София Сент-Жермен «Кто слышит зов воды» Глава 6

Летний шквал засвистел в парусах, стоило мне выбежать к гавани, и казалось, корабли слышали всю ту отраву, что я выплеснула в шатре: в скрипе их бортов, тяжело переваливавшихся на волнах, явственно сквозила недобрая злоба.
Тени, падавшие от высоких судов и вздымавшихся парусов, казались гуще, опаснее, и я резко оглянулась, ощутив затылком холодок чужой слежки. Приглушенные напевы волн, ветра и сечи сменились глухим, мерным биением задетой чести — звуком, затихавшим всякий раз, когда я проходила мимо очередного причала.
Они не желали видеть меня здесь.
Сапоги глухо стучали по сырому дереву мостков; опустив взгляд в настил, я прикрывала ладонью шею от ветра. Тени продолжали угрожающе плясать под ногами, и мне больше всего на свете хотелось прошипеть им в ответ, что я и сама не горю желанием здесь оставаться. Но пусть у наших кораблей и не было глаз, они умели слушать. Древесная плоть слышала абсолютно все. И я не могла знать наверняка, кому они перескажут мои слова, вздумай я излить кому-то свои страхи.
Прикрыв веки и втягивая носом далекий запах снежных вершин и соленую стынь бурунов, я попыталась вообразить, будто иду к отцовским драккарам — к серебряному дубу, поднявшемуся на наших землях после того, как священное древо даровало отцу свое благословение. Будто его борта вот-вот запоют мне, усмиряя бешено колотящееся сердце, унесут меня прочь от того позора, что я оставила в шатре, и позволят волнам смыть липкую грязь, намертво въевшуюся в кожу.
Я шагала вслепую, балансируя на узком краю причала, как вдруг громкий стук дерева расколол тишину ночи, заставив сердце подскочить к самому горлу. Прижав руку к вздымающейся груди, я испуганно отшатнулась.
Сходни черного как оникс драккара — того самого, которым я любовалась, казалось, целую жизнь назад, хотя прошло всего несколько часов, — с глухим стуком опустились прямо на помост. Гладкий корпус судна хищно поблескивал, точно ночное небо, лишенное звезд. Я провела кончиками пальцев по искусно срубленным доскам: древесина пульсировала скрытой жизнью. В отличие от отцовских кораблей, по моим жилам не растеклись родовые отголоски былых сеч и далеких походов, однако знакомая, щемящая тоска по воле и бескрайним просторам морской глади мгновенно обвила сердце. Я прижалась ладонью к борту.
Ступать на борт чужого корабля без спроса почиталось не просто дерзостью — прямым вызовом на смертный поединок. Но когда я оглянулась через плечо, причал был пуст и безмолвен. И пока остальные суда кутали мостки в ледяные тени, этот черный исполин тихо заурчал под моей ладонью — словно сам тосковал по большой воде, на которую не выходил слишком долго.
Я бросила еще один взгляд на извилистую тропу, ведущую к лагерю Хирда. Из шатра по-прежнему доносились музыка, пьяный гогот и яростные вопли, а теплый отсвет костров растекался по земле, отбрасывая пляшущие тени далеко по примятой траве.
Мне просто нужно было побыть с кем-то рядом. Я ведь не собиралась уводить его в море по-настоящему.
Никто ни о чем не узнает.
— Можно подняться? — шепнула я.
Корабль плавно качнулся на воде, будто встречая призрачную волну. Я приняла это за согласие.
Стараясь ступать так же неслышно, как Раккель, когда та черпала силу из своей руны, я скользнула вверх по сходням. Палуба была пуста: ни единой вещи, способной выдать, кому принадлежит драккар и откуда он пришел. Впрочем, хозяином наверняка был один из королевских воинов. Или кто-то из ближней свиты. Лишь высокородный викинг мог владеть столь грозным и прекрасным судном.
