Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 29

Эда была не в силах заставить себя вернуться в ту опочивальню. Вместо этого она принялась разводить огонь в соляре на верхнем этаже, отчаянно надеясь вытравить из комнат стылый холод и сгустившийся мрак. Топить чужие камины направо и налево было непомерным расточительством — но ведь и платить за дрова предстояло не ей.
Бен маячил в дверном проёме:
— Чей это дом?
— Понятия не имею.
Он молча забрал из её рук трутницу и кресало. Снопы искр брызнули из-под кремня, и уже со второго удара сухое дерево весело занялось пламенем.
До самого заката, когда была назначена встреча с Тенелль, им обоим решительно нечем было себя занять. Но легче от этого вынужденного безделья не становилось: тревога за угасающего брата и дыхание стремительно надвигающейся осенней жатвы терзали нервы в кровь. Эда видела то же лихорадочное беспокойство и в Бене — по тому, с каким бессмысленным остервенением он ворошил поленья железной кочергой.
Во рту у неё мгновенно пересохло. В прошлый раз, когда я видела его с кочергой в руках, он забивал ею человека насмерть. Должно быть, Бена обожгло ровно тем же воспоминанием: он замер и уставился на собственные пальцы, точно на руку незнакомца.
— Напомни мне ещё раз, с какого перепугу встреча с командиром Тенелль кажется нам хорошей затеей? — глухо выдавил он.
Она пересказала ночную стычку с Фейном и Тенелль настолько сухо и кратко, насколько могла, прекрасно зная: сделай она хоть секундную паузу, чтобы перевести дух, и Бен взорвётся бешеной бранью в адрес её безрассудства.
Однако он лишь молча слушал, стягивая промокший плащ и вешая его на спинку стула сушиться у огня. Под накидкой на нём по-прежнему была краденая ливрея Клинка — мешковатая, чужая, но куда более чистая, чем в темнице. Посеребрённый клинок стражника неуклюже висел на ремне. Бен прислонил оружие к стене и пятернёй провёл по влажным волосам. Безотчётная, въевшаяся привычка, которую они с Лори делили на двоих.
Эда вспомнила брата на барже, и горло перехватило слезами.
Когда она умолкла, Бен шумно, прерывисто выдохнул:
— Значит, если зеркало Лича обратится в щепки…
— Тогда единственным путём домой для мистера Ночи останутся наши Врата. Он ни за что на свете не позволит страже разбить их в прах.
— А зеркало сейчас в руках у Клинков.
В соляре хватало богатого убранства: полированный сундук, резная ореховая скамья, пара мягких кресел вокруг столика для лёгких закусок — но ни она, ни Бен даже не взглянули на них. Они опустились прямо на жёсткий ковёр из конского волоса перед пылающим очагом, подставляя окаменевшие кости согревающему жару.
— Тенелль приняла этот план, — продолжила Эда. — Я уничтожаю Врата Лича, а она использует оставшееся зеркало, дабы прилюдно сорвать маску со святоши на Конклаве клириков. Когда вокруг соберется добрая сотня вооружённых солдат, это станет идеальной ловушкой для мистера Ночи.
— И ты всерьёз полагаешь, будто она рискнёт натравить первобытную ярость демона на собственных людей?
— Оберегать этот город от демонической нечисти — её священная присяга. Трусости в Тенелль нет ни на грош. — Эде оставалось лишь исступленно уповать на то, что этой присяги окажется достаточно.
Бен брезгливо скривился:
— Слишком много «если».
— Это всё, что у нас есть.
— Ты хоть понимаешь, что завтра не просто Конклав? Завтра — осенняя жатва. Если мистер Ночь не сдохнет до захода солнца…
— Это всё, что у нас есть! — отрезала она, с силой впечатывая каждое слово.
Он потёр уставшие глаза:
— Тенелль чертовски удобно устроилась, загребая жар твоими руками. А каков её замысел, если ты оплошаешь и не разобьёшь зеркало? Если Лич схватит тебя?
