Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 28

Просыпаться от птичьего щебета в кольце тёплых объятий, подумала Эда, само по себе было редкой роскошью — но просыпаться от поцелуев оказалось усладой во сто крат слаще.
В первый раз оконные переплёты ещё тонули в глубокой предрассветной синеве. Слишком рано. Однако любой протест, готовый сорваться с губ навстречу ласкающему её рту, мгновенно угас. Поцелуи невесомым пухом осыпали шею — неспешные, ленивые, тягучие. Горячая ладонь, покоившаяся на изгибе её живота, скользнула выше, оглаживая упругую нижнюю дугу груди. Сквозь остатки сонного марева Эде на миг почудилось, будто она заперта в бесконечно сладком, тягучем сновидении. Но вкрадчивое скольжение острых когтей по обнажённой коже послужило весьма отчётливым напоминанием о том, кто именно собственнически сжал её в кольце рук. Она чувствовала себя сундуком с чистым золотом под брюхом ненасытного дракона.
Кит нежно прикусил её мочку. Прикосновение его клыков — столь опасных и столь пугающе бережных — обожгло тело снопом мелких искр. Эда тихо замурлыкала от чистого восторга, теснее вжимаясь в него бёдрами. Судя по настойчивой, каменной тверди за её спиной, он проснулся и изнывал от желания уже очень давно.
— Я разбудил тебя?
— Сам знаешь, что разбудил, — проворчала она без тени настоящей досады. Его ладонь накрыла её грудь, сжимая податливую плоть. Эда изогнулась навстречу его пальцам, вмиг вспыхивая дурманящим жаром с головы до пят.
— Хочешь, оставлю тебя в покое? — обжёг он губами её плечо.
Вместо ответа Эда перехватила его запястье и решительно потянула его руку под одеяло. К тому мгновению, когда он вновь овладел ею — в той же позе, в какой они проснулись, когда его клыки впились в её шею, а её рука запрокинулась назад, судорожно вцепившись в его витой рог ради спасения жизни, — оба уже тяжело, с хрипом хватали ртом воздух из-под полуопущенных век.
Во второй раз утро уже полноправно вступило в свои права. Бледное осеннее солнце робко цедилось сквозь оконницы в полумрак опочивальни. Пылинки закружились в золотистом маслянистом сиянии, когда Эда с размаху толкнула Кита спиной на матрас. Он был неизмеримо сильнее её и ни за что не позволил бы так с собой обращаться против воли — но сейчас он явно желал этого, покорно рухнув на лопатки. Его глаза полыхали двумя ревущими кострами, а смоляные пряди ореолом разметались по подушкам, пока она оседлала его бёдра.
Он потянулся было привлечь её к себе, но Эда шлёпнула его по ладоням:
— Терпение — добродетель, лорд Анселлис. — Она не забыла, как озарилось его лицо, когда она впервые назвала его лордом в ту ночь, у ритуального костра.
Как она и надеялась, Кит снова приобрёл хмельной, шальной вид. Его зрачки чудовищно расширились — бездонные омуты чернил, в которые можно было падать вечно, стоило лишь задержать взгляд на секунду дольше положенного.
Его пальцы хищно скользнули вверх по её бедрам:
— Иди ко мне.
В этом низком, опасном рычании прорезались нотки того самого первобытного звука, с которым он впервые явил свой истинный лик перед Клинками, возвестив, что «их бога здесь нет». От этого рокота её продрало дрожью до самых кончиков пальцев.
Опершись одной рукой о его широкую грудь, другой Эда скользнула между их телами, властно смыкая пальцы вокруг его пылающей плоти. Кит судорожно зашипел. Она сжала ладонь и повела вдоль ствола — ответом ей послужила череда сдавленных, яростных ругательств на инфернальном наречии. Он мог быть смертельно опасен, но куда опаснее было хмельное, кружащее голову ощущение всевластия от того, что столь грозное порождение преисподней беспомощно трепещет под её рукой.
Тяжёлый, затуманенный взор демона метнулся от её сжимающих пальцев к вздымающейся груди, а затем впился в её лицо — голодный, хищный, нечеловеческий.
— Эда…
— Кит’рат, — протянула она насмешливо. — Неужели все твои высокопарные речи выветрились из головы так скоро?
