Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 25

Дыши глубже — и всё будет хорошо.
«Ни черта хорошо не будет», — с кривой усмешкой подумал Икарус. Уж точно не теперь, когда от его магии не осталось и жалкого следа, сам он застрял в грёбаной каменной дыре без единого выхода, а смертная сидела у него на коленях, высасывая весь кислород из крошечного пространства между ними.
— Тебе обязательно прижиматься настолько близко? Ты практически оседлала меня.
Никого она не седлала. Она замерла у самых его коленей — так далеко от его паха, насколько позволяла длина её рук, но хватило бы лёгкого сквозняка, чтобы она кубарем впечаталась прямо в него.
Она и сама мучительно остро это осознавала, если судить по недовольной складке у неё на переносице:
— Если знаешь другое место, куда я могу деться, сделай одолжение — покажи.
На пару футов левее было бы в самый раз: прямо на дно этого кромешного чёрного провала. Вот только вряд ли стоило озвучивать эту мысль вслух, пока она держала у его лица острый пинцет, которым явно мечтала пробить ему череп, а к её бедру была пристёгнута кобура — к тёплому, мускулистому бедру, сейчас покоившемуся прямо на его собственном.
Икарус прикусил щёку изнутри, сдерживая рвущийся наружу стон. Ну почему они не могли приземлиться на тот скальный уступ по другую сторону обрыва? Там места было в разы больше. Он даже подумал плюнуть на всё и совершить фазовый переход туда вместе с ней, но новая волна сводящей пальцы агонии мигом поставила его на место. Никакой магии, пока этот проклятый осколок сидит внутри.
Здесь было нечем дышать. Негде думать. Некуда спастись от неё. Её запах обжигал ноздри при каждом вдохе — сладкий, цитрусовый, настолько густой, что сквозь него едва пробивалась серная горечь подземных испарений.
— Ты мальчик взрослый, — отчеканила она, явно страдая от происходящего куда меньше, чем он сам. — Как-нибудь переживёшь. — Она щедро плеснула прозрачной жидкости из флакона на бранши пинцета, затем встретила его взгляд и вопросительно качнула склянкой в сторону его груди, безмолвно спрашивая разрешения. Какая трогательная забота.
— Что это?
— Антисептик. Чтобы убить бактерии и не допустить заражения.
Ему хотелось просто кивнуть. Они только что выяснили, что её жизнь намертво пришита к его собственной. Он знал, что инстинкт самосохранения удержит её от убийства, но она всё равно оставалась человеком. А люди, похоже, питали врождённую страсть к причинению боли.
Судя по всему, его непроницаемая маска сегодня дала сбой. Её взгляд метнулся от одного его глаза к другому, безошибочно считывая сомнения. Она шумно, протяжно вздохнула.
Удерживая пинцет и флакон в одной руке, она рванула молнию кожаной куртки — мурашки мгновенно пробежали по её обнажённой груди, — и он с немым изумлением наблюдал, как она на дюйм оттянула ворот топа и брызнула едкой взвесью прямо на собственную ключицу и шею.
— Видишь? — произнесла она после затянувшейся паузы. — Ни ожогов, ни волдырей. Обычный антисептик. Ты перестанешь вести себя как сопливый младенец?
Что ж, заткнуть его ей удалось на славу. Чувствуя себя круглым дураком, он неохотно кивнул. Холодная, жгучая волна впилась в рану; резкий химический дух ударил в нос.
— Готов? — спросила она.
— Почти. — Его рука молниеносно метнулась вперёд, смыкая пальцы на её горле. Она судорожно втянула воздух, и неподдельный страх на долю секунды вспыхнул в её глазах, когда он рывком притянул её вплотную к себе; её кожа под его ладонью казалась раскалённой до предела.
— Попробуешь выкинуть хоть что-то, что нанесёт лишний урон, — прошипел он, и голос его звучал как скрежет камней, — и я сверну эту твою хорошенькую шейку. Ты меня поняла?
Она сглотнула; её взгляд коротко скользнул к его руке на горле, затем — к оружию на бедре, после чего снова вперился в его глаза. Она смотрела на него пристально, словно взвешивала шансы на внутренних весах, а затем сухо кивнула:
— Справедливо. Не могу сказать, что на твоём месте не поступила бы точно так же.
Не разжимая хватки на её шее, он чуть сместил локоть, давая ей больше пространства для работы.
