Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 30

— Ты хочешь сказать, что Северин Лич обитает в сраной сточной канаве? — с неприкрытым омерзением процедил Бен, озираясь по сторонам.
— Он здесь не живёт. Уверена, наверху у него припасён кричаще роскошный, сухой особняк. Сюда он спускается лишь затем, чтобы обделывать свои тёмные делишки. Большинство горожан свято уверены, будто в канализации нет ничего, кроме жирных крыс да помоев.
— И дерьма. Про дерьмо забывать не стоит.
В сыром мраке нижнего города все прочие чувства обострились до предела. От удушливого, тошнотворного смрада сточных вод некуда было деться. Эда с горькой иронией подумала: как вообще вышло, что она проводит столько времени, шастая по этим зловонным кишкам земли? Она прищурилась, вглядываясь в чертёж, смахивавший на хитросплетённый лабиринт. Тенелль стащила эти планы из Городского ведомства стоков и ассенизации.
Бен поднёс фонарь ближе, пока Эда указывала пальцем на просторную нишу в боковой стене тоннеля, помеченную мелким крестиком:
— Тенелль сказала, что отметила все возможные закоулки, пригодные под склады.
Подобных пометок на пожелтевшем листе пестрело предостаточно. Пергамент разворачивался в такой огромный квадрат, что в него можно было завернуться, словно в плащ, а тщательно вычерченные линии тоннелей и изгибы сточных русл казались микроскопическими. Разобрать эти каракули было бы непросто даже при ярком дневном свете.
— Вот гильдейский зал Лича, — она ткнула в круглую залу на пересечении четырёх водоотводных каналов. — А вот его личный кабинет. Видишь, позади него тянется глухой проход? Готова поклясться, за одной из настенных шпалер спрятана потайная дверь. Должно быть, именно так он и входит и выходит. — И отличное место, чтобы спрятать ценную реликвию подальше от чужих глаз.
Бен очертил ногтем узкую дорожку, уводящую прочь от тайного покоя. Коридор упирался в нечто, подозрительно напоминавшее выход наружу — ещё одну сточную решётку? — а прямо под ней…
— А что означает этот прямоугольник другого цвета под самым выходом?
Эда сверилась с условными обозначениями:
— Под ним ещё один ярус. Нижняя камера.
Они переглянулись.
— Хватит чесать языками, людишки! — черные глаза Триппа полыхнули в темноте алыми угольками. — Куда нам?!
С трудом сориентировавшись, Эда указала направление, истово надеясь, что верно определила их место на плане. Они спустились через канализационный люк близ кожевенных мастерских, зная, что те расположены неподалёку от логова Лича. Однако весь остальной путь им предстояло прокладывать вслепую по чертежам.
То и дело замирая и прислушиваясь, они пробирались вдоль каналов, сворачивая в боковые рукава и вычёркивая из памяти отмеченные на пергаменте тупики. Но ни одна из крошечных каморок не походила на надёжно запертый тайник — внутри не водилось ничего, кроме клочьев паутины да крысиного помёта. Сгорая от страха быть застигнутыми врасплох, Эда ежесекундно ждала, что на них наткнётся кто-нибудь из головорезов Лича, привлечённый далёким эхом их шагов. Зачарованного плаща, способного отвести глаза, больше не было. Единственной их защитой оставалось нечеловеческое чутьё Триппа. Бесёнок уверенно прокладывал дорогу сквозь мрак, поминутно прядая кожистыми ушами-локаторами при малейшем шорохе.
Когда он внезапно замер как вкопанный, Эда едва не налетела на него сзади:
— Что там…
И тут же осеклась.
Они стояли перед крутыми каменными ступенями, уходившими ввысь — в разинутую пасть тёмного тоннеля. Где-то наверху мерцали отсветы живого пламени. Если зажжены фонари — значит, рядом люди.
— Это здесь? — одними губами выдохнул Бен.
На плане лестница выводила аккурат на середину тайного коридора Лича:
— Похоже, что да.
Едва смея дышать, они начали подъём. Каждый шорох собственной одежды казался оглушительным раскатом грома, однако голосов слышно не было, и чужие тени на стенах не плясали.
Трипп первым вскарабкался на верхнюю площадку:
— Никого.