— Вряд ли её сильно опечалит, коли Лич пустит меня на ремни — при условии, что перед этим я успею раскрошить его артефакт. А если не сумею… не знаю. Быть может, она наконец плюнет на приличия, возьмёт его крысиное логово штурмом и довершит начатое сама. Но пока я таскаю для неё каштаны из огня, её белые перчатки остаются незапятнанными, не так ли? — Эда уронила голову на колени, пряча лицо: — С Китом всё было бы неизмеримо проще…
— Нам не нужна его помощь.
— Нам?
— Ты правда думала, будто я позволю тебе сунуться туда в одиночку?
От его привычной угрюмой заботы в груди разлилось щемящее тепло:
— Я была уверена, что ты обругаешь всё это гиблой блажью.
— Это и есть гиблая блажь, и я против неё всеми фибрами души. Но сдаётся мне, этот мир ничуть не милосерднее к благочестивым глупцам, чем к тем, кто лезет на рожон, так что мне ли судить? Если это единственный способ вырвать Лори из могилы и сбросить с шеи этот проклятый Пакт раз и навсегда — да будет так.
Эда лишь молча кивнула, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени. За окном мерно стучал по стеклу осенний дождь.
— Прости меня, — внезапно выдавил Бен.
Она растерянно моргнула:
— За что?
— За то, как я лаял на тебя перед тем, как нагрянули Клинки. За то, что держал тебя за сопливое дитя. За… да за всё, чёрт возьми.
— Это я должна на коленях вымаливать прощение. Я втянула вас с Лори в этот кошмар. Из-за меня он сейчас…
— Заткнись. Ты наделала глупостей, но в случившемся нет твоей вины. Во всём повинен этот ублюдок-епископ. Не будь тебя — мы оба до сих пор гнили бы в той смрадной яме, дожидаясь верёвки палача. И я прекрасно знаю, какую судьбу выбрал бы сам Лори. — Он тяжело сглотнул: — Прости, что ни разу не поблагодарил тебя по-человечески. Ты оказалась во сто крат смелее и сильнее, чем я смел о тебе думать. Так что не смей раскисать и корить себя. Уяснила?
Даже пытаясь выказать нежность, он умудрялся звучать как сердитый командир. Эда принялась ожесточённо ковырять заусенец, сбитая с толку этой неуклюжей братской похвалой:
— Ладно.
В комнате вновь воцарилась тишина — на сей раз мягкая, уютная. И Бен же нарушил её:
— Он тебе небезразличен. Этот Кит.
Был ли смысл лгать самой себе?
— Да.
— …Насколько?
Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух. Сердце кровоточило открытой раной. Она боялась признаться в этом даже себе самой:
— Какая разница? Если собираешься отчитать меня за глупость — валяй, покончим с этим прямо сейчас.
— Ты всегда была слишком бесстрашной перед лицом тьмы. Мы с Лори… мы до судорог ненавидели мистера Ночь. А ты смотрела на него с замиранием сердца. Была готова разглядеть в чудовище крупицу человечности там, где её не было вовсе.
Она ощетинилась:
— Я поняла твой упрёк, Бен. Не нужно…
— Ты всё-таки нашла демона с живым сердцем, — его глаза блеснули медными грошами в отсветах костра. — Я же видел, как он на тебя смотрит.
Лицо Эды вспыхнуло стыдным жаром, хотя в груди всё сжалось от ледяной тоски:
— И много ты в этом смыслишь? — буркнула она себе под нос.
Последовала долгая, натянутая пауза.
— Есть одна девушка.
Эда резко вскинула голову. Скулы Бена окрасились непривычным, густым румянцем:
— Девушка?
— Из новобранцев в конном полку Ордена. Слишком зелёная, чтобы ходить в городские дозоры. Я часто видел, как она отрабатывает удары на крепостном дворе или таскает амуницию. Но чаще всего она пропадала на конюшнях. Помогала седлать коней. Они ей по душе. Я не раз слышал, как она ласково говорит с ними, когда думает, будто вокруг никого нет. — Он неловко потёр шею ладонью.
Грубый, отрывистый голос брата зазвучал с такой мягкостью, какой Эде не доводилось слышать от него, верно, никогда в жизни. Догадка смела все сомнения, точно свежий ветер:
— Ты любишь её?
— Да она толком и не знает о моём существовании.
— Я спросила не об этом.