Его взгляд мгновенно ожесточился. В следующую секунду её с поразительной лёгкостью дёрнули вверх по простыням — Эда едва успела испуганно пискнуть и вцепиться в изголовье кровати, чтобы не потерять равновесие. Кит уже скользил вниз по матрасу.
В горле пересохло в один миг:
— Что ты…
Он потянул её бёдра на себя, пока она не ощутила опаляющее, тяжёлое дыхание у самого своего сокровенного естества.
— Показываю, куда именно подевались все мои речи, — пророкотал он.
И он показал. Принялся выводить на её влажной плоти неведомые, запретные письмена горячим языком до тех пор, пока Эда не рассыпалась в прах под накатившей волной экстаза — точно сонм взрывающихся в ночи ослепительных звёзд.
Уснуть снова им так и не удалось, но и покидать постель никто не торопился. Одурманенная блаженной истомой, Эда лениво перебирала пальцами его когти, пробуя подушечками их бритвенную остроту. Кит покрывал её позвоночник неспешными поцелуями, словно намереваясь пересчитать каждый позвонок. В какой-то миг его раздвоенный хвост собственнически обвил её щиколотку — Эда сомневалась, что он сам отдавал себе отчёт в этом жесте.
Они разделили остатки вчерашнего хлеба. Она потребовала научить её новым инфернальным проклятиям, и Кит, уткнувшись носом в её шею, звонко смеялся, когда она коверкала гортанные звуки на свой лад. Больше всего ей по-прежнему нравилось весак’дин — универсальное «пошёл на хуй» годилось решительно на все случаи жизни! Кит попытался заставить её замолчать, легонько прикусив мочку уха. В ответ она язвительно сравнила его с порочным волокитой из приключенческого романа, который однажды прочла украдкой. Он слушал её раскрыв рот, искренне заворожённый: в Инфернусе подобной литературы не существовало вовсе, а сам он из людских творений успел познакомиться разве что с поэзией.
Эда честно старалась пересказать сюжет, но вспомнить могла немногое: ей доводилось читать лишь те редкие книжонки, что случайно попадали в лавку. Её внезапно обожгла мысль о том, насколько убогой и крошечной была вся её прошлая жизнь. Она не умела собирать целебные травы, не знала сроков охотничьего сезона и не могла назвать по памяти ни единого поэта. Жгучий стыд за собственное невежество поднял голову из глубин души.
Она задумчиво провела пальцем по тонкому розоватому шраму на его предплечье — следу от серебряного клинка Тенелль, — лихорадочно пытаясь перевести разговор на другое.
Кит тут же заметил перемену:
— Что стряслось?
— Глупости.
— Всё равно скажи. — Он приник поцелуем к её ладони.
Опустив глаза, она с трудом набралась смелости:
— Ты прожил в этом мире ровно столько же, сколько я, но знаешь о нём неизмеримо больше. Театры, книги, базары на другом краю света… А я не знаю ровным счётом ничего. Вся моя жизнь крутилась вокруг лавки да этого проклятого зеркала. Порой мне кажется… кажется, что за пределами этих стен от меня не останется вовсе ничего.
Кит затих. А затем единым движением сгреб её к себе на колени, будто она не весила ни грамма. Его горячая обнажённая кожа отозвалась целительным бальзамом против её собственной.
— Зато я знаю, кто ты, — выдохнул он в её губы. — Ты добрая. — Он поцеловал её в щёку. — Ты храбрая. — Поцелуй лёг на её лоб. — У тебя чудовищный вкус в одежде. — Эта фраза выбила из неё невольный смешок, и Кит улыбнулся, ткнувшись носом в её шею: — Ты кладёшь непомерно много мёда в утреннюю овсянку и втайне безумно гордишься своими кудрями. И по праву гордишься. — Он с благоговейной нежностью пропустил прядь сквозь пальцы: — Ты любишь балаганы и сказки со счастливым концом, а в твоих глазах загорается чистый огонь любопытства всякий раз, стоит тебе столкнуться с чем-то неизведанным. — Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Во взгляде его сквозила невыносимая, сокрушительная нежность: — Отсутствие опыта или книжной премудрости вовсе не означает отсутствия дара. Ты вольна стать кем только пожелаешь, Эда. Весь этот мир лежит перед тобой. Стоит лишь захотеть сделать шаг.