Здесь пахло куда свежее — вонь застойных сточных каналов осталась далеко внизу. Стены были сухими, пусть и ледяными на ощупь. Коридор оказался узким: двоим рослым мужчинам едва ли удалось бы разойтись плечами. Вдоль кладки через равные промежутки чадили настенные факелы. Слева чернела массивная железная дверь. Кабинет Лича. Справа высилась зловещая кованая решётка. Выход на поверхность. И то тайное чрево, что залегало под ним.
— Ставлю свой последний грош, что там заперто, — бросил Бен.
Они поспешили вдоль галереи и сгрудились у решётки. Кованое железо было покрыто слоем серебра и стянуто массивным двойным замком. За прутьями открывалась широкая круглая шахта, уходящая вертикально в толщу скалы; по её центру вилась добротная винтовая лестница. Ступени выглядели значительно новее самого колодца. Эда оказалась права: Северин Лич явно не снисходил до того, чтобы карабкаться по шатким мокрым скобам.
Бен без особой надежды дёрнул решётку:
— Силой этот засов не высадить.
Эда прижалась лбом к прутьям и задрала голову. Далеко вверху брезжил узкий квадратный просвет:
— Там, похоже, выходной люк на мостовую. Значит, Врата спрятаны внизу.
— Пока не откроем — не узнаем.
Трипп тем временем припустил обратно по коридору.
— Трипп! — прошипела Эда, бросаясь следом. — Трипп, стой! Не подходи к той двери…
Но бесёнок уже подобрался к самому полотну.
Эда замерла в нескольких шагах, не смея приблизиться.
Бен налетел на неё сзади:
— Что эта тварь задумала?! Он нас выдаст!
Трипп яростно замахал лапой, призывая к тишине. Приник кожистым ухом к кованому железу. Спустя мучительную секунду осклабился и показал один узловатый коготь. Один. Внутри всего один человек?
Он нетерпеливым жестом подозвал их ближе. Ступая бесшумно, точно кошка, Эда прильнула к Бену.
Что? — беззвучно одними губами спросила она бесёнка.
Приготовьтесь, — одними губами осклабился тот в ответ; чёрные бусины его глаз дико блеснули от охотничьего азарта.
И в следующее же мгновение он с визгливым, режущим уши скрежетом провёл когтями прямо по металлу двери.
У Эды оборвалось сердце. Бен ошарашенно ахнул и с лязгом выхватил меч из ножен. Паршивый выродок! Она выхватила кинжал из голенища сапога. За дверью стояла мёртвая тишина. Трипп полоснул когтями снова.
Глухое шевеление. А что, если за порогом сам Лич? Да и кто ещё это мог быть?!
Послышался глухой старческий бубнёж, щелчок проворачивающегося в скважине ключа…
Дверь распахнулась. В проёме показался тёмный силуэт.
Трипп взмыл в воздух.
Приглушённый мужской вопль оборвался на полуслове, когда бесёнок всем телом налетел на голову незнакомца — хлопая кожистыми крыльями, намертво сжимая шею и плечи с поразительной, чудовищной силой:
— Сейчас, людишки! — прорычал он и с хрустом впился клыками прямо в шею мужчины.
Бен среагировал первым. Он перехватил взметнувшуюся руку незнакомца с зажатым в ней ножом, в последнюю долю секунды спасая Триппа от вспарывания брюха. Противник был плечист и дороден, но и Бен не уступал ему статью — подсёк чужие ноги точным ударом сапога. Мужчина с грохотом рухнул на плиты. Бен мгновенно навалился сверху, прижав его коленом к полу.
Эда вжалась спиной в холодную кладку, изо всех сил сжимая в руке бешено раскачивающийся фонарь. Пляшущие тени метались по стенам, разыгрывая омерзительное кукольное побоище. Выкатившиеся от удушья глаза прижатого к полу человека на миг встретились с её взглядом — и Эду окатило ледяной волной узнавания.
Хиллок.
Его белки вращались в глазницах, словно у обезумевшей от ужаса лошади; с подбородка капала пена. Трипп, как бешеный пёс, с утробным урчанием рвал зубами податливую плоть его глотки. Тёмная кровь хлестала ручьём. Эда смотрела на это, оцепенев.
