Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 27

Эда уже не помнила, когда ей в последний раз выпадала роскошь просыпаться столь легко и естественно. Тело окутывало блаженное, ленивое тепло. Скудный дневной свет, цедившийся сквозь рамы, так живо напомнил её собственную спальню в старом доме, что на миг почудилось: она по-прежнему там. Вот-вот Бен позовёт её к завтраку или неуклюжие, тяжёлые шаги Лори сотрясут доски пола за дверью.
Но стоило проморгаться, как с каминной полки на неё воззрилась чудовищная щетинистая морда вепря. Всё пережитое хлынуло обратно удушливой волной: перекошенное яростью лицо епископа, исчадия с их жуткими, выпученными бельмами. Шелковистый шёпот мистера Ночи у самых волос:
«От тебя за версту разит им».
Кит.
Эда наконец поняла, откуда исходит этот согревающий жар. За ночь сильная рука обвила её талию, отделённая от её тела лишь тонким полотном простыни. Она лежала прижатой спиной к его широкой горячей груди.
Эда едва заметно шевельнулась. Кит недовольно заворчал сквозь сон. Уткнувшись носом в ложбинку за её ухом, он притянул её к себе ещё крепче. Вдоль рук Эды побежали крупные мурашки. Он всё ещё спит. Ей ещё ни разу не доводилось видеть его спящим.
Затаив дыхание, она осторожно повернула голову.
Брови Кита дрогнули от её движения, но он не проснулся. Витой рог глубоко вмялся в пуховую подушку. Смоляные шелковистые волосы разметались в сладостном беспорядке; чётко очерченные губы были самую малость приоткрыты, и сквозь них белел острый кончик клыка. Длинные тёмные ресницы мелко вздрагивали.
Во сне, лишённый всякого напускного лоска, Кит казался сокрушительно красив. Без привычной наглой ухмылки и лукавого прищура, за которыми он прятался от мира, перед ней лежал просто молодой мужчина — столь юный, что сквозь его черты явственно проглядывал мальчишка, которым он был когда-то. Ни когти, ни хвост не могли этого скрыть.
Он, должно быть, вымотался ничуть не меньше её самой, пусть и вовек не признал бы подобной слабости вслух. Вряд ли он имел обыкновение спать в присутствии чужаков. Но сейчас он спал.
— Прекрати пялиться на меня, бестолочь, — вдруг невнятно пробормотал Кит.
Эда испуганно вздрогнула:
— Я не пялилась!
— Пялилась.
Она сердито фыркнула и попыталась высвободиться из его хватки. Он не позволил.
Они лежали нос к носу, когда один полыхнувший огнём глаз лениво приоткрылся, и зрачок в нём хищно расширился:
— За подобное бесстыдное подглядывание у нас сажают к позорному столбу. В основном всяких похотливых извращенцев.
От его хриплого со сна голоса внизу живота разлился тягучий, дурманящий жар. Эда с трудом сглотнула:
— Уж чья бы корова мычала! А это ты как прикажешь называть? — Она выразительно ткнула пальцем в его руку, сковавшую её поперёк талии подобно стальному обручу.
— Ты потребовала, чтобы я оставался поверх одеяла. Условия договора соблюдены в точности.
— Как это по-демонически.
— М-м. — Он лениво моргнул: — Имеются возражения?
— Против столь вопиющей фамильярности? Следовало бы возразить.
— Как это по-человечески. — Его нос коснулся её носа. Эда сладко вздрогнула всем телом.
Её внезапно резанула мысль о том, насколько домашней, до боли супружеской казалась эта сцена. Когда мягкий утренний свет заливал стрельчатые переплёты окон, а снаружи звенели птичьи трели, было так легко обмануться. Эда позволила себе отдаться этой хрупкой грёзе: представить, будто этот богатый дом принадлежит ей, будто она просыпается в собственной постели рядом с мужчиной, который искренне любит её. С мужем, быть может.
Прежде она никогда всерьёз не задумывалась о замужестве. Всегда считала его недосягаемой роскошью — если вообще испытывала в нём нужду. Разве брак не был очередным Пактом, заурядной сделкой купли-продажи? Обещание защиты в обмен на ведение очага и рождение детей, союз кошельков и родовых связей. Ей претила сама мысль о том, чтобы снова связать себя по рукам и ногам долгами перед кем бы то ни было.
Удивительно, но здесь, в сонной предрассветной неге, эта мысль вдруг обрела щемящее, сладкое очарование. Она вгляделась в светящиеся глаза Кита. Связать себя узами ради любви, а не из первобытного страха… пожалуй, это было бы вовсе не так уж дурно.
Взгляд Эды споткнулся об его обломанный рог.