И садистская дрянь не стала медлить ни секунды.
Когда накатила первая волна боли, Икарусу потребовалось всё его самообладание, чтобы рефлекторно не переломить ей трахею.
— Чего ты возишься? — выдавил он сквозь зубы, тяжело дыша.
— Этот осколок сидит куда глубже остальных. И ты, знаешь ли, ни черта мне не помогаешь. — Глухое рычание сорвалось с её губ: — Да во имя… — Отпрянув назад, она резким шлепком сбила его ладонь со своей шеи, и он даже не успел пригрозить ей расправой ни на всеобщем наречии, ни на языке дар’рак: она подалась вперёд настолько вплотную, что внутренние стороны её бёдер обхватили его поясницу.
Икарус затаил дыхание. Пещера вокруг, казалось, замерла вместе с ним.
Смертная оцепенела. Она вскинула на него взгляд:
— Ты в порядке?
— Да, — солгал он. — Продолжай.
— Уверен?
Да. Нет. Он, понятия не имел. Секунду назад он был готов сломать ей шею, а теперь всё его естество замкнулось на её руках на его обнажённой груди и на том, как безупречно её бёдра легли вокруг его бёдер.
Она возобновила работу, и воздух со свистящим шипением вырвался из его лёгких, когда зубцы пинцета сомкнулись на краю осколка.
Боль была адской. Вот только его член, похоже, наотрез отказывался это воспринимать. Он вообще отказывался воспринимать хоть что-то, кроме того факта, что она прикасается к нему, и навязчивой мысли: если он вопьётся зубами в её шею, это станет единственным спасением от ощущения, будто его вспарывают раскалённым лезвием заживо.
Нет. Он не пойдёт по этой дорожке. Не прошло и получаса с тех пор, как она вогнала в него клинок. Она была худшим созданием во всём сущем мире, её народ обрёк его сородичей на вековые муки под землёй, и сейчас было абсолютно, мать его, не время для каменного стояка.
Он спятил. Когда он в последний раз делил постель с женщиной? Слишком давно, раз его тело настолько омерзительно реагирует на обычного человека.
Отчаянно нуждаясь в любой мысли, способной отвлечь, он процедил:
— Бьюсь об заклад, ты сейчас на седьмом небе от счастья, да? Обожаешь причинять боль.
— Тебе? Определённо.
Он уже открыл рот, чтобы ответить, что это чувство абсолютно взаимно, — но в этот миг она потянула металл на себя.
Жгучая агония, похожая на удар раскалённым копьём прямо из обжиговой печи, насквозь прошила его тело. Он зашипел, судорожно зажмурившись. Чем сильнее она тянула, тем невыносимее становилась мука — словно тупой пилой вгрызались в самое его сердце. Боль затопила сознание настолько, что он даже не понял, как дёрнулся вперёд, как уткнулся лбом в её грудь, и что эта бешеная дробь возле самого его уха была вовсе не эхом пульсации в его раскалывающемся черепе… а ударами сердца человеческой девчонки.
Её сердце трепетало у его виска крыльями колибри. Или это колотилось его собственное? До него с пугающей ясностью дошло: различить их ритмы было практически невозможно — его и её. До чего… странно.
И что ещё более дико: почему это находило в нём отклик? Почему заставляло неведомого, дремавшего в глубинах груди зверя впервые поднять голову за… он даже не помнил, за сколько долгих лет?
— Демон. — Его прозвище прозвучало у самого уха раскатом грома. Она сглотнула, и он ощутил это движение макушкой. Это ещё что? Неужели грозная маленькая Богоубийца занервничала?
Он пошевелил пальцами и с изумлением обнаружил, что они намертво впились в её бёдра. Когда они вообще успели там оказаться?
Он повернул голову, не спеша отстраняться, и снизу вверх взглянул на неё. Её дыхание обожгло его кожу подобно прикосновению тёплых пальцев:
— Да, Вус Милиста?
Она смотрела на него сверху вниз, а затем молча подняла окровавленный пинцет, в браншах которого был зажат стальной обломок размером с его мизинец:
— Готово.
Удары медицинского степлера принесли куда меньше мучений. Она быстро стянула края раны, и дышать стало значительно легче, когда она осторожно сползла с его колен, перестав поглощать его и всё пространство вокруг, точно живое воплощение обратного затмения.