Когда-то Хиллок помог ей. В интересах своего хозяина, разумеется — и всё же помог. Именно благодаря ему она вообще вышла на след Кита. Этот громила казался ей несокрушимым, опасным, знающим изнанку мира вдоль и поперёк.
А теперь он превратился в загнанного, судорожно дёргающегося зверя в их капкане.
В тесном коридоре Хиллок яростно брыкался, норовя сбросить с себя нападавших, но Бен не колебался ни секунды. Смахнув бесёнка в сторону, он сомкнул сильные пальцы на шее громилы, стараясь не раздавить дыхательное горло насмерть. Лицо Хиллока налилось багровой синевой. Конвульсии стали вялыми. Ему удалось выпростать одну руку и занести пудовый кулак для удара в висок Бену; сгорая от тошнотворного ужаса, Эда бросилась вперёд и всем весом навалилась на его руку, прижимая её к полу.
— Вспори ему брюхо, смертный! — прошипел Трипп; с его пасти капала свежая кровь: — Кончай с ним!
— Нет! — сквозь зубы процедил Бен.
Она понимала его без слов: Бен не желал марать руки очередным убийством. И сама Эда этого не хотела.
Вскоре Хиллок перестал извиваться. Обмяк, затих, и на несколько долгих секунд в тёмном коридоре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь их собственным хриплым, сбитым дыханием. Бен разжал побелевшие пальцы. Его ладони блестели липкой бурой жижей.
Святые заступники…
— Он… он мёртв?
Бен приник ухом к приоткрытому рту громилы:
— Дышит. Вроде бы.
Эда с трудом поднялась на подгибающихся ногах. Шагнула к приоткрытой двери кабинета и отдёрнула тяжёлую шпалеру.
Покои Лича встретили её привычным убранством: роскошные ковры, чистота и тяжёлый, приторный дух пряного табака. Портьера, закрывавшая парадный вход, была глухо задёрнута. За ней доносился ровный, мерный гул работающего гильдейского зала. Самого Лича в кабинете не было, но за стеной кипела жизнь. Любой мог переступить этот порог в любую секунду.
Из коридора донёсся сухой звук: Бена выворачивало пустотой. По крайней мере, ему не пришлось убивать снова.
Трипп прошмыгнул мимо её сапог, победно осклабив окровавленную морду:
— Усекла? Эда Шоу пропала бы без Триппа!
— Не смей выкидывать подобные штуки без предупреждения! — прошипела она, судорожно цепляясь пальцами за косяк двери. Она изо всех сил пыталась сосредоточиться на ледяном холоде железа, а не на густом, тошнотворном запахе меди в воздухе.
— Трипп вас предупредил! — бесёнок уже деловито потрошил ящики массивного письменного стола Лича: — Вам ведь надобен ключ?
— Нет никакой гарантии, что Лич держит его здесь. Он мог забрать его с собой. — Она с тревогой покосилась на дальнюю шпалеру: — Нам нельзя здесь оставаться…
С тихим металлическим щелчком Трипп втянул коготь обратно из замочной скважины потайного отделения. Ящичек плавно выкатился наружу.
Эда опешила:
— Ты умеешь вскрывать замки?
— Лорд Кит с малолетства вечно заставлял Триппа взламывать всякие дверцы!
— И почему ты не проделал этот фокус с той решёткой?!
— Серебро, смертная! Чистое серебро! Трипп желает сберечь свои пальцы в целости! — Осторожно, кончиками когтей подцепив алую атласную тесьму, он извлёк на свет крупный, начищенный ключ. Острые зубы бесёнка победно сверкнули: — А теперь шевелитесь! Пока тот, кому следовало бы перерезать глотку, не очухался!
Они привели кабинет в порядок и притворили за собой дверь. Возникло было минутное колебание — не оттащить ли бесчувственное тело Хиллока на лестницу, откуда они пришли, но на каменных плитах натекло слишком много крови, чтобы скрыть случившееся. Рано или поздно Хиллока обнаружат — или хватятся пропавшего ключа. В итоге громилу оставили лежать прямо в коридоре, уповая лишь на то, что в себя он придёт нескоро.
Эда помогла Бену подняться на ноги, хотя втайне чувствовала, что и сама держится на ногах лишь благодаря его плечу.
