София Сент-Жермен «Кто слышит зов воды»

Семь ночей наши корабли хранили молчание.
Ни песни былых времен, ни шепота сокровенных тайн нашего народа — даже далекий стук железа или отголосок войны не тревожили древесную плоть бортов. Сумерки опустились на флот, когда он замолк, а к серому рассветному часу магия в моих жилах угасла.
Я сидела на своем излюбленном месте — на вершине скользких ониксовых утесов над Северным морем — и прижимала ладонь к руне Силы, вырезанной на коже прямо над сердцем. День за днем она тускнела. Теперь от нее остался лишь бледный след — неглубокий шрам там, где клятва моего отца, принесенная Одину, некогда въелась мне под кожу.
Под чьим-то шагом хрустнул камень. Безмолвие, к которому я никогда не смогу привыкнуть, придавило меня сверху, точно тяжелый щит, заглушая крик боли прежде, чем он успел подняться по горлу. Я резко полоснула ладонями по студеной воде. Водная гладь пошла рябью, смазывая отражение стража, замершего у меня за плечом, стирая его колючие синие глаза и желваки на сведенных челюстях — будто это могло остановить слова, готовые сорваться с его губ.
Каштановые косы Вильяна глухо стукнули по просоленной боевой коже, подобно каплям дождя по глади затишья, когда он остановился. Ледяной холод полоснул меня когтями по спине и впился под кожу, пока все тело не забила мелкая дрожь.
Я не могла больше этого выносить.
— Оба? — потребовала я ответа.
Мой голос прозвучал пусто — в тон той дыре, что зияла внутри. Я уперлась ладонями в холодный камень и лишь сейчас ощутила, как ткань штанов на коленях промокла насквозь от ледяной сырости утеса.
— Да. — Вильян замер в положенных пяти шагах от меня. Он мотнул головой так яростно, что речные брызги с его волос полетели мне в лицо. — Мне жаль, Элвара. Твоего отца нашли первым. — Он глубоко вдохнул. — Брат лежал поодаль. В спине — топор.
Я сумела лишь кивнуть. Жгучий ком в горле лишил меня голоса так же беспощадно, как тишина сковала драккары в гавани по правую руку от нас.
— Твой отец… Они вогнали его собственный меч прямо сквозь руну. — Пальцы Вильяна сжались в кулаки; ярость исходила от него — такая же жесткая и неумолимая, как камень, впивавшийся мне в кости. — Знали, что не одолеют обоих, если не отнимут нашу силу.
Желчь обожгла горло при воспоминании о том, как отец прижимал ладонь к руне на моей груди — точь-в-точь такой же, как у него, точно такой же, как у каждого в нашей деревне, — и целовал меня в висок. Это было наше тайное прощание. Наше «увидимся, когда ветер вновь наполнит паруса». Наше «мир огромен, но ты всегда со мной». Наше «я непременно вернусь».
— Они знают, как действует наша магия, — хрипло произнесла я.
Вильян отвел взгляд, и тяжелая тревога сгустилась в воздухе, словно перед грозой. Всю прошлую неделю я пыталась убедить себя, что это лишь каприз вирда — что божественная мощь, делавшая людей моего отца сильнейшими викингами во всем королевстве, вернется вместе с ним.
Рука вновь метнулась к груди, стоило мертвой руне отозваться тупой болью. Там глухо стучало лишь мое собственное сердце — никакой пульсирующей мощи, с которой я прожила всю жизнь, той самой силы, что боги даровали отцу за его отвагу, доблесть и честь.
— Они знали: если убить его, мы перестанем быть угрозой, — продолжила я, невидящим взглядом скользя по призрачным силуэтам флота. — Что, если они найдут нашу деревню? Что, если они придут сюда?
Вильян по-прежнему не смотрел на меня.
Я судорожно втянула воздух. По приказу короля Густьефа в последние теплые сезоны мы расширяли границы далеко и широко — действуя куда беспощаднее, чем прежде.
Пока по нашим жилам текла божественная сила, ни одна армия не могла сдержать нас, и ни одно море не было слишком грозным, чтобы мы не смогли его покорить. Но теперь, когда отец пировал в Вальхалле, мой народ остался без магии. Вырезанная над сердцем руна делала нас сильнее, быстрее и проворнее тех, кого мы завоевывали, лишь до тех пор, пока северным воздухом дышал тот, кто вырвал ее у богов.
Без нее у нас не оставалось преимуществ.
— Кто-нибудь еще знает? — резко спросила я. — Где вы их нашли?