Её племя и его порода во многом походили друг на друга, но пропасть между ними было не перешагнуть. Робин ведь предупреждала её об этом. Способны ли демоны любить так, как любят смертные? Не ради плотских утех, не из коварного расчёта или ненасытного тщеславия, а просто потому, что сердце разрывается от этой немой потребности. Любить наперекор всякому рассудку и здравому смыслу — для них это наверняка сочли бы величайшей из слабостей.
Хватка Кита медленно ослабла. Рука соскользнула с её талии. Между двумя ударами сердца черты его лица подёрнулись дымкой, и он вновь стал смертным — вплоть до обычных, человеческих глаз. Он сел на постели и запустил пятерню в растрёпанные волосы.
Эда нахмурилась. Неужели её пристальный взгляд задел его? Она уже не раз видела его подлинный лик и знала его слишком хорошо, чтобы испытывать страх.
Если только он прячется не от меня.
Догадка обожгла своей очевидностью. Его неистовое желание показать ей театр; его съёмное жильё, доверху набитое картинами, шелками и диковинными безделушками. Выражение его лица, когда он заворожённо смотрел на закат над Блэкбриджем… Эда вспомнила их давний разговор, когда они только впервые выбрались в город. Он вскользь обмолвился о том, каким спасением людской мир служил для него в детстве. «Я бродил по грязным человеческим улицам и притворялся». Теперь смысл этих слов открылся с беспощадной ясностью.
Кит отчаянно жаждал быть человеком — признавал он это сам или нет.
Он прятался от самого себя.
— Полагаю, пора подкрепиться, — он легко поднялся на ноги, и вся его задумчивость слетела без следа: — Вам, смертным, ведь положено непрерывно набивать брюхо, не так ли?
Эда не отрывала от него глаз. Вся эта неземная, колдовская красота, всё это могущество… неужели они и впрямь ничего не значили для него?
— Должно быть. Который час?
— Далеко за полдень.
— Ох. Я и вправду зверски голодна.
— Ещё бы, бедняжка.
Кит отправился на поиски съестного, а она принялась исследовать комнату в надежде разжиться гребнем для волос. В комоде не нашлось ничего, кроме саше с сушёной лавандой да склянки с дурманящим розмариновым маслом. Зато за филигранной резной ширмой обнаружилась круглая лохань, и сердце Эды забилось от чистого восторга. Ей до дрожи хотелось смыть с себя въевшуюся копоть. Настоящей ванны она в жизни не принимала: оловянный таз да мокрая тряпка — вот и все её прежние омовения. А здесь стояла настоящая дубовая купель со стопкой чистого холста рядом!
Она вихрем пронеслась по комнатам второго этажа. В людской обнаружились два пузатых медных ведра и простой роговой гребень. Сияя от добычи, Эда принялась заново раздувать огонь в очаге. Какое же это было неземное облегчение — занять руки простой, привычной домашней работой! Ей ни на секунду не хотелось вспоминать о том, что творится за стенами этого особняка. Здесь, у горящих поленьев, можно было легко притвориться, будто внешнего мира не существует вовсе.
К тому мигу, когда Кит вернулся с узлом провизии под мышкой, в очаге уже весело плясало жаркое пламя. Он с недоумением воззрился на неё, когда она подхватила вёдра:
— Это что, какая-то ролевая игра в услужливую горничную?
— Помолчи, — беззлобно цыкнула она. — Я собираюсь принять ванну. И нет, тебя туда не приглашали.
— Даже после того, как я добыл вот это? — Он развернул льняное полотно прямо на ковре. Внутри оказались каравай свежего хлеба, головка сыра, спелый инжир и пара румяных яблок. Завершала пиршество пузатая бутылочка десертного вина.
Эда так и замерла с открытым ртом:
— Откуда это у тебя? В погребе этого дома свежей снеди быть не могло!
— У соседей позаимствовал. Кухонная дверь на заднем дворе была не заперта.
— Ты украл её?! Тебя же могли заметить!
— Они видели кота. И с криками выставили меня вон через парадный вход. Я лишь сделал крюк и прихватил пару припасов с собой. С этих зажравшихся богатеев не убудет.
Эда с запоздалым раскаянием поняла, что в его невыносимом самодовольстве есть немалая доля её собственной вины. Нужно срочно прекращать открывать рот от восторга при каждом его фокусе. А то кто знает, на что ещё он решится?
Она нарочито тяжело вздохнула, показательно перехватив вёдра обеими руками:
— Весьма похвальное усердие. Во дворе ведь есть колодец? Мне нужно натаскать воды для купели. Правда, они такие тяжёлые, что это займёт у меня целую вечность…
— Ой, умоляю. Я тебе не демонический служка на побегушках, готовый стелиться по земле, лишь бы спасти твои тщедушные ручонки от лишней работы.