Пальцы её мелко дрожали, когда ключ со скрежетом повернулся в серебрёном замке. Ступив на решётчатую площадку, они осторожно ступили на винтовую лестницу, поминутно помня о зияющей под ногами бездонной пустоте. Вдвоём они двинулись вниз, в сырую непроглядную тьму. Здесь не горело ни единого факела. Идти было не так уж долго, однако холод нарастал с каждым шагом столь стремительно, что зубы вскоре начали выбивать дробь. Не будь фонаря, Эда не разглядела бы собственных сапог. Она изо всех сил моргала, отгоняя головокружение от бесконечного спуска по спирали, пока подошвы наконец не коснулись дна шахты.
Внизу обнаружилась лишь круглая площадка из плотно утоптанной земли и ещё одна кованая решётка в толще базальта — точь-в-точь такая же, как наверху. Металл тускло блеснул в луче фонаря. Эда повернула ключ и здесь. Створка распахнулась с протяжным, тонким визгом.
Трипп проскользнул внутрь первым. Тьма поглотила его без остатка, пока во мраке не вспыхнули две немигающие красные точки:
— Зажигайте факелы, людишки.
Фантомный холодок, защекотавший кожу на затылке, возвестил Эде о близости Врат ещё до того, как Бен извлёк огарок свечи из фонаря и поднёс фитиль к просмолённой пакле настенных факелов. Ткань занялась. Дрожащее оранжевое пламя залило покой. Тени нехотя отступили по углам — и перед ними предстало оно.
Зеркало Лича и близко не обладало тем подавляющим величием, коим щеголял их собственный артефакт. Оно не уступало семейным Вратам Шоу ни в росте, ни в ширине, но если то казалось почти не тронутым веками, на этом время оставило свои беспощадные отметины. Чёрный монолит обсидиана во множестве мест был исцарапан и даже щербат по краям. Вместо сплетения оживающих терний, змей и чудовищных морд раму украшали высеченные по углам простые фигуры в ниспадающих балахонах. Лишённые лиц под глубокими капюшонами, они простирали руки в стороны, словно силой удерживая каменный свод воедино.
— Я представлял его совсем не таким, — вполголоса обронил Бен.
Они поставили фонарь у самого подножия рамы, осмелившись подойти вплотную.
— Должно быть, оно сменило немало рук, раз выглядит столь потрёпанным. — Эда знала, чего ожидать от их собственных Врат, но это зеркало казалось чужаком. От него веяло липкой тревогой: — Что бы ты ни делал, ни в коем случае не прикасайся к стеклу. Трипп, поднимись обратно по ступеням и постой на часах, будь добр. Хотелось бы знать заранее, если кто-то надумает спуститься.
Бесёнок неохотно поплёлся к выходу, буркнув под нос:
— Слушаюсь, миледи…
Эда сбросила с плеча холщовую сумку Тенелль и извлекла наружу доверенные ей орудия.
— На вид ничего особенного, — хмыкнул Бен.
Она поднесла зубило и молоток к огню факела.
Сверкающие чистым блеском серебряных монет, они были нарочито безыскусны: ни гравировок, ни священных узоров. Точно так же, как и клинки на поясах Ордена, эти инструменты были выкованы из тончайшего серебряного сплава — достаточно чистого, чтобы прожигать демоническую плоть до шипящих язв и волдырей. «Серебро — гибель для демонов, но без алхимических чар оно столь же губительно и для нас, — втолковывала ей Тенелль в тишине сада. — Чистый металл слишком мягок, из него не выкуешь доброго оружия или инструмента. Клуатр алхимиков напитывает наши клинки потребной несокрушимостью. То же касается этого молотка и зубила».
— Тенелль нарекла их Разрушителями, — выдохнула Эда.
Набрав в грудь воздуха, она приставила стальное жало зубила прямо к гладкой поверхности зеркала:
— Поглядим, насколько её слова правдивы.
И с размаху опустила молоток.
Дзинь!
Звонкий, чистый звон колоколом раскатился по подземному склепу. Белые искры брызнули веером там, где зачарованное серебро встретилось с обсидианом. Однако зеркало осталось невредимым. Нахмурившись, Эда занесла руку снова.