— Ну хорошо… — прерывисто выдохнул Икарус. — И что теперь?
— Понятия не имею. — Она привалилась спиной к противоположной стене. Впрочем, расстояния между ними почти не прибавилось: она по-прежнему сидела между его разведённых ног, её бёдра касались его сапог, а согнутые колени упирались друг в друга. Но, по крайней мере, она больше не сидела на нём верхом.
Она бросила взгляд на отвесный провал рядом с ними, затем вскинула глаза к бесконечному мраку над головой:
— Полагаю, твоей магии не хватит, чтобы пробить нам путь наверх?
— Не хватит.
— А фазовый переход?
Икарус тяжело выдохнул воздух. Твою мать — даже это простое движение отзывалось тупой болью.
— Если только ты не горишь желанием застрять намертво в монолитной скале и истечь кровью, я бы не советовал. По крайней мере, в ближайшее время. — Хотя, если обстановка здесь станет хоть на градус невыносимее, он вполне мог рискнуть.
— А что насчёт Голлы? Он ведь проходит сквозь стены, когда таскает мне подносы с едой. Разве он не может сделать то же самое и вытащить нас?
— О, да ты прямо фонтанируешь блестящими идеями, правда?
Её пальцы судорожно стиснули зажатый в руке пинцет; она явно прикидывала, стоит ли пробить ему трахею прямо сейчас, рискуя собственной шкурой. Судя по бешеным искрам в её глазах, он без труда мог догадаться, в какую сторону качнулся маятник.
Икарус потёр ноющий висок:
— Хоть некоторые взрослые големы и способны переносить живых существ сквозь породу, — при этих словах она заметно подобралась, — Голла для подобного слишком мал.
Она снова ссутулилась; металл защитных пластин на её куртке с сухим скрежетом теранулся о камень:
— Значит, мы заперты здесь до тех пор, пока нас не отыщет эфириал, способный переместить нас наверх, или пока ты сам не очухаешься настолько, чтобы совершить фазовый переход?
Икарус предпочёл умолчать о том, что Серона метнулась бы обратно в замок за подмогой в ту самую секунду, когда они сорвались в провал. Оставалось надеяться, что драконица быстро приведёт сюда Аэриса — хотя сейчас от этой надежды было мало толку:
— Именно так.
— И сколько это займёт?
— Не знаю.
— А ты не можешь сделать хоть что-то, чтобы ускорить процесс?
Икарус оскалил зубы:
— Я тебе не цепной пёс, чтобы мной командовать, а к моим дарам инструкция не прилагается. Они вернутся тогда, когда будут готовы.
Её ответная улыбка оказалась достаточно острой, чтобы располосовать плоть:
— Потрясающе.
Молчание, бездонное, как зияющий у его бедра провал, повисло между ними.
Икарус прикрыл глаза, тщетно пытаясь отыскать в своём разуме хоть крошечный уголок, где её не существовало. Такого места не нашлось.
— Что?
— Я ничего не говорила, — огрызнулась смертная.
— Вслух — нет. Но я буквально чувствую, как ты сверлишь мне висок взглядом. У тебя явно что-то на уме. Ну же, выкладывай.
Некоторое время единственным звуком оставалось мерное постукивание её кастета по наколеннику:
— Ты мне скажи. Или наша кровная связь не позволяет тебе читать мои мысли?
Тяжело вздохнув, он разомкнул веки:
— Не позволяет. Моя служба была бы куда проще, если бы могла.
Её взгляд заметался между его глазами, словно она лихорадочно подбирала слова для мысли, заставлявшей её вот так ожесточённо кусать нижнюю губу:
— Это ведь не наследственное? То, что случилось с твоим отцом?
— Это не твоё собачье дело.
— Моё, если это способно убить тебя. — Она подняла ладонь на фоне голографических огней. — «Пока смерть не разлучит нас», помнишь?
Икарус скользнул взглядом по шраму, перечеркнувшему её ладонь после ритуала крови, физически чувствуя, как горит его собственный след-близнец. Она захотела узнать его поближе? Понять, каково это — гнить заживо здесь, под землей? Что ж, ладно.
— Мы зовём это Пагубой. Ту дрянь, что свела в могилу моего отца. И нет, она не передаётся по наследству.
Она моргнула, явно опешив от того, что он вообще снизошёл до ответа. Честно говоря, он сам был в шоке от собственной откровенности.