— Нет. — Кадык стража дернулся. — Они не успели уйти далеко. Все еще были на землях Энскана.
— Хорошо. — Я прочистила горло. — Так и должно оставаться. Если проведает хоть один из других вождей…
— Знаю, — отозвался Вильян. — Я уже отправил патрулировать границы всех стражей, кого мы смогли освободить. Ни один враг и ни один викинг не ступит на нашу землю.
Я вдавила ладони в камень, пока острые грани не вспороли кожу.
То, что мы остались без вождя и без магии, несло гибель не только из-за чужаков из заморских земель, начавших наносить ответные удары по нашим островам, но и из-за других кланов викингов. Узнай они правду — и чужой вождь приберет наши земли к рукам уже завтра. Всякого, в ком течет кровь моего отца, казнят, а наш народ обратят в трэллов — покорных слуг и рабов под властью нового повелителя.
Король объявит, что боги отвернулись от моего отца, — что нашему роду суждено сгинуть, дабы дать начало иному. В нашем мире одна лишь кровь не давала права править, и дети вождя могли взойти на его место лишь в том случае, если на то была воля богов. Именно поэтому Лика и отец отправились в путь. Божественные нити истончались от времени, и бремя власти над королевством ложилось на плечи нового поколения викингов. Тягота пролить кровь ради новой руны, способной сберечь магию нашего народа, выпадала старшим детям каждого из пяти вождей — наследникам.
Теперь этим человеком стала я.
Рыба плеснула у поверхности, раскалывая мое отражение надвое. Когда вода вновь затихла, сосновая зелень моих глаз блеснула в лучах бледного солнца за спиной. Внутри меня что-то оборвалось с такой дикой яростью, что казалось предательством: почему Скагерик под моими сапогами не содрогнулся и не замер? Но я не позволила себе моргнуть — не выпустила слезы, подступившие к векам, — и секунду спустя красноволосый призрак в воде сбросил с себя мой прежний облик. Рябь смыла последние остатки детской невинности.
Черты лица перековались во что-то новое. Во что-то более твердое. Более острое. Во что-то, что отец день за днем вплавлял в мою кровь на протяжении всей жизни, но чему я никогда не чаяла дать волю.
Вместо старшей дочери на меня из глубины смотрел воин. Вождь викингов. Наследница.
Сердце колотилось как безумное, рвалось наружу из ребер, пока наконец не выровняло шаг, застучав размеренно и глухо, а заповеди нашего народа слились в сознании в единую неразрывную песнь.
Долг. Честь. Наследие.
Я шумно выдохнула; изо рта вырвалось белое облако пара. Поправив кожаную повязку на лбу и убедившись, что волосы цвета ржавчины надежно стянуты и ровно падают вдоль спины, я заставила одеревеневшие ноги выпрямиться. Когда я поднялась, Вильян отступил на шаг, выдерживая расстояние, установленное родителями.
Слезы обожгли глаза, когда в памяти зазвучал голос отца:
Каждый из нас несет свое наследие. Твое — отдать руку ради нашего выживания. Как моя старшая дочь, ты приводишь в постель не мужчину — ты приводишь к нашему очагу щит для своего народа.
Долгом Вильяна было беречь меня вплоть до этого мгновения, пусть даже для этого приходилось держать между нами острие собственного клинка. Отец верил: сердце, согретое привязанностью, — это размякший щит. Потому Вильян никогда не приближался ближе пяти шагов.
— Что ты намерена делать? — хрипло спросил он.
Расправив плечи, я прищурилась, глядя, как солнечные лучи скользят по нашей небольшой деревне, окрашивая стоящие за ней горы в желтый и багряный и вспыхивая на заснеженных пиках. Легкие обожгло студеной северной свежестью; привкус соли, хвои и пепла осел на языке, пока грудь не вздыбилась от тяжести дыхания целого народа.
Пусть я все еще оставалась старшей дочерью, теперь у меня был новый вирд.
— Я сделаю то, что сделал бы отец. Буду сражаться за наш народ, — ответила я.
В его синих глазах блеснула искра гордости.
— Мать просила отговорить тебя.
Я с шумом выдохнула сквозь зубы. Мать редко одобряла хоть что-то из того, к чему лежало мое сердце. Я ни на миг не сомневалась, что и в этом решении она найдет изъян. Но за те дни, что я провела здесь у воды, я поняла: другого пути нет.
— Она уверена, что я не выживу.
Это не было вопросом, однако молчание Вильяна сказало куда больше любых слов.
— Лодка готова? — спросила я, смахивая остатки влаги с ресниц.