Будто прочитав мои мысли, корабль сам натянул паруса. Я испуганно вскрикнула, когда сходни со звонким треском взлетели вверх, заставив каждую мышцу в моем теле натянуться до предела; впрочем, это было ничто по сравнению с тем, что последовало дальше: драккар сорвался с места, ловко и уверенно лавируя меж стоящих на рейде судов.
— Нет, нет, стой! — задыхаясь, выпалила я. — Стой, кому говорю!
Корабль послушал меня примерно так же, как я сама послушала Вильяна, когда тот шипел мне вслед у выхода из шатра.
Ветер хлестнул по щекам, но насладиться им не получалось. В морском бризе отчетливо сквозило глухое презрение остальных судов: их форштевни поворачивались нам вслед, словно решая, стоит ли пойти на таран, чтобы перекрыть нам выход из бухты. Руки забила мелкая дрожь, когда исполин подо мной не только не сбавил ход, но накренился и стрелой понесся к выходу в открытое море.
Лицо свело от ударов свирепого ветра, стоило драккару набрать полную скорость. Я уже не пыталась сдержать улыбку, когда борт опасно накренился, почти касаясь зеркальной глади воды. Желудок сжался — но не от страха, а от дикого восторга. Мне оставалось лишь мертвой хваткой вцепиться в планшир, пока корабль летел по волнам, взрезая лунную дорожку, словно соскучившийся по свободе зверь, рвавшийся играть, кружиться и плясать в соленых струях.
Часть той удушливой боли, что сковывала мне грудь с того самого вечера, когда души наших драккаров угасли вместе с дыханием отца, наконец отпустила. Впервые за десять заходов солнца я вдохнула полной грудью.
Я и забыла, каково это — раствориться в реве стихии и брызгах воды, думая лишь о том, куда повернуть руль и какие неизведанные земли покорить первыми.
Перегнувшись через фальшборт, я звонко прыснула, когда ледяная пена окатила мне лицо и грудь, а вольный ветер принялся швырять тонкую ткань платья и медно-рыжие пряди во все стороны. Тело расслабилось, легко подстраиваясь под каждый крен и вираж, и на мгновение показалось, будто я срослась с этим кораблем в единое целое. Мой смешок перерос в искренний хохот; я скалилась навстречу бешеному ветру, и этот крик восторга рвался из меня все громче и яростнее — пока комом не встал поперек горла.
Когда обожгла первая слеза, корабль сам сбавил ход, плавно заскользив меж каменных островков, торчавших из солоноватой глади.
Я зажала рот ладонью, но совладать с собой было невозможно. Злые шепотки, липкие взгляды и неприкрытое презрение, застывшее не только на лицах карлов, но и других наследников, стояли перед глазами. Глухой, надрывный всхлип силой вырвался наружу. А следом в памяти всплыл застывший ужас Вильяна — отчаяние столь осязаемое, что я чувствовала его собственной плотью, — и плотину окончательно прорвало. Я рыдала так остервенело, что меня выворачивало спазмами тошноты, а пальцы совершенно онемели, намертво вцепившись в борт, чтобы не рухнуть на палубу.
Я не знала, кого оплакиваю: Лику и отца… или свой народ, у которого почти не осталось надежды, но который все равно цеплялся за жизнь… или Вильяна, поклявшегося сберечь меня до гробовой доски и застывшего в бессилии у моих ног… или тех самых карлов, которые ждали несокрушимого вождя, а получили меня — соплю, якобы презирающую их и считающую недостойными боя.
Быть может, всех разом.
Мы бороздили воды долгие часы, потому что, когда корабль наконец лег на обратный курс к гавани, мои щеки уже высохли от слез. Разжав задеревеневшие пальцы, я вытерла остатки соли под глазами и как смогла пригладила спутавшиеся волосы. Если кто-то заметил исчезновение драккара, они не должны были даже на миг подумать на меня.