— Она поражает всех подряд? Ею может заболеть любой?
— И да, и нет. У неё четыре стадии. То, что ты видела, было последней. — Он поймал её взгляд. — Ты видела, что стало с моим отцом, когда я попытался запустить его сердце?
Едва заметный кивок. Её горло судорожно дернулось:
— Почему его грудь была… такой?
— Вот что делает Пагуба. Всё начинается с лёгкого покашливания, потом — кашель с кровью, и болезнь методично прогрессирует, пока внутренности жертвы не обратятся в камень. — Он никогда не сможет вытравить из памяти тот хруст, будто кулаком пробил фарфоровую вазу. — Некоторые умудряются проскрипеть десятилетия от первых признаков до кончины; других она сжирает в считаные недели.
— И сколько таких?
— Каждый третий из нас здесь умирает именно от неё.
Её взгляд опустился к кастету; челюсти нервно сжались, пока она переваривала услышанное. Затем она снова посмотрела на него:
— Те погребальные костры, о которых ты только что бредил во сне… — выдохнула она, — они связаны с Пагубой?
А, так она успела подсмотреть то воспоминание с матерью. Он подозревал нечто подобное.
— Связаны. Массовые сожжения у нас — обычное дело. Когда я был сопливым мальчишкой, часть моей начальной боевой подготовки состояла в том, чтобы силой магии поднимать тела погибших от Пагубы на костры перед поджогом.
Неприкрытый ужас затопил зелень её глаз:
— Это же варварство. Неужели не нашлось способа лучше, чтобы оттачивать магию?
— А есть ли способ лучше напомнить себе, что поставлено на карту, чем с малых лет стоять посреди всего, что мы потеряли? — Икарус изучал её лицо, глубокую складку, прорезавшуюся между бровей. — Что ещё ты увидела, когда дотронулась до меня?
— Ничего.
— Лгунья.
Она снова отвела взгляд, закусив щеку изнутри:
— Некоторые тела на тех кострах… Они были совсем крошечными.
Икарус пожал плечами:
— Солдаты. Целители. Старейшины. Дети. Пагуба не выбирает. Она забирает кого хочет и когда хочет, и так продолжается с самого её появления.
— А когда она появилась?
— Аккурат после того, как Алина применила Арку.
Она ошеломленно замерла, опустив глаза на носки своих армейских ботинок. Её челюсти напряглись; казалось, девчонка собирает в кулак всю волю, прежде чем снова встретить его взор. Не знай он её, мог бы поклясться, что услышанное искренне её задело.
Должно быть, он разглядывал её чересчур пристально, потому что она огрызнулась, а её лицо скривилось в той самой очаровательной язвительной мине, которую она носила столь непринужденно:
— Что уставился?
— Я-то думал, ты обрадуешься вестям о том, что некая хворь выполняет за вас добрую половину грязной работы.
— Я не получаю удовольствия от убийств. Но ты и всё твоё отродье предельно ясно дали понять, что не собираетесь мирно сосуществовать с нами. А значит, выхода нет.
Горький, ядовитый смешок вырвался из его горла. Сейчас он отозвался в груди уже далеко не такой острой болью:
— Мирно сосуществовать? Стала бы ты мирно уживаться с народом, который замуровал тебя во тьме почти на два столетия? Который бросил тебя умирать от удушья и голода, обрекая изо дня в день наблюдать, как каждый твой друг и родственник медленно угасает от этой чумы?
Явно не желая признавать ответ, вертевшийся на языке, она спросила:
— Значит, лекарства нет?
— Нет. Есть снадобья из трав, способные слегка притормозить распад, но они действуют лишь до поры до времени, пока побочный вред не начинает перевешивать пользу. Мой отец был одарённейшим пиромантом из всех, кого знала наша раса; его пламя было настолько горячим, что плавило гранит, — и ты своими глазами видела, во что он превратился в итоге. Пагуба сожрала его изнутри, как сжирает и тысячи других.
— А ты…
— У меня её нет.
При этих словах она заметно выдохнула с облегчением:
— Но ты можешь заразиться?
— Эфириалов она убивает чуть дольше, но, поскольку я всего лишь полукровка, о чём ты наверняка уже догадалась, подозреваю, рано или поздно она запустит когти и в меня, если мы не найдём путь наверх.
— Вы знаете, что её вызывает?