— И ты действительно заставишь меня таскать их самой? — Она лукаво понизила голос до вкрадчивого шёпота: — Чем быстрее я наполню лохань, тем быстрее смогу вымыться.
Кит буравил её свирепым взглядом, уперев руку в бок. Затем сдавленно зашипел сквозь зубы и буквально вырвал вёдра у неё из пальцев:
— Я сделаю это исключительно потому, что сам так решил, уяснила? Мне просто больно смотреть, как ты запнёшься и зальёшь помоями столь безупречный паркет.
Эда послушно кивнула.
Кит удалился с недовольным ворчанием. С вёдрами он управился в два счёта, отыскав у колодца ещё одну объёмистую лохань. Оставив воду греться у огня, они устроились прямо на пушистом ковре перед очагом, чтобы поесть. Демон лениво грыз сочное яблоко, в то время как Эда буквально сметала кусок за куском. В груди разливалось обжигающее, пьянящее тепло, пока она смотрела, как он возлежит на локте среди расписных шелков, подобно восточному принцу. Кит по привычке язвил, насмехаясь над её пещерными манерами за столом и неслыханной наглостью, с которой она приспособила древнее могущественное создание под посыльного, но в этих поддёвках не было ни капли злобы. В его голосе сквозила неприкрытая нежность.
Он придвинул к ней последний оставшийся инжир.
И разлившееся внутри неё тепло затопило душу без остатка.
Вопреки столь желанной передышке от жестокой яви, мысли Эды неотвратимо возвращались к Тенелль и Конклаву клириков.
— Если разбить зеркало Лича, мистер Ночь окажется заперт здесь, — задумчиво протянула она. — Разве не так?
— По крайней мере, на какое-то время. Ходят смутные толки, будто за пределами наших земель ещё сохранились Врата, не прибранные к рукам ни одним из эрцгерцогов. Но это лишь пересуды. Будь Врата столь доступной добычей, смею заверить: мои сородичи давно бы вынюхали каждый осколок. — Он лениво повертел огрызок яблока за черешок: — Бейлион вполне может пуститься в эти поиски. А коли потерпит неудачу — попытается пробиться через точку перехода.
— Точку перехода?
— Природные бреши в ткани мироздания, где завеса меж нашими мирами истончается до предела. Поговаривают, сквозь них можно просочиться на ту сторону, если хватит воли и сил.
Эда прикусила губу:
— Вроде горных хребтов к северу от Донмута… Там ведь когда-то вырубали обсидиан для сотворения Врат, но ныне рудники давно пусты.
— Мой народ знает об этих землях. Вот только древнее колдовство, потребное для ковки Врат, куда более призрачно. Оно сгинуло без следа вместе с вашими предками-язычниками. — Глаза его лукаво блеснули: — Среди моих сородичей до сих пор пылает глухая обида на то, что в этом искусстве смертные оставили нас далеко позади.
В его голосе не слышалось ни крупицы уязвлённого самолюбия — он, скорее всего, находил эту историческую иронию уморительно забавной. А вот мистер Ночь, готова была поспорить Эда, вряд ли разделял подобное веселье.
— Допустим, мы уничтожим зеркало Лича. Но если и зеркало Бейлиона обратится в прах, а сам он застрянет здесь навечно — разве это благо? Оставить его бродить среди нас, точно лисицу, запертую в тесном курятнике?
Лицо Кита потемнело:
— В бешенство он придёт несусветное, к гадалке не ходи. И я искренне не завидую любому, кто подвернётся ему под горячую руку. Но чем меньше Врат остаётся на белом свете, тем меньше мощи он способен черпать из недр Инфернуса. Демон, наглухо отсечённый от колдовских жил родного мира, неизбежно хиреет и слабеет. Противостоять ему станет куда проще.
Эда подобралась, выпрямив спину:
— Но ведь это значит, что слабость коснётся и тебя.
Он лишь небрежно передёрнул плечами.
— И тебе ни капли не жаль остаться здесь отрезанным от дома — лишённым прежнего могущества?
— Я и без того останусь неизмеримо опаснее любого из вас, смертных, — усмехнулся он с показным высокомерием.
Эда принялась задумчиво перекатывать крошки хлеба кончиком пальца. Поглядела на него исподлобья, сквозь густые ресницы:
— Ты останешься, чтобы помочь мне? Без плаща я вряд ли сумею безнаказанно шнырять под самым носом у Лича.
Бровь его едва заметно дрогнула. Когда он заговорил, голос прозвучал обманчиво легко:
— Ты хочешь, чтобы я остался?