Сердце её зашлось от такой щемящей, всепоглощающей любви, какой она не знала за всю свою жизнь. Эта ненасытная жажда близости и тепла жила и в нём тоже — она всем существом чувствовала её в том, как крепко он сжимал её в объятиях. Две оборванные нити, связанные в единый узел.
Когда её губы вновь поймали его рот, из самой глубины груди демона вырвался низкий, вибрирующий звук абсолютного упоения. И Эда долго, самозабвенно старалась заставить его повторить этот стон снова и снова.
— А твои рога… они никогда тебе не мешают? — поинтересовалась она позже, оглаживая пальцами глубокие бороздки на твёрдой изогнутой кости.
— Напротив. С весьма надёжных источников мне известно, что из них выходят превосходные рукояти.
— Я имела в виду — во сне.
— Хм, нет. Хотя в юности однажды умудрился запутаться в ветвях вяза.
Она звонко рассмеялась:
— Пожалуй, даже к лучшему, что здесь нет шёлковых подушек. Ты бы просто распорол их в клочья.
Кит рассеянно мурлыкнул что-то в ответ, увлечённый дразнящими поцелуями по боковой линии её груди:
— Мне бы хотелось, чтобы твоя кожа познала шёлк. Будь мы сейчас в Инфернусе, я бы ухаживал за тобой по всем канонам. Драгоценности, наряды — всё, чего бы твоя душа ни пожелала.
Ухаживал по всем канонам. Сердце Эды испуганно споткнулось. Он произнёс это так буднично, словно само собой разумеющееся.
— Ты имеешь в виду… сватался? В Инфернусе существует обычай сватовства?
— Разумеется. Самец обязан доказать свою состоятельность и доблесть всеми мыслимыми способами. — Голос его стал глубже, хвост лениво огладил её бедро: — Сдаётся мне, я сделал прискорбно мало, дабы мои намерения стали кристально ясны.
Эда заставила себя упереться ладонями в его плечи и слегка отодвинуть его от себя:
— В этом мире сватовство начинается лишь тогда, когда человек тебе по-настоящему дорог. Меньшего я не приму. — Она пытливо вгляделась в его лицо. Ты ведь так и не сказал, что чувствуешь на самом деле.
Кит подобрался, взгляд его мгновенно остекленел настороженностью. И он был прав: зачем обнажать душу? Какой прок признаваться в чём-то большем, чем банальная плотская похоть? Их союзу всё равно не суждено было увенчаться долгой и счастливой жизнью.
Но, святые заступники, как же ей хотелось знать, что в этой мучительной сердечной тоске она не одинока! Кит уже обмолвился о силе своего чувства той ночью на вершине древних монолитов — «я жажду внимать каждому твоему слову, я до безумия истосковался по твоему смеху, я ненавижу каждое мгновение, когда твои глаза смотрят не на меня», — но этих слов было мало. Ужасающе мало — и невыносимо много разом.
Громкий, резкий хлопок взорвал повисшее молчание.
Эда слишком хорошо знала этот звук. Сгорая от стыда, она одним судорожным рывком натянула простыню до самого подбородка.
У изножья кровати, выпучив круглые бельма, сидел Трипп.
— Вон отсюда! — взвизгнула она, швырнув в него подушкой. У бесёнка не хватило соображения увернуться: тяжелый пуховик сбил его прямо на пол.
— Мои глаза! — истошно взвыл он снизу. — Будь прокляты мои бедные очи! Она опутала чарами моего лорда Анселлиса! — Он воровато высунул приплюснутую морду из-за края постели, свирепо сверкая на неё влажными зенками: — Кудлатая чародейка сполна поплатится за свою неслыханную дерзость!..
Ему пришлось спешно пригнуть башку от второй подушки, пущенной на сей раз с куда более сокрушительной силой. Кит недовольно повёл плечом:
— Заткнись, Трипп, иначе я вырву твой поганый язык.
— Н-но…
Тяжёлый нечеловеческий взгляд демона плеснул мертвенно-чёрным маревом первобытной мощи.