— Ждет тебя, — негромко произнес он, опустив взгляд на черные камни под нашими сапогами.
Холод проник глубоко в кости, а затем въелся еще глубже, сроднившись с самой душой. Вильян понимал не хуже меня: вряд ли хоть один из нас вернется домой.
— Мать у длинного дома?
— Да. С твоими братьями и сестрами.
Хорошо. Это было к лучшему. Сильвия и Харальд будут в безопасности. Пусть мать и не отличалась добротой, но силы ей было не занимать: она позаботится о младших, если мои худшие предчувствия подтвердятся. Она найдет способ бежать — возможно, укроется на землях одного из тех королевств, что нам так и не удалось закрепить под своими знаменами.
— Не смей, — приказал Вильян. — Выбрось эти мысли из головы. Мы выпутаемся.
Губы мелко дрогнули, когда я заставила себя усмехнуться:
— Ты идешь со мной?
Вильян тряхнул кожаным мешком — сдается мне, доверху набитым одеждой и оружием.
— Твой отец велел мне защищать тебя до последнего вздоха — пока мое тело не обратится в черный пепел, развеянный над Северным морем. Куда ты, туда и я.
Сдерживать тяжесть в груди становилось почти невыносимо. Вильян толкнул по камню мой меч и щит; когда я замешкалась, его взгляд выразительно метнулся к холодной стали. Прочистив горло, я провела пальцами по руне на рукояти и перекинула перевязь с украшенными ножнами за спину. Вильян кивнул мне на лоб; угол моих губ дернулся в подобии улыбки, и я заправила за ухо выбившуюся медно-рыжую косицу.
— Я рада, что ты идешь со мной, — произнесла я, когда мы двинулись обратно к деревне. — Ты мне понадобишься.
Его топор будет мне жизненно необходим, чтобы выжить в королевском Хирде — той самой военной академии, куда держали путь Лика и отец. Там наследников вождей и их железную дружину — мужчин и женщин, привязанных к каждому наследнику священными узами крови, — вскармливали на битвах, законе и непререкаемой верности, а боги награждали нас рунами, если находили достойными.
Пальцы вновь коснулись эфеса меча; внутренности скрутило тугим узлом. За беспощадность, с которой наставники муштровали наследников и их ближний круг ради укрепления нашей железной хватки над миром, Хирд прозвали Ямой Фенрира — в честь скованного чудовища богов.
И я шла прямо в эту пасть — без капли магии в крови.
Каменистые утесы сменились травой. Я провела ладонями по желто-зеленым стеблям, ластившимся к моим затянутым в кожу ногам, жадно впитывая взглядом вид толстых дерновых крыш и знакомых домов из серого камня, раскинувшихся впереди. Но стоило сапогам ступить на гравий, который мы с братьями и сестрами когда-то помогали укладывать, чтобы облегчить провоз грузов из гавани, как я осознала: все звуки, с которыми я прожила в этой деревне двадцать два года, разом смолкли.
Ни разгульных пересудов. Ни лязга железа из кузниц, где женщины ковали оружие. Ни стука глиняных мисок, ни визга ребятни, удирающей от бурлящей реки под замшелыми стенами домов. Ни выкриков молодняка, оттачивающего приемы с клинками и топорами.
Ветер, свистевший в густой чащобе вокруг поселения, стих; даже река сегодня текла обманчиво-гладко — в насмешливом контрасте со штормом, бушевавшим во мне вопреки всем попыткам сохранить холодную невозмутимость. Люди отрывались от работы, провожая меня взглядами; в глазах вновь потемнело от страха, стянувшего их лица.
— Ты знаешь, что должна сделать, — шепнула я самой себе, когда шаг предательски дрогнул. — Ты знала это с той самой минуты, как они пропали. Теперь это твой вирд.
— Выше подбородок, — вполголоса бросил Вильян; в его тоне звенела та же тревога, что колола мне сердце. — Скоро мы отсюда уйдем.
Сделав короткий вдох, я подчинилась. Стужа, оцепенившая тело, пришлась как нельзя кстати: она помогла удержать твердость поступи и выпрямить спину, когда я подошла к матери и младшим. Они стояли перед длинным домом — местом, где вся деревня делила хлеб, проводила долгие вечера и где отец держал еженедельный совет, решая дела войны, торговли и повседневной жизни нашего народа.
Сильвия и Харальд стояли белее полотна; на фоне смертельно бледных щек их волосы казались языками ревущего пламени. Близнецы вцепились в материнские юбки так, будто отпусти они край ткани — и мать исчезнет вслед за отцом. Но никто из них не плакал. Не проронила ни слезинки и мать, лишь прижала узкую ладонь к сердцу.