Эда с трудом сглотнула:
— Да.
— В таком случае я останусь. — Прежде чем она успела поразиться тому, с какой пугающей лёгкостью он согласился — словно одного её робкого желания было более чем достаточно, чтобы демон бросил весь мир к её ногам, — Кит повернулся к ней всем корпусом: — Ты ведь понимаешь, что вовсе не обязана лезть в это пекло? Позволь брату отдать положенные десять лет. Забудь о Бейлионе, плюнь на Фейна. Вы могли бы уплыть за море, как ты сама мечтала. — Он приподнялся на локте, и в глазах его вспыхнул неудержимый мальчишеский азарт: — Тебе ведь пришлись по душе «Виола и виконт», разве нет? В Форизии выстроен театр «Орбита» — величайшие подмостки под этим солнцем! Там играют лишь самые прославленные лицедеи на фоне декораций неописуемой роскоши. А на континенте кочует бродячий цирк, где дрессированные звери пляшут на задних лапах в точности как люди! В песках же Ракеша раскинулись базары на десять миль окрест — говорят, там продают диковинных птиц, несущих рубиновые яйца и поющих часами напролёт без устали! Мы могли бы увидеть всё это своими глазами, Эда. Всё, куда бы ты ни пожелала отправиться.
Его глаза вновь полыхнули ослепительным расплавленным янтарём — быть может, он и сам не отдавал себе отчёта в этом мимолётном превращении: горячая лава поверх стылой земли. На его сокрушительно красивом лице читалось то же пьянящее видение, что встало перед её мысленным взором: пленительное, сияющее будущее, где весь подлунный мир расстилался у их ног, осыпанный золотом и искрами звёзд.
Несбыточная сказка.
— Прекрасная мечта, ничего не скажешь, — смогла лишь выдавить она, чувствуя, как сжалось сердце.
Быть может, тебе и впрямь было бы любо беспечно промотать пару-тройку лет у меня под боком. Подозреваю, для тебя они — лишь мимолётная капля в безбрежном океане вечности. Но останешься ли ты рядом, когда мой срок подойдёт к концу? Пробудешь ли со мной до самого последнего вздоха? Или сбежишь прочь задолго до того, как придётся воочию узреть плоды заключённого тобой Пакта?
Его сияющее лицо слегка дрогнуло от её холодной сдержанности. Избегая встречаться с ним взглядом, Эда поднялась и взялась за дужку ведра, с облегчением убедившись, что вода у очага успела как следует прогреться. Молчание повисло в комнате невыносимо громким, давящим набатом. Отчаянно стремясь заглушить эту тишину, она принялась нарочито шумно переливать первую порцию в деревянную лохань. Расправила льняные простыни, плеснула ещё.
Кит слишком легко забывал о том, насколько хрупка и скоротечна смертная жизнь — включая её собственную. Я ему не комнатная зверушка, с которой можно забавляться, пока не наскучит. Куда лучше не позволять ему упиваться этими радужными грёзами. Пусть лучше он разочаруется в ней прямо сейчас и уберётся восвояси, прежде чем горечь неминуемой утраты искалечит её душу без права на исцеление.
Прежде чем она окончательно и бесповоротно влюбится в несбыточную мечту.
Эда щедро рассыпала по поверхности воды сушёные бутоны из лавандового мешочка. Разложила на табурете выпрошенные у судьбы кусок мыла, роговой гребень и розмариновое масло, после чего осторожно опустилась в благоухающую купель. Вода была умеренно тёплой и едва доходила ей до нижней кромки груди, но даже эта малость казалась верхом неземной роскоши. Она осела как можно глубже, блаженно прикрыв веки и отдаваясь бесхитростному телесному покою.
По комнате раздались едва слышные, мягкие шаги Кита — почти бесшумные на толстом ковре.
— Не вздумай подглядывать. — Резная ширма надёжно укрывала купель от досужих взоров, но предостережение сорвалось с губ чисто механически.
Шаги замерли:
— Ты ведь прекрасно знаешь, что никакой я не похотливый развратник, верно?
Напряжение испарилось без следа от одной лишь этой фразы. Эда тяжело, сладко вздохнула. Все её выверенные, холодные доводы рассудка рассыпались в прах подле этого дурманящего запаха грозового озона и терпкого вина, под согревающей тяжестью его невидимого взгляда. Разум твердил, что ему лучше держаться от неё подальше. Вот только сердце отчаянно бунтовало против этой мысли.
Со стороны постели донёсся утробный, сытый стон — так сладко потягиваются после долгого сна.
Уймись, — взмолилась Эда к собственному предательскому сердцу, прижав мокрые ладони к горящей груди. Ты не имеешь права колотиться как бешеное всякий раз, стоит ему оказаться рядом.