Дзинь!
Снопы искр — и ничего более. Неужели Тенелль подсунула ей никчёмную пустышку? Стиснув зубы до хруста, она ударила в третий раз.
То ли в этот удар она вложила больше ярости, то ли металл наконец нашёл слабину, но на сей раз вслед за поющим звоном раздался отчётливый, сухой хруст. От кончика зубила паутиной брызнули первые трещины — тонкая серая жилка рассекла бездонную толщу чёрного стекла. Эда победно вскинула глаза на Бена.
— Дай я попробую, — выдохнул он, перехватывая рукоять.
Дзинь!
Дзинь!
Дзинь!
Удар за ударом — и трещина ширилась на глазах, с каждым новым взмахом выбрасывая во все стороны изломанные молнии сколов. Эда стояла у самого локтя брата, наблюдая за разрушением в пугливом, завораживающем оцепенении.
Врата могли покрыться царапинами или щербинами, но расколоть их до сей поры казалось делом немыслимым. В хрониках рассказывалось, как в древности, прежде чем люди постигли сокрушительную силу зачарованного серебра, артефакты пытались крушить пудовыми кувалдами, сбрасывали с отвесных скал в пропасть, волокли милями на цепях за упряжками битюгов. Ничто не брало проклятый обсидиан. Сама Эда всегда чувствовала себя ничтожной пылинкой перед немой, давящей мощью зеркала мистера Ночи — настолько, что её рассудок отказывался даже вообразить попытку уничтожить его.
Но сеть трещин неумолимо расползалась, и вместе с ней в груди крепло дикое, мстительное упоение. Врата породила смертная людская магия. Смертная магия их и уничтожит. Какое счастье, что демоны до сих пор не превзошли изворотливость нас, жалких смертных.
Когда Бен в очередной раз с размаху обрушил серебряный молот, в недрах камня что-то раскололось с гулким треском — точно так весной с пушечным грохотом лопается лёд на реке. Глубокие разломы ветвистыми стрелами прошили обсидиан до самых краёв рамы. Окрылённый близостью победы, Бен уже занёс руку для последнего сокрушительного удара…
Внезапно непроглядная чернота камня налилась чужим, потусторонним светом.
— Стой!.. — Эда в панике повисла на его руке.
Бен ошарашенно опустил молот.
Смоляная гладь зеркала стремительно истончалась, словно кто-то смывал чернила ледяной водой. Сквозь тающую толщу тьмы проступило изображение. Эда замерла как вкопанная.
Не морок. Не отражение их собственной комнаты. Окно на ту сторону.
Подобно колеблющейся речной заводи, очертания подёргивались рябью, но ошибиться было невозможно: по ту сторону вздымался исполинский храм. Единственный ковёр цвета венозной крови стекал от самого основания Врат вниз по широким изогнутым ступеням — прямо к распахнутым настежь створкам гигантских дверей. Всё остальное вокруг дышало суровым, слепящим безмолвием, белоснежным, как первозданный снег. А за распахнутыми дверями над горизонтом неведомого града полыхало зарево под неистовым, багрово-огненным светом сразу трёх солнц. Их яростные лучи заливали неф святилища, окрашивая камень червонным золотом — столь пронзительно похожим на расплавленный огонь в глазах Кита, что у Эды перехватило дыхание.
И в этот миг она разглядела силуэт, несущийся по алому ковру прямо к зеркалу. Высокая человекоподобная тень, очерченная сиянием трёх солнц со спины.
Нет.
— Бей! — истошно закричала Эда. — Бей, скорее!
Бен сквозь зубы выплюнул яростное ругательство и с новой силой обрушил молот на стекло. Трещины хрустнули паутиной. Изображение по ту сторону завертелось безумным калейдоскопом, осколки цвета забились в агонии, словно живое существо, рвущееся наружу сквозь трещащую преграду.
В слепой панике Эда метнулась к брошенной сумке Тенелль. Пальцы судорожно сомкнулись на склянке с коллоидным серебром ровно в ту секунду, когда обсидиановая поверхность пошла той самой жуткой, смоляной тягучей рябью.
Из зеркала выметнулась рука.