— Мы с Вильяном уходим, — сказала я. Мой голос гулко отскочил от каменных стен.
Ни единая тень не тронула черты ее лица:
— Вот как?
— Я должна попытаться, — выговорила я под тяжестью устремленных на меня взглядов нашего народа. — Должна попытаться спасти нас. — Судорожный выдох сорвался с губ. — Мы скажем королю и другим наследникам, что Лика и отец ведут войну, а меня отправили вместо брата.
— Боги неусыпно следят за Хирдом. Ты сама знаешь, — произнесла мать. — Им ведома правда. И даже если каким-то чудом вирд позволит тебе дожить до конца испытаний, тебе придется держать ответ перед ними.
— Они увидят мужество в ее сердце, — возразил Вильян. — И наградят ее за это.
— Или покарают за ложь. — Мать прижала близнецов ближе к себе. — А следом явятся за нами.
— Я буду храброй, мама. — Я изо всех сил пыталась скопировать ее ледяное бесстрастие. — Я воздам честь нашему народу, чтобы боги признали: наш род заслуживает жизни. Я не позволю Хирду узнать, что мы лишились магии. Я не дам им прийти сюда.
— Посмотрим, — отозвалась мать со знакомой, ранящей отстраненностью.
— Я выживу, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — Выживу. Защищу наших людей и вырву руну прежде, чем кто-либо проведает о гибели отца и Лики.
— Я позабочусь, чтобы она уцелела, — добавил Вильян. — Буду беречь ее на каждом шагу.
— О да, ей это ох как понадобится, — пробормотала мать. — Куда тебе до Лики.
— Мама… — начала я; желудок свело болезненной судорогой, но она лишь вскинула руку.
— Элвара Свенгард, — зашипела она. — Ты не посмеешь опозорить семью сегодня. Не тогда, когда твой отец и брат в Вальхалле.
Шея задеревенела; я уставилась в пустоту, заставляя тело излучать все то, чего во мне не было и в помине, — непоколебимую стойкость, уверенность и силу, которая больше не пульсировала в моих жилах.
— Да защитит тебя Один. Да дарует тебе мощь Тор. Да наделит мудростью Фригг. И да направит тебя Тюр, — бесстрастно отчеканила мать слова родового благословения богов.
Я выждала мгновение, но у нее не нашлось для меня иных слов — лишь казенные напутствия, с какими воинов провожают на сечу. Мы были вождями нашего народа — нашего фюльки, — и от нас ждали несокрушимости; мы не имели права выдавать слабости, рвавшиеся наружу из-под кожи. Мать вбивала это мне в плоть и кровь с малых лет. Объятия, тепло и сердечность не водились за Сейндрой Свенгард. Викинги не знали жалости к себе. Жертва была неотъемлемой платой за нашу жизнь, а со смертью мы свыклись так же просто, как со сменой морских приливов.
И все же она не могла не чувствовать этого. Горечи. Раздирающей боли в груди.
Не за меня — за меня она никогда ее не знала, — но за мужа и обожаемого сына, которых у нее отняли.
Повернувшись спиной к оцепившей нас безмолвной толпе, я протянула к ней дрожащую ладонь в поисках тайного утешения. Но волна стыда, подобно весеннему половодью, обожгла мне щеки, когда мать покачала головой и, сгребя младших в охапку, отступила на шаг назад.
Я кашлянула, пряча рваный, дрожащий вдох.
Давно пора было поумнеть. Возможно, ей было так же больно, как и мне. Быть может, даже горше. Но всему этому придется ждать глухой ночи — когда можно будет уткнуться лицом в шкуры и ненадолго забыть о том, что весь смысл нашего бытия сведен к расширению владений нашего фюльки.
Гравий заскрежетал под подошвами, когда я резко развернулась и зашагала к гавани.
Одетые в грубую кожу люди выстроились по обе стороны тропы, безмолвно провожая меня глазами. Лица избороздила скорбь; эти морщины углублялись с каждым моим шагом к деревянным мосткам, и на щеках многих блестели невыплаканные слезы.
Они оплакивали не только мертвого вождя и наследника, взращенного вести их за собой, и не только магию, что больше не вскипала в крови. Они оплакивали меня — дочь своего фюльки, — которой, скорее всего, уже не суждено было вернуться назад, что неминуемо бросит их в жернова новой судьбы.
Ведь именно это случится, если я оступлюсь — если тоже сгину, — ведь Сильвия и Харальд еще слишком малы для Хирда.