Трипп покорно вскарабкался обратно на край матраса и пал ниц, стелясь по простыням:
— Прощения молю, милорд…
— Отныне и впредь ты будешь выказывать Эде Шоу ровно то же почтение, коим обязан мне.
С тем же успехом Кит мог плюнуть бесёнку прямо в рожу. И всё же коротышка с деревянной чопорностью отвесил глубокий поклон:
— Прошу покорно простить, миледи…
Эда ни секунды не сомневалась, что про себя он припас для неё добрую сотню куда более витиеватых проклятий. А ведь мы только-только начали находить общий язык.
Она повернулась к Киту:
— И что помешает ему возникнуть из воздуха прямо посреди… ну, ты понимаешь?!
— Ему строжайше велено являться на зов лишь тогда, когда я сам того потребую. Но этот мерзавец, похоже, начисто растерял остатки манер.
— Никак нет, милорд! — запротестовал Трипп. — Вы самолично изволили повелеть, дабы Трипп взывал к вашей милости в часы величайшей опасности! На грани жизни и смерти!
— И кому же, позволь узнать, грозит неминуемая смерть прямо сейчас?
Выпученные бусины бесёнка испуганно метнулись в сторону Эды.
Холодный ужас поднялся в груди удушливой волной:
— Что случилось?
— Ваш брат явился в город и рыщет по всем углам в поисках вашей милости… миледи. Речная ведьма причалила вниз по течению. Она пригрозила наслать на Триппа страшную порчу, коли Трипп не поможет мальчишке отыскать вас.
— Бен? Он здесь?!
— Так точно.
— Зачем? Что стряслось?!
Трипп воровато покосился на Кита, затем снова перевёл взгляд на неё:
— Об этом вам лучше спросить его самого.

Эда одевалась в лихорадочной спешке.
Всё то тепло, нега и хрупкое, искрящееся счастье, рождённое в этой опочивальне, развеялись от зловещего явления Триппа — стремительно и беспощадно, словно от ледяного порыва ветра. Глухие раскаты надвигающейся бури наконец загремели в полную силу.
Она торопливо заплетала косу. Пальцы казались одеревеневшими и неуклюжими, пока она пыталась затянуть узел краденой бечёвкой Робин. Когда узел не поддался во второй раз, с губ сорвалось тихое проклятие. Чужая рука с длинными пальцами мягко остановила её.
Кит молча забрал шнурок и завязал аккуратный, изящный бант — так легко и привычно, будто проделывал это сотни раз. После всего, что они разделили этой ночью, в этом простом жесте сквозила пронзительная, ошеломляющая интимность.
— Вот и всё, — негромко пророкотал он. Пальцы задержались в её волосах. Под людским мороком не было когтей, способных зацепить тонкие пряди.
— Спасибо.
Огненные глаза вскинулись на неё. Настоящий мир властно возвращал свои права, но они уже не были прежними женщиной и демоном, какими оставили его двое суток назад. Сладкая, ноющая истома между бёдер служила тому упоительным напоминанием. Впрочем, быть может, эти перемены ощутила лишь сама Эда. Кто знает, скольких любовниц Кит вот так же сводил с ума до неё?
«Он весьма искусен в обольщении смертных», — вспомнился бархатный шёпот мистера Ночи.
Она тряхнула косой:
— Мы подвергли этого несчастного вепря ещё более изощрённым непотребствам. Вряд ли он станет оплакивать наш уход.
— Безусловно. Жаль лишь, что у нас не осталось времени помучить его подольше.
Грудь Эды сдавило тугой удавкой. Подольше. До чего же странно: как ничтожно мало она ценила время, пока думала, будто оно есть в избытке! В этом мире не было ничего дороже. Даже демоны знали эту истину.
Она потянула его за воротник вниз, приникая к его губам. Поцелуй задумывался мимолётным, но Кит мгновенно углубил его, с жадной настойчивостью впиваясь в её рот. Скольжение его губ пробудило каждую клеточку её тела. Кровь в жилах вскипела по первому его зову. Разве естественно желать кого-то столь отчаянно? Сжимать друг друга в объятиях — кожа к коже — и всё равно чувствовать себя бесконечно далёкими?
Кит издал низкий, гортанный звериный звук чистого наслаждения. Прижал Эду к себе, властно оглаживая тело…
Сзади раздалось недовольное, резкое покашливание. Эда испуганно отпрянула.