В гавани по-прежнему царило мертвое безмолвие, когда мы бесшумно скользнули к причалу; я шумно выдохнула с облегчением, глядя на пустые доски помоста и неподвижную гладь воды. Даже корабли вокруг вели себя куда тише. Они следили за нашим возвращением, и их немое неодобрение расходилось кругами по воде, но грозный гул и скрип мачт угасли вместе с последними закатными тенями.
Когда драккар плавно замер, безупречно вписавшись в тот самый узкий карман у причала, где стоял прежде, я ласково огладила деревянный планшир:
— Спасибо, — прошептала я. — Я и сама не знала, как сильно мне это было нужно.
В ответ дерево промолчало, но после столь бешеной скачки я и не ждала иного. Мышцы гудели от усталости и напряжения, а ноги мелко подрагивали, когда я шагнула на деревянные сходни. Я успела сделать лишь один шаг по настилу причала, когда на самой границе зрения что-то мелькнуло. Резкий удар разогнал пульс до бешеного стука — меня со всей дури впечатало спиной в борт корабля, напрочь вышибив дух из легких.
— Какого хуя ты творишь?! — Чужое лицо нависло над моим в считаных дюймах.
Я сдавленно застонала, когда зрение прояснилось: надо мной скалился тот самый воин — с диковинным говором, короткими светлыми волосами и татуировками на скулах.
— Умоляю, скажи, что это не твой корабль, — прохрипела я.
Впрочем, надеяться было не на что: его тяжелое предплечье намертво прижало мое горло, перекрывая доступ воздуху, а корпус за спиной оставался совершенно мертвым — ни единой вибрации, ни малейшего гула в древесине.
— Само собой, он мой, — отчеканил он со своим напевным, тягучим акцентом. — Что ты забыла на моем борту?
Я попыталась сглотнуть, но под этой железной хваткой на горле сделать это было невозможно. Дальше по причалу уже собиралась небольшая кучка воинов. Все при оружии, среди них маячил и тот громила с жутким шрамом через все лицо; никто из них даже не шелохнулся, пока этот зверь вжимал меня в дерево своего корабля, сдирая обнаженную кожу на спине до кровавых ссадин, которые к утру наверняка расцветут черными синяками.
— Ничего, — выдавила я сквозь зубы.
Он на миг ослабил хватку — лишь затем, чтобы с новой силой приложить меня затылком о борт. Голова резко мотнулась вперед и назад, с глухим треском врезавшись в дубовую доску; звук эхом разнесся над сонной водой. Воины на помосте не шелохнулись, и когда мой взгляд метнулся в их сторону, ледяной ужас вонзил когти прямо в сердце.
— Здесь тебе никто не поможет, — прошипел воин. За этими словами последовал глухой, ядовитый смешок: — Впрочем, там, в лагере, тебе тоже никто руку не подаст. Не после того дерьма, что ты выкинула.
Стыд каленым железом ожег грудь.
Он был прав. Толпа, от которой я сбежала, скорее с восторгом сплясала бы на моих костях, глядя, как этот гигант крошит мне череп, чем ударила палец о палец ради моего спасения.
Я изо всех сил пыталась подавить выброс адреналина, затопившего тело, но глядя на него снизу вверх, совладать со страхом было невозможно. В нем было добрых два метра росту против моих полутора с небольшим; его бугристые мышцы на руках толщиной не уступали моей талии, а боевой топор за плечами выглядел самым смертоносным оружием, какое я только видела: его широкое лунное лезвие было длиннее всей моей руки.
— Чего ты ждешь? — бросил воин; его тяжелое, горячее дыхание обожгло мне лицо.
— Ч-чего? — переспросила я, лихорадочно пытаясь сообразить, как выпутаться из этой западни.
Мой отец никогда не спустил бы с рук тому, кто посмел увести его драккар. Я и сама не потерпела бы подобного, будь у меня собственный корабль.
— Разве ты не собираешься… как это у вас говорят? Преподать мне урок? — Он чуть склонил голову набок, и в его черных глазах вспыхнул откровенный, издевательский вызов.
— Я… Э-э… Нет? — пролепетала я.