Она прекрасно понимала: Кит слышит каждый всплеск воды за ширмой — каждый судорожный вздох, каждый шорох, — но благородно хранит обещанное уединение. Было странно, почти противоестественно находиться обнажённой в одной комнате с существом его породы.
И до безумия упоительно.
Время текло плавно и лениво: мерно потрескивали поленья в очаге, с улицы глухо доносился стук тележных колёс по мостовой, тёплая вода мягко плескалась о дубовые клёпки лохани. Эда провела гребнем по волосам ровно сотню раз — как когда-то подслушала в бабьих пересудах на рынке. На собственном горьком опыте она давно уяснила: такие буйные кудри, как у неё, можно расчёсывать только влажными, позволяя сохнуть естественным путём, иначе на голове образуется форменная взбесившаяся туча на ножках. Она позволила жаркому воздуху комнаты довершить омовение. Бережно втёрла пряное розмариновое масло в золотистые кончики прядей.
Кто знает, когда мне ещё выпадет случай вот так смыть с себя грязь и перевести дух.
Мысль впилась в рассудок цепким репьём. Завтра ей вновь придётся добровольно шагнуть в волчью яму. Лич. Фейн. Мистер Ночь.
Развязка надвигалась сокрушительной, свинцовой бурей, и Эда понятия не имела, суждено ли ей пережить её раскаты. Но буря шла неотвратимо. Как же ей хотелось, чтобы эта украденная у судьбы минута безмятежности длилась вечно. Хотелось вновь забраться под пуховую перину и слушать его сказки о танцующих диковинных зверях на далёких заморских берегах.
И больше всего на свете ей хотелось, чтобы Кит лёг рядом с ней.
Эда отчётливо представила его силуэт по ту сторону ширмы — полыхающие расплавленным золотом глаза, ту тайную, едва уловимую улыбку, которой он, казалось, одаривал лишь её одну. Тягучий, ласковый рокот в голосе, когда он называл её «дорогой».
Она судорожно сжала влажные бортики купели. Стоило сомкнуть веки, как память вспыхнула жаркими, неистовыми осколками: лихорадочное скольжение губ, когти, оглаживающие ложбинку позвоночника, жаркие признания на незнакомом гортанном наречии, чей запретный смысл она, кажется, угадывала без всяких переводов.
В самом низу живота тугим узлом свернулся расплавленный жар. Эда крепко сжала бёдра, пытаясь унять эту ноющую, сладкую муку. При всех своих бесстыдных речах Кит ни разу не попытался взять силой больше того, что она предлагала сама. И вопреки всему своему показному пуританству Эда втайне проклинала его за эту сдержанность. Она цеплялась за приличия, словно испуганный латник за верный щит. Но от кого она защищалась? От позора греховного соития вне священных уз брака? Слепая жажда тепла и близости уже однажды толкнула её в объятия Уаймонда. От демонической скверны? Да она ходила в отпетых грешницах перед Церковью Веры с того самого часа, как долговая кабала отца легла на её хрупкие плечи!
Нет. По правде говоря, Эде нестерпимо хотелось бросить этот щит в грязь. Она боялась лишь одного: что сотворит с её обнажённым, кровоточащим сердцем тот, кто сумел разжечь в нём это пламя, когда оно падёт к его ногам. «Сердце стоит дороже любых отмеренных лет жизни, — звучал в ушах наказ Робин, — а вернуть его назад во сто крат труднее. Будь уверена в том, кому решаешься отдать своё».
— Ты покроешься морщинами, как печёная слива, если просидишь в корыте ещё хоть минуту, — донёсся из-за ширмы его ленивый, тягучий голос. Звучал он так, будто демон дремал.
Эда сглотнула вставший в горле ком. Она забыла чистое бельё на краю постели.
— Твоя правда.
Позади неё на табурете лежал сложенный отрез холста — чуть дальше, чем позволяла дотянуться рука. Она могла бы встать и взять его сама.
Но внешний мир за стенами особняка скалился ядовитыми клыками, готовый разорвать их жизни в клочья при первой же ошибке. И Эде до безумия хотелось удержать этот внешний кошмар за порогом ещё хотя бы на краткий миг. Хотелось удержать это хрупкое, драгоценное чувство в ладонях, отогреть его, упиться им до капли — прежде чем судьба задует эту свечу навсегда.
Она провела языком по пересохшим губам:
— Не мог бы ты подать мне холст? Вон там, на столике… Мне нужно обсохнуть.
Тишина. В ушах Эды стоял лишь треск догорающих углей да бешеный, оглушительный грохот собственной крови в висках.