Трипп вернулся. Он буравил их взглядом, полным глубочайшего ханжеского осуждения:
— Мальчишка Шоу здесь.
Одарив Кита виноватым взглядом, Эда бросилась к распахнутым дверям балкона.
Накрапывал мелкий дождь; свинцовые тучи наглухо застилали бледное осеннее солнце. Внизу, в тени каменной стены дома, стоял Бен, плотно запахнув капюшон и задрав голову вверх. Эда неловко махнула рукой. Мрачная, потемневшая физиономия брата ни на йоту не дрогнула.
— Я… я сейчас впущу тебя! — крикнула она.
Эда кубарем скатилась по крутой дубовой лестнице, перемахнула через вестибюль и с натугой распахнула тяжёлую арочную дверь:
— Бен, что ты здесь…
— Лори худо. — Он протиснулся мимо неё в дом, подозрительно озирая сумрачные покои: — Куда хуже, чем было.
Эда побелела как полотно:
— Но Робин же занималась им! Она считает, придётся отнимать ногу?
— Сперва она думала, обойдётся. А теперь сомневается, что от этого вообще будет толк. Он… он умирает, Эда.
Мысли в голове замерли, обратившись в ледяной камень. Она вгляделась в осунувшееся лицо брата, отчаянно ища следы неуместной шутки:
— Нет. Это неправда. Он не умирает, Бен! — Она выдавила короткий смешок — ломкий, срывающийся на визг: — У Лори и прежде бывали заражения. Ему просто нужен покой, а ещё лучше — настоящий лекарь! Робин сама призналась, что она не врачевательница…
— Это не обычная хворь! Исчадия — порождения не нашего мира. Людское тело не способно бороться со скверной демонов!
— В таком случае… отнять ногу! Мы отсечём её, если потребуется…
— Он слишком слаб! Гниль уже пошла по крови! — голос Бена задрожал. Он отчаянно боролся за остатки самообладания. Эда не помнила, когда в последний раз видела брата настолько близким к горьким слезам: — Робин говорит, ему осталось считаные дни.
Она судорожно оперлась ладонью о стену, чувствуя, как подкашиваются колени. Нет. В ушах тонко зазвенело; желудок обдало ледяной водой. Мир вокруг внезапно стал далёким и глухим.
— Что нам делать? Бен, должен же быть какой-то выход!
— Эта зараза держится на магии. Робин сказала: скверна угаснет, если отрезать её от источника питания. Уничтожим источник — уничтожим заразу в его жилах. Это единственный путь.
Всё в точности так, как говорил Кит: демон, наглухо отсечённый от колдовских жил родного мира, неизбежно слабеет. Под рёбрами вспыхнула робкая, слепая надежда:
— Инфернус… Ты говоришь об Инфернусе, откуда явились исчадия! Врата! Мы разобьём их! И зеркало мистера Ночи, и зеркало Северина Лича…
— Твари черпают силу из того, кто ими повелевает. По крайней мере, так сказала Робин. Лишь по этой причине они вообще способны шагать сквозь Врата.
— Значит… Флориан Фейн? Нам нужно убить епископа?
— Не Фейн призывает тварей в наш мир, Эда. Эта сила взята взаймы. — Бен тяжело посмотрел ей прямо в глаза: — Нам нужно убить мистера Ночь.
Убить мистера Ночь.
Налитые кровью глаза брата говорили красноречивее тысячи слов. Удушливый, липкий ужас подкатил к самому горлу, застилая взор пеленой жгучих невыплаканных слёз. Убить мистера Ночь… Но как?! Сама эта попытка станет прямым нарушением условий их Пакта! Стоит им поднять на него руку, и его обязательства падут: мистер Ночь получит полное право разорвать их на куски — и сделает это без тени сомнения. Им придётся нанести смертельный удар прежде, чем он успеет шевельнуть пальцем. Да как они вообще способны…
— Мы найдём способ, — услышала она собственный глухой голос. — Мы обязаны его найти.
— Нет.
Кит стоял у самого подножия лестницы — неподвижный, словно застыл там с самого начала, — и испепелял их взглядом. Его смертный морок был безупречен, однако пылающее золото зрачков и неестественная, леденящая неподвижность делали его зрелищем пугающим до дрожи. Он стоял слегка ссутулившись, будто на его плечи обрушилась неподъёмная гранитная глыба. Чуть выше на перилах сидел Трипп, затаив дыхание.
