Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 24

Икарус видел сон. Он понимал это вовсе не потому, что смотрел в затылок самому себе семилетнему, и не потому, что тот мальчишка тихо всхлипывал — слабость, которой он не позволял себе уже очень давно, — а потому, что его мать была жива.
Вокруг пылали погребальные костры; каждый вздымал кверху стену зловонного чёрного дыма, от которого выворачивало желудок. Этот запах он безошибочно узнал бы где угодно.
Мать наблюдала за ним с каменного моста из тёмного камня, нависшего высоко над кострищами. Она вечно наблюдала.
Человек возникла прямо подле неё — золотистые кудри едва ли не сияли в отблесках погребального огня, — и всё вернулось, нахлынув сокрушительной волной.
Кладбище боевых машин.
Золотые щиты, впечатывающиеся ему в лицо.
Обещания скорой расправы.
А затем… чужие губы на его губах. Губы, хранившие привкус пепла и пламени. Привкус силы и тёплого солнечного света — настолько чуждого и сладкого, что он рванулся навстречу, превозмогая ревущую в груди огненную агонию, лишь бы урвать ещё один глоток.
Воспоминание вырвало с корнем, и в следующий миг он уже сидел, привалившись спиной к холодной каменной поверхности, а прямо над ним склонились те самые зелёные глаза.
Икарус отшатнулся, оскалив зубы, точно загнанный зверь, и попытался отползти подальше от неё и странных металлических инструментов в её руках.
Ему едва удалось сдвинуться на дюйм, прежде чем он со всего маху впечатался лопатками в неровную каменную стену.
Боль прострелила спину, отдаваясь хлещущими волнами где-то в самой глубине грудины. Он зашипел сквозь зубы, инстинктивно подаваясь вперёд, но тут же вспомнил, что человеческая девчонка всё ещё нависает над ним, и заставил себя выпрямиться.
Бежать от неё было попросту некуда.
Каменный карниз, на который они рухнули, не превышал четырёх футов в поперечнике. Выбраться наверх не представлялось возможным: три стены из чёрного камня были почти гладкими, смыкаясь вокруг них, словно обсидиановая гробница, а слева от него зиял отвесный обрыв в леденящую кровь, первозданную тьму, которой, казалось, не было конца.
Мрак затопил всё вокруг; единственным барьером против него служили мелкие голографические диски, проецируемые её левым наручем. Они заливали обоих бледным лазурным свечением, смутно напоминавшим ему одну из картин матери: женщину, запертую под толщей воды и вглядывающуюся снизу вверх в силуэт на поверхности.
Испарения на этой глубине стояли плотной стеной, обжигая ноздри и горло так яростно, как не обжигали уже долгие годы. Он попытался не поддаваться накатывающей панике от тесноты каменного мешка и явного отсутствия какого-либо выхода. Сделал один глубокий вдох, затем второй. Третий.
Дыши глубже.
Эти слова служили якорем посреди шторма, вытягивая его к берегу сквозь мутную пелену, которой так часто становились его собственные мысли, страхи и подозрения.
Обычно это помогало. Он попытался сосредоточиться и сейчас, но острая режущая судорога свела грудь, стоило вдохнуть хоть каплю глубже поверхностного прерывистого глотка.
— Что ты только что делала? — огрызнулся он.
Человек моргнула, чуть сведя густые брови к переносице:
— Ничего.
Через её щёку пролегла глубокая царапина, а на переносице темнел свежий ссаженный след, которых прежде не было. Должно быть, оцарапала лицо при падении. Даже когда она вжалась спиной в противоположную стену, между ними оставались жалкие дюймы.
Она наблюдала за его попытками шевельнуться в тесном пространстве с видом ничуть не менее скованным, чем он сам.
— Полегче, — вполголоса бросила она. Она что, пыталась его успокоить? Получалось из рук вон паршиво. — Я не собираюсь причинять тебе вред.
Она протянула к нему руку, но он перехватил её запястье на лету, намертво зафиксировав между ними:
— Попробуешь коснуться меня ещё раз — я сломаю тебе руку.
Вся напускная мягкость мгновенно слетела с её лица. Яростный гнев полыхнул в зелени глаз — подожжённое поле на ветру. Она с силой выдернула руку:
— Пошёл ты на хрен. Я помочь тебе пытаюсь.
— Не думаешь, что ты и без того уже помогла сполна? — Во всех мыслимых смыслах: и она сама, и всё её выродившееся племя. Он попытался встать, чтобы выплюнуть каждое слово ей прямо в лицо, дать понять, насколько серьёзны его намерения, но стоило дёрнуться, как чудовищная, раздирающая боль полоснула где-то в самой глубине грудной клетки, заставив его со свистящим шипением рухнуть обратно.
— Что ты со мной сделала? — потребовал он ответа, стискивая пальцами ноющее место.
— Твоя драконица наступила на одну из моих мин, и ты поймал грудью пять кусков шрапнели, — отчеканила она ровным, сугубо деловым тоном. — И один всё ещё сидит внутри.
Она снова подалась к нему, но он резко отклонился, уходя из зоны досягаемости:
— Мне не нужна твоя помощь, человек.