Бен отпрянул назад, но чужие когти всё же успели полоснуть его вскользь по костяшкам, сдирая кожу бритвенными полосами. Сквозь треснувший провал шагнула фигура. Бен с глухим стоном рухнул навзничь на землю.
Демоница оскалила ослепительно белые клыки:
— И что за дерзкие смертные черви осмелились нарушить мои границы?
Сам воздух в подземелье, казалось, оледенел и затаил дыхание.
Прекрасна, — была первая мысль, ослепившая рассудок Эды.
Чудовищна, — была вторая, тут же вытеснившая первую.
Перед ними стояла демоница — первая женщина этого племени, которую Эде доводилось лицезреть во плоти. Ростом она ни капли не уступала Киту, однако её кожа отливала куда более тёмным, почти базальтовым пеплом. Смоляные волосы вились тугими кольцами, искусно заплетёнными в высокую царственную корону вокруг головы, и искрились десятками крошечных золотых заколок. Платье глубокого сапфирового шёлка с глухими длинными рукавами выгодно подчеркивало пышные, зрелые изгибы стана. Чистое золото звенело в мочках заострённых ушей и обвивало тонкую шею. Даже два витых рога, пробивавшихся сквозь корону волос, на самых кончиках были закованы в золотые наконечники. Её губы алели той пугающей, сочной чернотой, от которой веяло неприкрытой угрозой, но хуже всего были глаза — бледно-жёлтые, куда светлее, чем у любого из знакомых Эде демонов. Они прошивали мрак подобно солнечным лучам, причиняя почти физическую боль своей безжалостной силой.
Дерьмо, — была третья мысль Эды. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.
— Всё ясно, — бархатный, глубокий голос демоницы заполнил подземелье рокочущей музыкой: — Две жалкие крысы, втайне шныряющие по норе Северина. И у вас даже не хватило учтивости попытаться банально украсть Врата. Решили разбить? О-о, он будет вне себя от ярости. — Носок её расшитой туфли брезгливо пнул валявшееся в пыли зубило. Интонация женщины мгновенно сорвалась в леденящую бездну: — Но поверьте: не так взбешён, как я.
Бен попытался отползти в сторону. Кованый каблук демоницы со всего размаху опустился на его лодыжку — с такой сокрушительной силой, что парень надсадно взвыл от боли. Рука его судорожно потянулась к рукояти меча, но незнакомка лишь звонко, пренебрежительно расхохоталась и погрозила ему пальцем:
— Полно, полно. И какой в этом толк, глупец? Я вырву твоё трепещущее сердце задолго до того, как эта зубочистка коснётся моей кожи. Неужто тебе так не терпится сдохнуть, человек?
Эда решительно шагнула вперёд. Пылающие жёлтые бельма хищно скользнули в её сторону.
— Меня зовут Эда Шоу. Это мой брат Бен. Мы пришли уничтожить это зеркало лишь затем, чтобы убить Бейлиона Анселлиса.
Это была отчаянная, безумная ставка, но Лич сам однажды обмолвился о глухом ропоте среди знати Инфернуса. Аристократы презирали мистера Ночь и его алчные повадки, а эта демоница перед ними решительно не походила на чернь.
Демоница склонила голову набок тем самым неестественным, пугающим изломом, каким обладал мистер Ночь — точно сыч, высматривающий добычу в густой траве:
— Что?
— Бейлион Анселлис. Он ведь один из ваших эрцгерцогов, не так ли? Он умыкнул Врата в единоличное пользование — вопреки всем вашим законам.
Она уставилась на Эду так, будто у той выросла вторая голова:
— Слишком много прыти и осведомлённости для жалкой смертной букашки.
— Уж побольше некоторых. И мне достоверно известно, что его Врата захвачены Орденом Клинка. Их собираются расколоть на куски, и у него не останется никакого иного выхода в наш мир, кроме этого зеркала. — Эда сделала осторожный шаг вперёд, лихорадочно прикидывая разделявшее их расстояние: — Он намерен прибрать эти Врата к своим рукам.
Жёлтые глаза демоницы хищно сузились:
— Он не посмеет.
— Он уже украл одно зеркало. Что помешает ему забрать второе?