Эда метнулась к нему:
— Кит! Ты владеешь магией! Ты мог бы исцелить Лори?!
Его желваки ожесточённо дёрнулись:
— У меня нет подобной силы.
— Умоляю тебя, ты же должен быть способен хоть на что-то! Сколько… сколько лет жизни у меня осталось? Забирай их! Все до единого года, что есть!
Бен задохнулся от ярости:
— Эда, блять!
— Нет, — голос Кита проскрежетал подобно ломающемуся речному льду. — Даже если бы мне было под силу спасти мальчишку, я не возьму твои годы в уплату.
Внутри неё вскипело горькое бешенство. Она вцепилась пальцами в его рукав:
— Робин говорит правду?! Смерть мистера Ночи — единственный способ остановить заразу?!
Под её пальцами он стоял твёрдый и негнущийся, как сухое полено. А ведь ещё недавно он таял от каждого её прикосновения, словно масло на солнце!
— Это чистая правда: исчадия рыщут здесь по воле моего брата. И укус твари пропитан чёрной магией. Смерть Бейлиона подрубит корень этой заразы. Однако, — его тон стал резким и хлестким, стоило её лицу озариться надеждой, — это вовсе не означает, что твой брат будет спасён. Магический яд в его жилах выгорит, но чудовищная рана никуда не исчезнет.
— Но тогда это станет обычным человеческим увечьем! Не более того! — горячо возразила она. — Это единственный шанс, который у него остался!
Черты лица демона дрогнули, сжавшись в муке:
— Я ничем не могу помочь, мир’хан. Мне жаль.
— Это ложь! Ты силён, Кит! Ты сам говорил: твой народ жаждал видеть тебя своим правителем! Они признали твоё величие — в точности так же, как вижу его я, и ты не имеешь права бежать от своей судьбы! Вот он, твой шанс! Покажи Бейлиону, кто ты такой! — Она набрала в грудь воздуха: — Убей его.
Лицо Кита окаменело, обратившись в безжизненную маску. Ответил он не сразу:
— Ты даже близко не понимаешь, о чём просишь.
— Я знаю, что он могущественен! Знаю, что ты боишься сходиться с ним на клинках! Но ты единственный, кому это по силам! Неужели ты не устал прятаться?! Жить в тенях, ломать эту жалкую комедию и притворяться смертным, пока Бейлион правит твоим народом в твоё отсутствие?! После всего, что он сотворил с тобой в детстве, после всей той боли, которую он тебе причинил…
Кит отшатнулся назад, словно от хлёсткой пощёчины, и его бешеные глаза метнулись к застывшему Бену. Когда демон вновь посмотрел на Эду, в глубине его зрачков плескалась неподдельная, жгучая обида:
— Я доверился тебе. А теперь ты вздумала бить меня моим же собственным позором? Взять мои сокровенные тайны, словно оружие, дабы заставить меня таскать для тебя каштаны из огня?!
Эда внутренне сжалась:
— Ты никогда не говорил, будто твоё прошлое — тайна за семью замками.
Его голос сорвался на опасный, леденящий шёпот:
— Ты всерьёз полагаешь, будто я выворачиваю душу наизнанку перед каждым встречным?! Наперекор рассудку, наперекор здравому смыслу я открылся тебе — и сам не понимаю… — Он резко отвёл взгляд в сторону: — Сам не понимаю, с какого хуя я это сделал!
— Кит, постой…
— Ты требуешь, чтобы я пошёл на смерть вместо тебя, словно безродный цепной пёс! — Губы его скривились в брезгливом оскале: — Да кто ты вообще такая, чтобы приказывать мне?!
Эда в оцепенении покачала головой. С самой первой их встречи он не обрушивал на неё столько неприкрытого яда:
— Я ни к чему тебе не приказываю! Я прошу тебя… как твоя… — Она осеклась. Как его кто? Глядя на то, каким чужим и остекленевшим стал его взор, она с ужасом поняла: для него она — пустое место. — Я просто прошу тебя.
— Ты просишь слишком многого.