Когда его тяжелый взгляд опустился на мою грудь, тело сработало раньше разума: я запоздало вскинула руку, пытаясь прикрыть ладонью мертвый, угасший рубец. Его предплечье тут же вдавило мое горло с удвоенной силой, и я судорожно забилась, хватая ртом воздух, когда на этот раз он даже не подумал ослабить нажим.
— Не льсти себе, — съязвил он. — Я туда даже не смотрел.
— А я и не говорила, что смотрел, — прошипела я.
— Но ты об этом подумала. — Наконец он убрал тяжелое предплечье.
— Ничего подобного. — Горло раздирало дикой болью, но я не позволила слезам затуманить взгляд.
— Врешь, — бросил он столь тихо, что я едва разобрала слова.
— Я не…
— Врешь, — прорычал он.
— Ты ведешь себя так, будто знаешь меня! — Я снова сморгнула, борясь со жгучей резью в глазах.
— Лгунья. Избалованная дрянь. — В его зрачках полыхнуло пламя. — Трусиха. Мне хватило часа в твоем обществе сегодня, чтобы все это понять. Или я что-то упустил?
Теперь горло саднило не только от его железной хватки.
— Отвали от меня, — процедила я сквозь зубы.
Глухой рокот зародился в глубине его груди, и воин надменно вскинул бровь:
— Я до тебя даже не дотрагиваюсь, наследница.
— Проваливай.
Его насмешливый хохот раскатился в ночи:
— Наследники… возомнили, будто приливы и отливы сменяются по вашей указке. Этот причал — не твоя вотчина.
— Ничего мы не возомнили. — Я попыталась юркнуть под его вытянутой рукой, но он с глухим стуком опустил ладони по обе стороны от меня, запирая в живую клетку.
— А-та-та, — протянул он с издевкой. — Слишком медленно.
— Отпусти меня, — прорычала я в бешенстве. — Не то я…
— И что ты сделаешь? — Он наклонился так близко, что его лицо зависло прямо перед моим, и притворно надул губы. — Кликнешь своего ручного стража? Он умудрился потерять тебя в первый же день. От него проблем не будет. — Он провел языком по зубам: — Или сама со мной схлестнешься? Или для тебя во мне маловато чести?
Дрожь в прерывистом дыхании и ходуном ходившие ребра скрыть было невозможно, но я сделала все, чтобы остудить черты лица, натянув на себя маску ледяного бесстрастия. Неслышно выдохнув, я заставила свой взгляд медленно — чертовски, сука, медленно — скользнуть по его телу. Начав с сапог, вдвое превосходивших по размеру мои собственные, вверх по литым мышцам ног, по широкой грудине и покатым плечам, пока не уперлась в гранитную маску его лица.
Я презрительно щелкнула языком:
— Твоя смерть не стоит испорченного платья.
Желваки на его челюсти дрогнули:
— Тебе ведь было плевать на это тряпье.
Я вздернула подбородок:
— До тебя наконец начинает доходить.
Его горячий выдох отбросил пряди волос с моего лица:
— Храбрая? Или просто тупая? — Он хрустнул шеей. — Пока сам не разобрал.
Я уже собиралась силой выдавить из себя усмешку, как он с размаху швырнул меня спиной на доски помоста, вновь безжалостно выбив весь дух из легких. Оседлав мои бедра, он сомкнул ручищи на моем горле, запрокидывая мой затылок назад — прямо над черной водой.
— Мне не понравилось, как ты открывала рот на других в шатре, — прошептал он мне на ухо; в слепой ярости его чужеземный говор проступал куда отчетливее. — Ддерись со мной.
Дыхание намертво перехватило, но я лишь с трудом качнула головой.
— Я сказал: дерись, — приказал он. — Сейчас же!
Я распахнула глаза, глядя на него снизу вверх, и скосила зрачки туда, где его пальцы душили мою шею. Когда он едва заметно ослабил нажим, из моей груди вырвался безумный, клокочущий смешок. Этот звук прикрыл треск страха в ребрах, а наглая ухмылка на моих губах приковала его темный взгляд к моим глазам.