Шорох ткани. Значит, он действительно лежал на постели.
— Я полагал, вход на эту половину ширмы мне строжайше воспрещён. — Она живо вообразила, как он замер неподвижным каменным изваянием, выискивая в её словах скрытый подвох. Как его взор буравит тиснёную кожу перегородки.
Сладкий жар внизу живота скрутился ещё туже:
— Ты отказываешься?
Вновь мучительное, звенящее безмолвие. А затем послышались мягкие, вкрадчивые шаги — хищник крался ближе, ступая осторожно, боясь спугнуть затаившуюся добычу.
Шаги замерли у самого края перегородки.
Эда демонстративно отвернулась к стене:
— Положи прямо за моей спиной.
После мучительно долгой паузы он бесшумно скользнул за резной створ ширмы. Эда замерла, глядя строго перед собой и едва смея дышать от накатившего удушья. Он стоял так близко, что обнажённая кожа чувствовала исходящий от него нечеловеческий сухой жар. Его молчание затопило каждый уголок каморки, а немигающий взгляд лёг на её мокрые плечи подобно осязаемому, обжигающему прикосновению.
Ткань мазнула по её плечу. Эда вскинула руку, чтобы перехватить холст, и её пальцы коснулись его ладони. Он замер. Подушечка его большого пальца легла ей на затылок.
Всё тело Эды пронзила острая, сладкая дрожь, и глубоко внутри всколыхнулось нечто новое — куда более бесстрашное, чем прежде. Она поклялась себе прожить тот остаток дней, что ей был отпущен, не зря. Обещала себе действовать. И меньше всего на свете она хотела умереть, так и не поддавшись этой щемящей, драгоценной жажде.
Всколыхнув воду, Эда поднялась во весь рост. Развернулась лицом к нему, сжимая в пальцах отрез полотна, лишь едва прикрывавший бёдра.
И Кит онемел.
Он оставался в смертном обличье, но подобного выражения лица она не видела у него ни в одной из ипостасей — чистейший, парализующий шок.
С внезапно накатившим ужасом она подумала, что эта оторопь — дурной знак. Что, если он не находит её желанной? Её грудь не была безупречно округлой. Мягкие ямочки над тазовыми костями не складывались в точёную статуарную линию. Под дуновением прохладного воздуха и его блуждающим, пожирающим взглядом вся былая бравада Эды мгновенно увяла.
Она уже потянулась обернуть холст вокруг груди, но Кит издал сдавленный, прерывистый звук протеста. Он качнулся вперёд, вскинув руку, словно пытаясь остановить её. Поймал её взгляд. Его зрачки мгновенно затопили радужку — огромные, бездонно-чёрные.
Он смотрел так, будто жаждал сожрать её живьём.
Пока его молчание затягивалось, Эда с трудом выдавила:
— Тебе наверняка доводилось видеть женщин и покрасивее.
— Не знаю, — голос его прозвучал низко, словно грохот камней под ударами штормовых волн; каждая мышца звенела от нечеловеческого напряжения. — Прямо сейчас я не помню ни единой.
Она шумно выдохнула, упиваясь этой похвалой:
— Скажи мне, что значит мир’хан. По правде.
Он посмотрел на неё из-под тёмных смоляных ресниц. Кадык судорожно дёрнулся; Киту потребовалось мучительное мгновение, чтобы облечь мысли в слова:
— Это… имя, предназначенное лишь для возлюбленных. Дословно оно означает: «моё собственное сердце».
Эда медленно улыбнулась и разжала пальцы, роняя холст на дно купели.
Челюсти Кита с глухим стуком сомкнулись. Но он по-прежнему не двигался с места.
Она шепнула его имя.
Он сделал ещё одно незавершённое, ломаное движение к ней:
— Я не могу… Я и без того отнял у тебя слишком много.
Эда моргнула. Из всех возможных ответов подобного она не ждала меньше всего:
— Ты ничего не отнимаешь. Наслаждение ведь создано для того, чтобы делить его на двоих, разве нет? — А затем с лукавой усмешкой добавила: — Если только ты не столь искусен, как хвастался. Помнится, ты уверял, будто знаешь, как пустить свой рот на благое дело, но, сдаётся мне, то были лишь пустые россказни…
Кит сорвался с места.
Эда испуганно ойкнула, когда он единым рывком вздёрнул её на себя, прижимая к своей груди. Его ладони жгли калёным железом поясницу, шею, округлость её ягодиц. Он лихорадочно прошептал что-то на гортанном инфернальном наречии — и в следующую долю секунды его рот накрыл её губы.
До чего же типично, — мелькнуло в голове с мстительным торжеством: стоило бросить ему вызов, как он потерял всякий контроль.