— Это — Главные Врата! — прошипела она; спина её изогнулась боевой дугой, когти впились в ладони: — Священная реликвия переходов в смертный мир, которую хранили тысячелетиями во благо всех достойных! Сами эрцгерцоги нарекли меня и мой род их верховными стражами! Бейлиону Анселлису вовек не видать этого зеркала! — На её губах заиграла свирепая, мертвенная улыбка: — Впрочем, как и вам. Я бы с превеликим удовольствием отдала вас на растерзание Северину, дабы он обошёлся с вами по своему усмотрению, но тот ущерб, что вы успели нанести святыне, требует скорой и скорбной расправы прямо здесь.
Сердце Эды бешено колотилось в рёбра, грозя пробить грудную клетку. Под полой плаща её пальцы судорожно сомкнулись на склянке.
— Уничтожить это зеркало — единственный способ запереть Бейлиона здесь, в мире смертных! Единственный шанс убить его! Разве не этого вы жаждете всем сердцем?!
— Ха! — Демоница хищно присела на корточки, подбираясь для смертельного броска: — Если кому-то и под силу снести ему голову, то уж точно не тебе, высокомерная мелкая тварь!
Она метнулась вперёд.
Тварь оказалась настолько стремительной, что Эда едва успела довести замах до конца — чудовищный удар наотмашь впечатал её спиной в каменную кладку. Рёбра взорвались мучительным воплем. Воздух со свистом выбило из лёгких. Ей следовало бы уже лежать на полу с распоротым брюхом, однако демоница истошно, оглушительно взвизгнула, отшатываясь назад. Склянка с коллоидным серебром угодила ей аккурат в середину груди. Тварь в слепом исступлении драла когтями собственную шипящую, дымящуюся плоть:
— Весак!
Бен уже вскочил на ноги с обнажённым мечом в руках:
— Круши его, Эда! Живо!
Эда рыбкой метнулась по каменным плитам к зубилу и молотку. Мир вокруг словно погрузился в вязкую смолу: ноги двигались невыносимо медленно, перед глазами всё плыло в тумане. Боковым зрением она уловила, как демоница наотмашь врезала Бену тыльной стороной когтистой лапы — с такой сокрушительной силой, что парень едва не рухнул кулем на камни.
Не смотри туда! Только не смотри!
Она со всей дури опустила молоток на серебряное зубило.
Зеркало отозвалось глухим, зловещим треском. Густая маслянистая тьма под поверхностью закружилась в диком водовороте, точно стая испуганных рыб на мелководье: древняя магия внутри камня забилась в лихорадке, почуяв близкую свободу.
Эда занесла руку снова.
Хруст!
Она замахнулась в третий раз.
Страшный удар впечатал её лицо в гранитный пол. Мир перед глазами взорвался снопом багровых звёзд. Боль огненным смерчем прошила череп; Эда бессильно обмякла, судорожно хватая ртом воздух. На долю секунды она начисто потеряла память о том, где находится. Чужие когти рывком вздёрнули её за шиворот и развернули навзничь.
То царственное, безупречное лицо прямо на глазах плавилось от ядовитого серебряного ожога — ухо, очертания челюсти, уголок сочного рта стекали уродливыми пузырями. Бен валялся на полу поодаль, захлёбываясь кашлем; его клинок со звоном отлетел в дальний угол склепа.
Когти с садистской силой впились Эде под кожу головы. Она отчаянно, слепо забилась, наугад полоснув молотком по воздуху. Серебро со свистящим шипением выбили у неё из пальцев. В следующее мгновение мир смазался в сплошное пятно, когда её, словно тряпичную куклу, с нечеловеческой мощью швырнули через весь покой. Она тяжело ударилась о камни и зашлась глухим кашлем. Попыталась приподняться на четвереньки. Зубило… молоток… Где же они?!
Тяжёлый кованый каблук с размаху опустился ей на грудину, пригвоздив к плитам. Из глаз Эды хлынули злые слёзы боли. Весь склеп поплыл зыбким маревом, распадаясь на смазанные силуэты и цвета. Она судорожно вцепилась в лодыжку демоницы, ломая ногти о кожу, отчаянно пытаясь ослабить чудовищный вес, давивший на сломанные рёбра, однако мучительница лишь навалилась сильнее.