— Ты… — Я закашлялась; привкус ржавого железа обжег гортань. — …того не стоишь.
Пальцы вновь сошлись на горле мертвой петлей, а колени впились в мои руки с такой чудовищной силой, что кровь перестала приливать к ладоням.
— Дерись. Со мной.
Чего мне это стоило — ведали лишь боги, но я все же смогла демонстративно закатить глаза.
Я сжала губы в тонкую нить, и он оскалил зубы:
— Значит, тупая, — уронил он, понизив голос. — Если ты отказываешься драться, ты уже труп.
Внутренности свело ноющей судорогой, но я успела перехватить взглядом силуэты воинов на пристани. Они продолжали кучковаться поодаль, нарочито отвернувшись от нас, а звуки пира в лагере по-прежнему долетали до воды. Я понимала: мне не оставалось ничего иного, кроме как доиграть эту партию до конца. Чем бы она для меня ни обернулась.
— Ну так давай, — выплюнула я на последних каплях воздуха. — Сделай это, если кишка не тонка.
В его глазах мелькнула крупица недоверия:
— Ты жаждешь сдохнуть?
Я едва заметно качнула головой:
— Но я знаю, что ты этого не сделаешь.
Тень чего-то тайного, чего он ни за что не желал показывать, промелькнула на его жестком лице. Он не понимал меня. Не мог прочесть. И это, блять, бесило его до белого каления.
— С чего вдруг? — потребовал он.
Я снова зашлась кашлем; пересохшую глотку жгло огнем:
— Потому что иначе… ты бы уже переломил мне хребет.
Я понятия не имела, правда это или бред, но в задыхающийся от нехватки кислорода мозг больше ничего не шло. Его лицо окончательно застыло камнем, а темные брови, резко контрастировавшие со светлыми волосами, сурово сошлись на переносице.
Я с хрипом вдохнула воздух, когда он поднялся на ноги, оставив свои тяжелые сапоги по обе стороны от моего тела, пока я жадно пыталась затолкать кислород обратно в легкие.
— Я предупреждал тебя не наживать здесь врагов, — негромко произнес он, и от ледяного презрения в его взгляде мои мышцы оцепенели. — Теперь ты на собственной шкуре узнаешь, почему.
— Пошел ты на хуй, — это было единственное, на что меня хватило.
Он даже не повернул головы, бросив через плечо:
— Благодарю, обойдусь. — Его пальцы лениво шевельнулись: — А на твоем месте я бы чертовски внимательно следил за своим поганым языком. Судя по тому, что я видел сегодня, этим летом ты долго не протянешь. Но если мне вздумается, я превращу твои оставшиеся деньки в считаные минуты.
С этими словами он круто развернулся и зашагал прочь по мосткам.
Я лежала на досках причала долгие минуты; лишь вздымающаяся грудь выдавала во мне живую.
Слез внутри больше не осталось — лишь выжигающая, беспросветная пустота затопила нутро, когда я наконец оперлась ладонями о мокрое дерево и заставила себя подняться, чтобы двинуться обратно к длинному дому. Этот день прошел так паршиво, как только мог пройти день, в конце которого ты чудом осталась жива.
Стоило мне сойти с помоста на землю, как эхо пьяного гогота и мое собственное имя долетели сквозь темноту. Ватага карлов — не меньше дюжины здоровых лбов — шагала навстречу по тропе, и я резко свернула влево. Скользнув под сень дикого леса, я отыскала кряжистое дерево с сучьями, росшими достаточно низко, чтобы на них можно было взобраться.
Устроившись у ствола на ветке, показавшейся мне сносной, я положила меч поперек коленей. И пусть ночь принесла дыхание ледяного горного ветра, а кожа на холоде быстро пошла трупной синевой, я так и просидела на этом дереве до самого рассвета.