Оттого что она стояла на дне лохани, их лица оказались на одной высоте, и Кит воспользовался этим без пощады. Он был повсюду разом. Его губы неумолимо сминали её рот. Он прикусил её нижнюю губу и принялся посасывать её до тех пор, пока из горла Эды не вырвался истомный стон. Длинные пальцы запутались в мокрых кудрях, собственнически сжав затылок у самого основания черепа. Другая рука огладила упругий бок груди. Не желая уступать, она ответила на поцелуй с дикой, яростной страстью. Ладони Эды скользнули по его ключицам, нырнули под ткань рубахи, замирая от того, как судорожно он содрогнулся от её прикосновений.
Низкий, утробный рокот чистого наслаждения в его груди стал для неё откровением. Она разорвала поцелуй, чтобы судорожно глотнуть воздуха, но Кит был ненасытен. Он неотрывно следовал за её отступающими губами, подаваясь всем телом вперёд…
Эда потеряла равновесие. Взвизгнув, она соскользнула обратно в воду, судорожно вцепившись в его рубашку. Одурманенный, он не удержался на ногах и с шумом рухнул следом. Вода плеснула через край веером брызг. Они забились на дне лохани в ошеломлении, сплетясь руками и ногами.
Кит ошарашенно проморгался, весь мокрый до нитки:
— Дерьмо…
Эда звонко расхохоталась. Она попыталась приподняться, но он уже обвил её тело гибкими кольцами, точно исполинский змей. Притянув её вплотную к себе, Кит снова впился в её губы, начисто наплевав на вымокшую одежду и налипшие на лоб волосы. Его рот скользнул к челюсти, к уху. Осторожно, предупреждающе прикусил мочку. Она шумно ахнула. Он принялся покрывать нежную кожу под челюстью мокрыми, горячими поцелуями, приоткрыв губы, спускаясь ниже по шее. Ниже. Ещё ниже.
Когда его губы коснулись её груди, рассудок Эды окончательно угас. Он зарылся лицом в мягкую податливую плоть, дразняще очерчивая языком чувствительный холмик, кружа вокруг набухшего соска, но не касаясь самой вершины — снова и снова. Его ладонь поднялась, подвергая вторую грудь той же невыносимой, изощрённой пытке. Ей казалось, что она вот-вот сойдёт с ума. Вожделение накатывало тяжёлым, пьянящим дурманом — мучительным и ошеломительно прекрасным.
— Кит… — взмолилась она, выгибаясь навстречу. — Пожалуйста…
Его рот тут же жадно сомкнулся на её соске. Пальцы сжали второй, перекатывая затвердевшую вершину. Эда протяжно, громко застонала — и наверняка сгорела бы от стыда, не будь она так отчаянно жадна до каждого его движения. Она чувствовала себя россыпью тлеющих углей, внезапно взметнувшихся в небеса ревущим огненным смерчем: кипящий океан прорывал плотины, разливаясь по жилам бурлящими реками, выжигая каждую клеточку тела. Было ослепительно, невыразимо сладко позволить себе быть столь эгоистичной. Обрести нечто, принадлежащее лишь ей одной. Обрести его.
Она запустила пальцы в его мокрые смоляные пряди. Он глухо застонал. Она сжала кулак крепче, потянув за волосы. Он яростно зашипел. В остывающей купели было невыносимо тесно, а ушибленное при падении бедро неприятно ныло. Но ни в каком другом месте на белом свете она не желала бы сейчас оказаться. Разве что…
— Постель… — выдохнула она, слабо пытаясь оторвать его голову от своей груди.
Кит недовольно зарычал и мотнул головой, сбрасывая её пальцы:
— Мне и здесь чертовски удобно. — Он вильнул языком по влажной коже, заставив веки Эды истомно затрепетать.
— А вот мне могло бы быть и поудобнее. — Она потянула настойчивее. Голос её сорвался, пальцы ослабли, но он внял просьбе. Единым слитным рывком он выдернул её из воды; капли градом посыпались на пол с обоих. Кит пересёк спальню с такой нечеловеческой скоростью, что у неё перехватило дух. Она взлетела на пуховые перины, всё ещё покачиваясь на пружинах, когда он хищно навис сверху.
— Мы… мы же намочим простыни…
— К чёрту постель, — выдохнул он, вновь склоняясь к её губам.
Она упёрлась ладонями ему в грудь, останавливая напор. Потянула за мокрый ворот:
— Сними.