— Это не имеет значения, — отрезал он, возвращая ей её же собственное упрямство. — Я лишь хотел сказать, что и мне ведомо кое-что о делах сердечных… и о том, как оно ноет от тоски. Так что если ты дура — я ничем не лучше тебя.
— Ты никогда не рассказывал мне о ней.
— А какой был прок?
— Говорят, любая ноша становится легче, если разделить её с близкими.
Он промолчал. В такие минуты Бен казался куда старше своих двадцати трёх лет — согбенный под непосильным бременем долга перед всеми на свете, кроме самого себя. Как же Эде хотелось увидеть, как эта проклятая плита наконец свалится с его плеч! Хотелось, чтобы он нашёл ту девушку в алом плаще и выложил ей всё начистоту. Быть может, если судьба смилостивится, та ответит ему взаимностью.
В очаге с треском лопнул уголёк. Бен вновь принялся бессмысленно тыкать в него железным прутом:
— Он вернётся на этот раз?
Ей не требовалось уточнять, о ком речь. Эда зажмурилась, отчаянно боясь, что брат заметит подступившие к глазам слёзы:
— Не думаю.
— Значит, мы остались одни.
Она до боли впилась пальцами в ткань штанов, боясь, что рассыплется на куски, словно пушинка одуванчика на ветру. Ей нельзя было думать о Ките, но вычеркнуть его из мыслей казалось пыткой — ведь она так слепо привыкла полагаться на него во всём. Лишённая его демонических сил и Плаща сокрытия, Эда чувствовала себя столь же беспомощной, как в ту самую ночь, когда весь этот ад только начался.
Нет. Не беспомощной. И не одинокой.
Эда посмотрела на заросшее щетиной, осунувшееся лицо Бена. Это он вырастил её. Он одевал её маленькую, он распутывал её кудри деревянным гребнем, он отрезал ей лучшие куски мяса — и всё это ещё при живом, но безумном от горя отце. А позже, когда однажды утром она в слезах проснулась от первой девичьей крови на подоле ночной сорочки, именно к Бену она прибежала, сгорая от стыда и страха. И пока она рыдала от унижения, брат молча, без единого упрёка или усмешки отыскал чистое бельё и отдал ей последний кусок сладкой сдобы.
Эде не раз казалось, будто Лори любит её куда сильнее. Ведь именно Лори играл с ней в детстве, потакал её ребяческим выходкам, никогда не скупился на крепкие объятия и ласковые слова утешения. Лори признавался ей в любви столь же часто, сколь подтрунивал над её непокорной копной кудрей: истинный, образцовый брат. Однако Бен был для неё и братом, и матерью, и отцом разом — просто потому, что иного выбора судьба ему не оставила. Младшие слишком отчаянно нуждались в нём. Его любовь напоминала земную твердь под ногами — непоколебимую, суровую, не знающую жалости к себе. По ней привыкли топтаться изо дня в день, принимая как должное.
Эда судорожно перехватила его огрубевшую ладонь и крепко сжала пальцы, чувствуя, как горло перехватило горячим комом:
— Я так рада, что ты рядом.
Бен сжал её пальцы в ответ.
В дверях протяжно скрипнула половица.
Эда испуганно вздрогнула. Рука Бена метнулась к рукояти меча прежде, чем они оба осознали, что в распахнутом проёме застыл Трипп.
— Ты долго ещё собирался греть уши?! — выпалила она, задыхаясь от возмущения. И лишь секунду спустя до неё дошла вся противоестественность происходящего: — Постой… Почему ты не улетел вместе с…
Трипп боком просеменил ближе. Зрелище было жутковатое. Казалось, ещё одно неверное движение — и Бен попросту размажет тварь сапогом по ковру.
Бесёнок замер у самого колена Эды и нервно пошевелил узловатыми костлявыми пальцами, будто не зная, куда их пристроить. В его выпученных чёрных глазах блеснул цепкий, непривычно расчётливый ум:
— Мой господин — величайший из демонов, однако даже столь могучее создание способно… оступиться. Ты изрекла чистую правду, Эда Шоу. Ему не пристало прятаться по углам от собственного брата. Он должен был остаться и принять бой.
— Чтобы отвоевать своё родовое гнездо, ты хочешь сказать?