Женщина над ней мелко, судорожно дрожала от терзавшей её агонии — тяжело дышащая, с безумными, налитыми ужасом глазами. Она выглядела ошарашенной. Словно её рассудок отказывался постичь, как двое жалких смертных умудрились изувечить её столь беспощадно.
В следующий раз спеси поубавится, сука, — хотела выплюнуть Эда, но лёгкие не повиновались.
— Хватит, — прошипела демоница сквозь оскаленные зубы.
На её свободной ладони с сухим треском вспыхнул ревущий огненный шар. Эда перестала сопротивляться.
— Ты посмела счесть себя ровней мне?! Ты сдохнешь в муках, сгорая заживо!
Бен на четвереньках отчаянно скребся к обронённому мечу.
Он не успеет, — с леденящим, пустым ужасом поняла Эда. Она сожжёт меня дотла. Прямо сейчас. Я умираю. Как же смело и гордо она рассуждала о неминуемой смерти перед Китом! А теперь, когда костлявая встала перед ней во плоти, первобытный, сковывающий ужас превратил её в беспомощную идиотку.
ХРУСЬ!
Все трое разом замерли, точно поражённые громом. Голова демоницы дико крутанулась на звук — и взгляд Эды метнулся следом.
На самом верху рамы, обвив ногами каменный карниз, сидел Трипп. Он намотал край своей грязной туники на кулак наподобие плотной рукавицы — и в этой хватке…
Он победоносно воздел серебряное зубило над головой:
— Проваливай обратно, ваша светлость, иначе застрянешь в этой дыре навеки!
Демоница издала истошный вой и в отчаянном прыжке метнулась к Вратам. Трипп выглядел почти виноватым, когда со всей дури вогнал зубило в глубокий разлом.
С оглушительным, пушечным треском обсидиановая громадина взорвалась колоссальным смерчем чёрного клубящегося дыма. Эда инстинктивно вжала голову в плечи. Острые каменные осколки градом полоснули её по спине, рукам и ногам. Показалось, будто над ними разразилась сокрушительная буря — словно в ураган сорвало с петель исполинские ворота. На мгновение рёв высвободившейся первобытной магии заглушил все мысли, сокрушая сознание, пока древние оковы рассыпались в прах.
И столь же внезапно всё стихло. В подземелье воцарилась мёртвая тишина.
Эда с трудом оторвала лоб от пыльных плит.
От некогда величественного зеркала остался лишь жалкий зубец меньше половины рамы, ощетинившийся осколками, словно горный хребет. По всему полу порослью щебня темнели тысячи мелких обсидиановых крошел. А прямо посреди этой разрухи отвратительной змеёй извивался окровавленный отрубленный хвост — срез был чистым и точным, будто после скальпеля костоправа. Демоница успела сигануть на ту сторону. Буквально на волосок.
Бен со свистом втянул воздух, не в силах оправиться от шока. Он был с ног до головы покрыт каменной пылью, губа разбита в кровь, под глазом наливался багровый кровоподтёк. Сама Эда выглядела вряд ли краше. Они молча, ошеломлённо уставились друг на друга.
Что-то сухо постучало по её колену.
Снизу на неё снизу вверх взирал Трипп — с выражением морды, пугающе близким к искреннему состраданию:
— Нам нельзя здесь оставаться. Здешние людишки уже…
Когда она судорожно обвила руками его тельце и прижалась мокрыми от слёз щеками к его костлявому плечу, Эда внутренне приготовилась получить очередную когтистую затрещину. Однако, к её глубочайшему изумлению, Трипп лишь утробно заворчал от неловкости. И осторожно, двумя пальцами похлопал её по макушке — точно паршивую бродячую собаку:
— Не смей сырость разводить. Это неподобающе.
— Спасибо тебе, — прошептала она в изгиб его кожистого крыла. — Снова спасибо.
Он легонько дёрнул её за прядь волос. Эда нехотя отстранилась.
— Трипп слышит, как смертные собираются в толпу, миледи. Мы обязаны бежать.
Превозмогая дикую боль во всём теле, брат и сестра с трудом поднялись на ноги. Прежде чем броситься к винтовой лестнице, Эда нагнулась и судорожно стиснула в кулаке увесистый обломок чёрного обсидиана.
Доказательство.