Прикрыв глаза, Икарус начал собирать остатки своей магии, направляя внутреннее зрение туда, где боль пульсировала сильнее всего.
И тогда он нащупал его: инородное тело, осколок ворделлианского металла, которому не было места в его плоти.
Сделав прерывистый вдох, он обвил вокруг него тонкий жгут силы, словно захлестнул верёвку вокруг камня, и едва заметно подозвал пальцами к себе. Его магия откликнулась, но была… немощной. Словно глубокое озеро, из которого спустили воду до самого дна. Чаша наполнится вновь, он знал это наверняка, но на это требовалось время.
Новая вспышка боли разорвала грудь. Он проигнорировал её, перешагнул через муку вопреки воплям в собственном черепе и потянул изо всех сил — до тех пор, пока всё тело не забилось в мелкой дрожи, пока пальцы судорожно не впились в ткань, выскребая малейшие крупицы силы, ещё тлевшие в жилах, лишь бы вырвать засевшую в теле гниль.
Но черпать было нечего.
Осколок не сдвинулся ни на миллиметр.
Он попытался ещё дважды, прежде чем признал поражение и с глухим стуком уронил затылок на камень за спиной, превратившись в тяжело дышащее, жалкое подобие воина.
— Ты закончил?
Икарус испепелил человеческую девчонку взглядом. О, она наверняка была на седьмом небе от восторга.
Она снова наклонилась вперёд со своими железками в руках, и он опять отпрянул всем телом назад, избегая прикосновения.
Раздражённо зарычав в темноту над головой, она зажмурилась, стиснув инструменты побелевшими пальцами, и сделала несколько глубоких вдохов — как он догадался, исключительно затем, чтобы успокоиться и не всадить эти самые инструменты ему в физиономию.
Когда она снова распахнула глаза, огонь в них слегка пригас. Едва заметно.
— Послушай, — заговорила она размеренно и жёстко, точно отчитывала нашкодившего ребёнка. — При любых других обстоятельствах я была бы, в неописуемом восторге от такого поворота событий, — оскал Икаруса стал ещё темнее, — но если ты не приложился головой при падении куда сильнее, чем мне показалось, ты прекрасно понимаешь: на данный момент моя жизнь намертво пришита к твоей.
О, он помнил об этом, ещё как. Скорее всего, это оставалось единственной причиной, почему он вообще всё ещё дышал. Но это не помешало ему огрызнуться:
— Что-то тебя это мало волновало, когда ты вогнала в меня клинок и бросила подыхать.
— Поверь мне, если бы я хотела твоей смерти там, наверху — ты был бы уже мёртв.
Ещё один факт, который он мучительно осознавал.
Когда его тяжёлый взгляд не смягчился ни на йоту, она закатила глаза:
— Я позаботилась о том, чтобы не задеть жизненно важные органы, а лезвие косы живёт без наручей всего час. Ты бы не сдох. Мне всё это дерьмо нравится ничуть не больше, чем тебе, но если сдохнешь ты — умру и я. Так что сделай нам обоим одолжение: заткнись и позволь мне помочь тебе, пока этот кусок железа не пропорол твоё сердце и не утащил в могилу нас обоих.
Она была права — насчёт железа. С каждым новым вздохом он физически чувствовал, как зазубренная сталь подбирается на волос ближе к сердечной мышце. На это могли уйти недели, дни или считаные минуты. Знать наверняка было невозможно.
Он попытался сделать вдох поглубже, проверяя её слова на прочность. Едва успел наполнить лёгкие на какую-то малую толику, как боль вернулась с удвоенной яростью, заставив его вновь глухо зашипеть. Намёк понятен. Осколок нужно вытащить немедленно — но позволить ей дотронуться до себя?
— Ладно, — процедил он сквозь зубы.
— Отлично, — отозвалась она столь же резко. — Встать сможешь?
Какой идиотский вопрос. Сцепив пальцы вокруг небольшого скального выступа возле её бедра, он начал подтягивать тело вверх — и преодолел от силы дюйма три от земли, прежде чем показалось, будто грудина с треском расходится по швам, и он со стоном рухнул обратно на камень:
— Нет.
Человек провела языком по внутренней стороне щеки:
— И я так понимаю, мысль о том, чтобы я помогла тебе подняться, даже не обсуждается?
— Исключено. Чем меньше ты ко мне прикасаешься, тем лучше.
Она на мгновение замолчала, прикидывая варианты.
— Хорошо, — произнесла она наконец. — Тогда у нас остаётся ровно один выход.
— Ну давай же, — отозвался он, морщась сквозь стиснутые зубы от очередной вспышки, полоснувшей по рёбрам, — держи меня в неведении. У нас ведь сейчас куча свободного времени.
Ярость на её лице могла бы поспорить с гневом Древнего в его худшие дни. Тяжело вздохнув, она перешагнула через него, расставив армейские ботинки по обе стороны его бёдер:
— Даже не вздумай искать в этом какой-то скрытый подтекст.
И у него не осталось времени ни спросить, что она задумала, ни возразить: она согнула колени и опустилась прямо к нему на колени.