— Чтобы наконец-то стать счастливым! — свирепо окрысился Трипп. — Сдаётся Триппу, лорд Кит не знал ни крупицы счастья за всю свою жизнь, покуда над ним нависала леденящая тень лорда Бейлиона. Не знал — пока не встретил тебя.
В груди у неё болезненно защемило. Мучительно сознавая, что Бен молча ловит каждое слово, Эда торопливо откашлялась:
— Но ведь совсем недавно, на барже, ты с пеной у рта протестовал против меня. Ты приберегаешь эту ярость для всех смертных женщин, с кем он сходился близко?
Бен сдавленно поперхнулся воздухом.
Трипп искренне опешил:
— Их было не так уж и много! И Трипп не перечил, ибо то были пустые, мимолётные забавы на пару-тройку часов, не более. Но ты… Триппу не по нраву то, как милорд напрочь забывает себя подле твоей особы!
— Так ты защищал его? — тихо выдохнула она. — От меня?
— Трипп вовеки будет защищать своего повелителя! Но теперь Трипп узрел правду. Эда Шоу делает его счастливым — сколь бы недостойна сего блага ты ни была. И лорд Кит вовек не познает покоя, коли ты сгинешь на плахе, пусть даже он сам ни за что в этом не признается! Трипп не может сего попустить!
— Но он бросил меня, Трипп. Сомневаюсь, что я ему так уж дорога, как ты себе вообразил.
— В таком случае ты столь же беспросветно глупа, сколь и уродлива, — осклабился бесёнок с нескрываемым презрением. — Впрочем, чего ещё ожидать от жалких смертных? Посему Трипп соизволит помочь вам. Можешь начинать изливать свою неземную благодарность.
Рот Эды невольно приоткрылся. Они с Беном ошеломлённо переглянулись:
— Ты… ты поможешь нам уничтожить зеркало Лича?
— Трипп разве не это только что изрёк?! Благословенные Светила, до чего же твой тщедушный умишко медлительнее, чем… ох-х!
Эда одним махом сгребла его в охапку и яростно прижала к груди. Его кожистая, грубая шкура больно скребла её щёку, но ей было плевать. Это вздорное, несносное создание искренне любило Кита, и при всех своих бесовских пороках обладало чистым, преданным сердцем. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько близкой этому маленькому чудовищу.
— Спасибо тебе, — жарко прошептала она в основание его кожистого крыла.
Трипп на какую-то долю секунды опешил и обмяк. А затем со всей дури влепил ей когтистой лапой по макушке:
— Ай!
— Немедля убери свои клешни от моей особы, презренная смертная, иначе Трипп испепелит твою рубаху дотла! Слышишь, немедля!
Ботанический сад предстал перед ними куда более тёмным, диким и враждебным, чем врезался в память: тени казались живыми, готовыми поглотить её целиком. Солнце окончательно закатилось за горизонт. Багровые отсветы предзакатных сумерек, цедясь сквозь голые ветви, пятнали стылую землю — до жути напоминая человеческую кровь, насквозь пропитавшую гравийные дорожки две ночи назад.
По крайней мере, рядом плечом к плечу шагал Бен, не спуская руки с эфеса краденого меча. Трипп бесшумно трусил впереди на четырёх лапах. Без зачарованного плаща Эда чувствовала себя обнажённой перед лицом целого мира. Сколь бы горько она ни проклинала свою вечную долю бесплотной тени, нельзя было отрицать: этот покров спасал ей жизнь не единожды. И сейчас его утрата отзывалась в груди ноющей пустотой.
— Сюда, людишки, — предостерегающе шикнул бесёнок.
И действительно: за очередным поворотом аллеи затеплилось неровное жёлтое марево. Эда сбавила шаг, тревожно вглядываясь в сгущающуюся тьму. Что, если Тенелль передумала и решила скормить её палачам? Что, если эта встреча — лишь искусный капкан?
Однако Трипп не выказывал ни капли беспокойства. Стоило подойти ближе, как стало ясно: в роще их дожидается единственная фигура с зажжённым масляным фонарём в руке. Они сошли с гравия, углубляясь в знакомый серебристый строй берёзовых стволов. Эда сдержанно кивнула:
— Командир.