Он сорвал с себя рубаху с комичной, почти мальчишеской поспешностью. Следом полетели штаны, и мгновение спустя он предстал перед ней столь же обнажённым, как она сама — сокрушительно великолепный в неверных сумерках комнаты. Прижав её к матрасу под весом своего тела, Кит принялся целовать её уже не так торопливо: шею, плечо, впадинку между грудей. Каждое касание было исступлённым, но выверенным — он явно делал над собой колоссальное усилие, заставляя себя замедлиться. Растягивая мгновения, словно она была для него величайшей драгоценностью на свете. Тем, чего он больше никогда в жизни не сможет коснуться.
Эда коснулась ладонями его лица.
Кит замер, тяжело вздымая грудь.
— Я хочу тебя.
Его взгляд потемнел:
— Я весь твой.
— Нет. Я хочу тебя… таким, каков ты есть на самом деле.
Выражение его лица дрогнуло. Чувства сменяли друг друга столь стремительно, что она не успевала разобрать ни одного. Наконец он замер, нахмурившись в глубокой задумчивости:
— Я думал… ты предпочтёшь это обличье.
— Оно красиво, спору нет, — шепнула она, очерчивая подушечкой пальца его нижнюю губу. — Но я хочу смотреть в лицо тому демону, с которым делю постель.
При слове «демон» Кит едва заметно вздрогнул. Впился взглядом в её глаза, выискивая скрытый подвох.
Эда встретила этот безмолвный вопрос с непоколебимой, нежной безмятежностью:
— Ты не человек. И ты не обязан притворяться им. Ты прекрасен.
В эту секунду черты его преобразились от чувства, до опасного близкого к священному благоговению. Он подался вперёд и коснулся её губ своими.
Этот поцелуй был мягче, горячее и глубже любого, что случался между ними прежде. Он отдавал чистейшей исповедью. Священным таинством, слишком драгоценным, чтобы осквернять его громкими словами. Там, где их кожа соприкасалась, по телу пробежала мерная рябь. Когда она распахнула ресницы, смертного перед ней больше не было: пепельно-серые щёки заливал густой румянец, поднимаясь к самым кончикам острых, словно клинки, ушей.
Эда не смогла сдержать счастливой улыбки при виде его подлинного лика. Самое прекрасное создание, какое мне только доводилось видеть.
Он поцеловал её снова. А затем с новой, неумолимой решимостью двинулся вниз по её телу. Горячие ладони оглаживали бока, плоский живот. Губы неотступно следовали за руками. Острые когти сладко щекотали бёдра, пока он разводил её ноги в стороны, не отрывая своего пожирающего взгляда от её лица.
Пульс Эды сорвался в бешеное галоп, и ей пришлось запрокинуть голову на подушки, не в силах больше выдерживать бездонную, пугающую бездну голода в его зрачках.
Острые клыки едва заметно оцарапали внутреннюю сторону бедра. Она протяжно выдохнула. Он опустил поцелуй на другое. Она нетерпеливо заёрзала под ним. И наконец его обжигающий рот приник туда, где она изнывала от влажного, ноющего нетерпения. Эда вскрикнула от ошеломления и судорожно вцепилась пальцами в его уцелевший рог — ребристый и твёрдый, как кость, под её рукой. Это прикосновение лишь подстегнуло Кита, и она окончательно потеряла власть над собой.
Всё произошло слишком быстро. Она могла бы сгореть от стыда и за эту слабость, но наслаждение было чересчур всепоглощающим, а её ненасытная жажда к нему — чересчур слепой. Когда оргазм накрыл её сокрушительной, вздымающейся волной, она закричала, содрогаясь в судорогах всем телом, однако Кит лишь мягче повёл губами, не останавливаясь ни на секунду. Ей пришлось самой оттолкнуть его за плечи, прежде чем блаженство обратилось в невыносимую муку. Она всё ещё судорожно глотала воздух, когда он дорожкой поцелуев вернулся обратно к её лицу.
Он уткнулся носом в её пылающую щёку:
— Эда. Ва кеш дин.
Эти слова прозвучали почти как смиренная молитва. Её сердце затопило такой нежностью, что ей показалось, будто оно вот-вот разорвётся пополам:
— Что ты говоришь?.. — прошептала она.
Кит прижался горячими губами к её виску и замер так, тяжело, прерывисто дыша. Она поняла: он не готов объяснить смысл сказанного. Или просто не знает, какими словами передать его на людском наречии. Это не имеет значения, — решила Эда. Только не сейчас.
Она опустила руку вниз и направила его движение к себе. И когда он с коротким хриплым стоном вошёл в неё, затрепетав в кольце её рук, Эда подумала, что происходящее вовсе не похоже на брошенный в грязь щит.
Это было похоже на шаг навстречу палящему солнечному свету — без лат, без спасительной стали и без одежды вовсе.
И до чего же это было упоительно — сгорать дотла.