Её собственная ярость вырвалась наружу:
— Да я сама до смерти боюсь даже мысли о том, что придётся убить его! Я слепо благоговела перед мощью мистера Ночи, перед его нечеловеческой свободой! Внушила себе, дура, будто я ему небезразлична! Но ему плевать! Его речи — чистейший яд, который он вливал в меня по капле долгие годы, пока я напрочь не онемела к этой отраве! Я копила всю свою ненависть и выплёскивала её на отца и братьев. Но больше этому не бывать! — Она вскинула подбородок, буравя его яростным взглядом: — Всё это может закончиться прямо сейчас! Пакт моей семьи. Муки Лори. Кровавый кошмар этого города. Твой собственный ад! И всё же ты упираешься рогом… Почему?! Из чистого упрямства?! Из гордыни?! Нет. — Она сжала челюсти до хруста: — Ты просто боишься.
Он угрожающе ощетинился.
Сзади скрипнули половицы: Бен сделал шаг вперёд:
— Эда…
— Я-то наивно полагала, будто демоны сильнее нас! Но вы все — жалкие, трусливые твари! И мистер Ночь в том числе! Именно поэтому вы и вымогаете людские годы через свои Пакты, разве нет?! Вы до усрачки боитесь смерти! Ваше племя снисходительно жалеет нас за скоротечность нашей жизни, презирает за то, с какой лёгкостью мы расстаёмся с тем, о чём вы грезите наяву! Но теперь я всё поняла. Мы сгораем быстро и легко — и именно эта краткость делает каждый вздох бесценным! Демону вовек этого не постичь! — Пальцы её судорожно сжались в кулаки. Глаза жгло от подступивших слёз. Я не стану реветь. — Вы копите наши украденные годы, лишь бы отсрочить собственную кончину! Прозябаете веками, готовые на любые мерзости, лишь бы избежать того, с чем обычные люди сталкиваются каждый божий день! И знаешь, что я думаю по этому поводу? — Она со всей силы ткнула пальцем в его грудь: — Я думаю, это убого и жалко!
Личина Кита замерцала, теряя человеческие очертания. Он тяжело, прерывисто дышал; глаза его превратились в две горящие щёлки:
— Ты играешь в человека, но вовек не познаешь, каково это — быть смертным, пока не научишься смотреть в лицо неминуемой смерти! — продолжала хлестать она словами без пощады. — И в этом вся злая ирония, не так ли? Если тебе не ради чего жить — ты и так уже мёртв!
Его рука выметнулась молнией.
В следующую секунду её с сокрушительной силой прижало к нему — нос к носу. Морок осыпался пеплом в единое мгновение: перед ней стоял истинный демон — пепельно-серый, клыкастый, чудовищный. Всё его тело мелко, бешено вибрировало от первобытной, сокрушительной ярости.
Бен метнулся было на выручку, но Эда предостерегающе вскинула руку за спиной, останавливая брата. Она смотрела прямо в горящие глаза Кита и мучительно думала: неужели именно так умирает любовь?
— Заткнись, — прорычал он, с силой упёршись своим лбом в её лоб. Голос его предательски дрожал: — Зачем ты это говоришь?.. Зачем ты всё разрушаешь?!
Эда пропустила его мольбу мимо ушей:
— Ты выйдешь на бой?
Ты будешь сражаться за меня?
Кит зажмурился до судороги:
— Я не могу.
Всё внутри неё оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть. Она жадно, в последний раз вгляделась в каждую чёрточку его лица: крутой разлёт скул, точёный изгиб бровей, смоляные ресницы и то, как небрежно спадала на лоб тёмная прядь волос. Намертво запечатала этот лик в памяти.
— В таком случае беги, Кит’рат. Моя жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на трусов.
Он окаменел. Медленно, с механической, пугающей бесстрастностью демон разжал пальцы. Отступил на шаг назад и посмотрел на неё сверху вниз — взгляд его был чист, пуст и холоден, словно нетронутое снежное поле.
В следующую долю секунды Кит взорвался буйным вихрем угольно-чёрного дыма, растрепавшим волосы Эды, и лоснящийся смоляной ворон пулей вылетел в распахнутую настежь дверь.
Короткий и ослепительный, словно след сгоревшей кометы, он исчез.