Под глазами Мартины Тенелль залегли глубокие тени усталости, однако стан её оставался прямым, словно натянутый лук. Губы воительницы дрогнули, сжавшись в бледную полоску:
— Бенджамин Шоу. Кое-кто счёл бы верхом безумия твоё появление здесь.
— Ничуть не большего безумия, чем появление моей сестры.
— А где же демон?
Эда заставила себя выпрямиться:
— Его здесь нет.
Лицо Тенелль окончательно обратилось в камень, стоило её взгляду опуститься к корням деревьев:
— Это что… бесёнок?
Святые заступники…
Трипп угрожающе оскалил игольчатые клыки. Эда слегка подтолкнула его носком сапога, пресекая на корню звериное шипение:
— Прошу простить, командир. Трипп вызвался помочь нам с Вратами Лича. При условии, разумеется, что ваш уговор остаётся в силе.
— Разве я не явилась сюда?
— Как и я. Но прежде чем сделать хоть шаг, я желаю знать, каков ваш план касательно Конклава.
Бровь командира насмешливо взметнулась вверх:
— Едва ли вы в том положении, дабы диктовать условия, мисс Шоу. Не в том случае, коли рассчитываете обрести свободу.
— Свобода — лишь половина дела. Мне необходимо твёрдо знать, что демон, с которым связался епископ Фейн, завтра ночью будет мёртв.
Запинаясь и с трудом подбирая слова, она поведала об отравленной ране Лори и о том, почему гибель мистера Ночи стала для них вопросом выживания.
Тенелль выслушала её с непроницаемым лицом:
— Я поняла. Выходит, вы целиком и полностью уповаете на меня и моих воинов.
— Ровно так же, как вы уповаете на то, что я уничтожу Врата Лича, избавив вас от необходимости марать руки. Я исполню свою часть — если вы поклянётесь оборвать жизнь демона по имени Бейлион Анселлис.
Повисла тяжёлая, звенящая пауза. А затем ночную чащу разорвал раскатистый хохот. Низкий, неожиданно искренний и гулкий — Эда даже помыслить не могла подобного звука от этой суровой воительницы. Она вообще сомневалась, способна ли командир смеяться.
— Неужто ты всерьёз полагаешь, будто мне требуется услуга за услугу, дабы я пошла на демона с мечом?! — Глаза Тенелль блеснули леденящей сталью: — В этом состоит долг всей моей жизни. Я снесу ему башку вне зависимости от того, молишь ты меня об этом или нет. Я явлю Врата епископа прямо посреди Конклава. Брошу ему обвинение в лицо, и он, без сомнения, станет отпираться. Но когда я пригрожу разбить стекло в щепки, он вполне может пойти на признание, лишь бы уберечь свою шкуру от неминуемой ярости этого вашего Бейлиона. А вот если он упрётся рогом — я не поручусь, что Патриарх не поверит слову святого отца охотнее, чем рапорту воина. Нам необходимо, чтобы демон явился во плоти и доказал вину Флориана на глазах у всего синода! Откуда тебе знать, что он придёт защищать своё проклятое зеркало?
— Конклав клириков назначен на канун осенней жатвы, — Эда судорожно сжала ладонь брата. — К этому сроку истекает наш Пакт с мистером… с Бейлионом. Если он не явится ради Врат, ему всё равно придётся прийти за нашими жизнями.
— Хм. — Тенелль плавным движением сбросила с плеча холщовый мешок, на который Эда до сей поры не обращала внимания, и принялась деловито копаться в его недрах: — Коли он явится, мы встретим его во всеоружии.
— Он не просто рядовой демон, командир. Он чудовищно силён. Стремителен, быстр, способен ступать прямо сквозь тени…
— Тем слаще испытание. Превосходно. — Тенелль хищно осклабилась, вскинув подбородок: — На свете найдутся способы стреножить и обессилить даже порождения Иного мира, мисс Шоу. И поверь мне, я пущу в ход каждый из них.
За высокими зубцами каменной ограды последние багровые отсветы заката окончательно утонули в чернильном небе. Тенелль выпрямилась во весь свой немалый рост. В её раскрытой руке тускло блеснуло нечто массивное, холодное и тяжёлое.
Поколебавшись долю секунды, Эда приняла ношу:
— Что это?
— Это то, — с леденящей твёрдостью отчеканила воительница, — чем крушат Врата.