдержал многозначительную паузу: — Если, конечно, ты сама об этом не попросишь.
И что бы ты сделал, — мелькнуло в голове, — скажи я «да»?
— Но где же тогда ты…
— В подобных особняках непременно есть коморка для прислуги — если только здешние господа не заставляют челядь спать в погребе или кладовке. В последнем случае мне придётся вызвать тебя на дуэль за право занять эту перину. Мои волосы и без того натерпелись лишений.
Эда потёрла запястье. Призрачная боль от врезавшихся в кожу верёвок всё ещё давала о себе знать.
— Ты можешь… ничего, если ты останешься здесь? — Она поморщилась, устыдившись собственной слабости, и сделала вид, будто с предельным вниманием разглядывает узор на покрывале. С той самой ночи, когда её жизнь полетела в бездну, она находила хоть какой-то покой лишь на «Ориане» — в тесном, уютном тепле каюты, под боком у Робин и Старого Ублюдка. Ей нестерпимо не хотелось оставаться одной в этом огромном, тёмном чужом доме. — Ты, конечно, не обязан…
— Я останусь.
Она вздрогнула и обернулась, поражённая тем, что он стоит прямо за её спиной:
— Ох. Ну ладно. Ты можешь… мы можем лечь вместе. Но только, — она выразительно ткнула пальцем в его лицо, озарившееся лукавым торжеством, — если ты останешься поверх одеяла.
— Какая скука.
Эда принялась готовиться ко сну, пока Кит деловито разжигал остывший очаг. Вскоре занялось пламя, отбрасывая на стены пляшущие тёплые блики. Она была перепачкана дорожной грязью, волосы сбились в буйные колтуны, но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения. Усталость навалилась неподъёмным мельничным жерновом. Эда лишь стянула сапоги, сняла шерстяной плащ — тот самый, что купил ей Кит, — и, похлопав ладонью по запылённому покрывалу, протянула накидку ему:
— Если вдруг замёрзнешь.
Он окинул плащ взглядом, полным немого изумления, и в уголках его глаз залегли тёплые озорные морщинки:
— Я же демон, дорогая. В моих жилах бушует жар.
— А-а. Точно.
Эда скользнула под пуховое одеяло и натянула его до самого носа, сгорая от неловкости. Кит взял плащ и с непривычной, обезоруживающей нежностью укрыл им её озябшие ноги. А затем с размаху плюхнулся на матрас, заставив её подскочить на пружинах.
— Осторожнее!
— Что такое?
— Ты же сломаешь постель!
— Уверен, она рассчитана на куда более бурные и яростные подвиги.
Быть может, сказывалось смертельное истощение. А быть может, дело было в том, что его похотливые шуточки странным образом дарили ей долгожданный покой. Как бы то ни было, Эда сперва тихо хмыкнула, а в следующую секунду уже зашлась искренним, безудержным смехом. Она уткнулась лицом в подушку, вздрагивая всем телом от накатившего веселья.
— Понравилось, значит? — Он навис над ней и стащил одеяло с её лица, любуясь зардевшимися щеками: — А как тебе такое: ты когда-нибудь задумывалась о том, свидетелем скольких непотребств пала смертью храбрых та несчастная кабанья морда на стене? Ты только представь! Ты беззаботно роешься пятаком в лесной грязи, никого не трогаешь, как вдруг какой-то хрен стреляет в тебя и вешает твою башку на стену — и теперь ты вынужден изо дня в день наблюдать, как бледный охотник с крошечным членом безуспешно пытается ублажить свою пассию…
Эда взвизгнула и спрятала пылающее лицо в ладонях, задыхаясь от смеха:
— Перестань! С чего… с чего ты вообще взял, что у него крошечный…
— Дорогая, умоляю. Ты видела размеры того арбалета у входа? — Он зашептал с убийственной, гробовой серьёзностью: — Этот мужлан явно что-то компенсирует.
Эда хохотала до тех пор, пока из глаз не брызнули слёзы. Кит довольно фыркал рядом. Постепенно приступ смеха угас, и они затихли бок о бок; лёгкая, безмятежная тишина опустилась на постель подобно первому зимнему снегу. Она разглядывала дубовые балки под потолком. Мерный треск огня в очаге и исходящий от Кита дурманящий запах озона и грозы быстро убаюкивали, увлекая в сонную дрёму.
Вслепую, повинуясь безотчётному порыву, Эда нащупала ладонь Кита. И услышала, как он едва слышно, изумлённо перевёл дыхание.
Его длинные пальцы властно переплелись с её пальцами — крепко, собственнически жадно:
— Спи.
Она честно попыталась. Минуты этак две.
— Кит, — позвала она шёпотом.
— Эда.
— Скажи мне, что значит мир’хан.
Его дыхание оборвалось. Ей показалось, что он так и оставит вопрос без ответа, но мгновение спустя он всё же глухо вымолвил:
— Это… ласковое обращение.
— Из тех, какими называют родных или друзей?
Осторожнее.
— Нет. Это… — Он осёкся на полуслове и судорожно сглотнул: — Не забивай себе голову. Засыпай, дорогая.
С его горячей ладонью, согревающей её пальцы, провалиться в сон оказалось так же легко, как дышать.