Он выдержал её тяжёлый взгляд:
— Никто не знает наверняка. Наши лекари считают, что виной всему горные породы — что-то связанное с запредельным уровнем излучения в этих пластах.
— Так почему вы просто не… — Глаза её расширились, и она мгновенно захлопнула рот.
Губы Икаруса дрогнули в подобии кривой усмешки:
— Не покинем это место? Не поднимемся над Разломами туда, где ваш воздух сдирает нам лёгкие и убивает за минуту, если на нас нет шлема?
Сглотнув, она окинула растерянным взором чёрные камни вокруг них, затем вскинула глаза к своду; её пальцы невольно коснулись основания собственного горла. Когда она снова взглянула на него, её бледная кожа, казалось, окончательно утратила живое тепло.
Икарус склонил голову набок, и его усмешка превратилась в нечто ледяное и беспощадное:
— Начинаешь понимать, дорогуша? Мы не можем подняться наверх, но и оставаться здесь больше не в силах. Вот зачем нам нужна Арка.
Их вина. Он буквально видел, как эти слова бьются о стенки её черепа, оставляя на ней невидимые кровоподтёки. Это сотворили её люди.
Алина загнала их всех в эту западню. Из-за неё они страдали все эти долгие годы, вынужденные прозябать среди ядовитого камня, убивающего их поколение за поколением, — а затем, когда им наконец забрезжил призрачный шанс на освобождение, выяснилось, что они настолько сроднились со своей тюрьмой, что больше не могут её покинуть.
Алина и её ворделлианцы были не просто тюремщиками. Они были их палачами.
Исключительной удачей стало то, что трое самых доверенных провидцев Рамафаэля — первые трое, открывшие в себе этот дар, — узрели эту страшную расплату ещё на заре их заточения. Они увидели вероятное будущее, в котором Рамафаэль сразу после смерти Алины повёл свои легионы на штурм Ворделла без защиты лицевых шлемов — и увидели, как погибает каждый из них до единого. Все трое провидцев тогда сошли с ума от осознания того, что этому кошмару нет конца.
И ещё большей удачей стало то, что Рамафаэль ухватился за это роковое видение и принялся разрабатывать боевые шлемы.
Где-то в самых тёмных закоулках души Икарус смаковал боль, застывшую на лице смертной. Упивался тем, как она обратила внутреннее зеркало на саму себя и впервые взглянула на свой народ его глазами. Он был счастлив, что она хотя бы на краткий миг осознала: истинными чудовищами здесь были именно они. Что они сами навлекли на себя весь этот ад и заслужили захлебнуться в каждой капле пролитой ими крови.
Однако эта мстительная усмешка мгновенно сошла с его лица, когда он понял: глухая тоска, затаившаяся в глубине её глаз, предназначалась вовсе не её народу. Она жалела его.
— Перестань так на меня смотреть.
— Как?
— Словно я — одна из твоих поломанных машин, требующая починки. Мы враги, Вус Милиста, и останемся ими навсегда. — Её нос скривился от звука этого прозвища, которое она всей душой презирала. Замечательно. Пусть помнит, насколько он беспощаден. Пусть помнит, что это перемирие — лишь временная уступка обстоятельствам, и как только они выберутся отсюда, всё мгновенно вернётся на круги своя.
Она приоткрыла рот, без сомнения собираясь отбрить его, — ведь последнее слово непременно должно оставаться за ней, — но в этот миг тени на противоположном выступе пришли в движение.
Голова Икаруса резко метнулась в ту сторону. Человеческая девчонка среагировала синхронно: она успела выхватить закреплённый на бедре пистолет и взять цель на мушку за долю секунды до того, как стылая, поднимающая волосы дыбом мощь прокатилась по пещере и из мрака соткался силуэт Аэриса.
— Если только ты не мечтаешь, чтобы я перенёс тебя на вершину самой высокой башни и сбросил оттуда вниз, — процедил Аэрис, и его глубокий голос прозвучал с отточенной резкостью клинка, скользнувшего по точильному камню, — советую опустить эту штуку. Немедленно.
Из-за его спины неторопливо вынырнул Малакай с сочным свежим кровоподтёком на щеке. Он смерил взглядом Икаруса, затем оценил, насколько вплотную друг к другу сидели командир и смертная, и расплылся в широкой наглой ухмылке:
— Батюшки. А вы двое, я погляжу, тут неплохо устроились.