Очередная дрожь дернула плечи, но я проигнорировала ее, расправив спину во весь свой невысокий рост и заглядывая в глаза каждому, мимо кого проходила, пытаясь взглядом сказать: я буду биться до последнего вздоха.
Ради них я заложу саму душу.
Даже без живой руны в груди я зубами вырву наше право на жизнь одной лишь отчаянной волей.
Когда я оглянулась на Вильяна и тот едва заметно кивнул, я поняла, что сумела надежно укрыть свое растерзанное сердце и животный страх, леденивший вены. Но стоило над водой разнестись первым сдавленным рыданиям, как моя нижняя губа дрогнула. Лишь единожды — однако Вильян не стал терять ни секунды. Вырвавшись вперед, он быстро зашагал по длинному дощатому причалу. И хотя люди шептали мое имя на каждом шагу, пока я шла к отцовскому кораблю — великолепному белоснежному драккару, — я не оглянулась. Лишь когда сапог завис над безжизненным настилом борта, я на мгновение оцепенела.
— Садись, — скомандовал Вильян, уже заняв место на носу и взявшись за весла.
Древесина, из которой был срублен этот драккар, больше никогда не отзовется легким гулом — не запоет, не зашепчет и не понесет нас сама сквозь волны. Онемевшее дерево корпусов едва не раздавило меня своей мертвенной тишиной, когда я перевалилась через планшир. Сердце встало в горле комом: плач моего народа продолжал катиться эхом над черной водой.
Я яростно вперила взгляд в изогнутые ребра бортов, пока мольбы и крики за спиной пробивали броню, которую я отчаянно пыталась нарастить вокруг себя. Звуки начали таять, лишь когда Вильян налег на весла, но я все равно до белизны впилась пальцами в планшир, боясь поднять глаза. Дерево ударило по волне в такт затихающему плачу. Я разжала занемевшие пальцы, положила руки на согнутые колени и наконец подняла взгляд на крытые дерном деревянные кровли и на дальние причалы, куда высыпали люди — мой народ, — чтобы увидеть наш уход.
Руки взметались в воздух, пальцы сжимались в кулаки, стоило нам поравняться с людьми. Они прижимали их к груди прямо над сердцем, а затем разворачивали раскрытые ладони мне навстречу.
Я держу тебя на привязи у своего сердца, пока ветер не вернет тебя назад.
Так выглядело официальное прощание нашего фюльки — знак стойкости, единения и готовности биться за тех, кого мы любили.
Чаща раскрытых ладоней тянулась к небу; безмолвное прощание шелестело над травой и темной водой так, словно этот поход был для меня последним. Дрожащей рукой я подняла ладонь в ответ.
Двадцать два года я прожила в этой деревне.
Двадцать два года, за которые я выучила каждое лицо, встречавшее меня на прогулках.
Двадцать два года, когда я смеялась, плакала, заводила друзей, любила свою семью — любила каждую крупицу своей жизни.
И двадцать два года, на протяжении которых мой отец хранил всех нас в безопасности.
— Слушай меня, — потребовал Вильян, когда мы обогнули крутую излучину, разом отрезавшую вид на родной дом; реку поглотило покрывало буйного зеленого леса, и нас окутал густой запах хвои и смолы. — Твоя мать не права. Ты выживешь. Я знаю, что выживешь, и я буду рядом на каждом шагу пути.
— Спасибо.
— Я говорю серьезно, — твердо отчеканил Вильян.
— Я знаю. — Я попыталась выдавить слабую улыбку. — И за это тоже спасибо.
Вода захлестывала за планшир, пока Вильян уводил наш драккар все дальше и дальше от родного селения. Дальше от гор, укрывавших нас от самых свирепых северных ветров, дальше от резвых рек, кишащих рыбой, и дальше от всего, что я знала в этой жизни.
— Ты знаешь, что нас ждет теперь? — спросил мой страж.
Я выдавила кивок:
— Сперва — летние испытания. Наследники должны добыть кровь, сталь и дерево, а затем предстать перед богами. Если мы заслужим их благословение, нам даруют руны, и нас допустят в академию как командиров своих отрядов — воинского клана, который впоследствии вольется в наше фюльки.
— Звучит не так уж сложно, — отозвался Вильян, налегая на весла сильнее; деревянные лопасти рассекали воду с такой скоростью, что желудок болезненно поджался.
— Нет, сложно. — Я провела ладонями по гладкому дереву бортов; в груди все упало, когда плоть корабля даже не дрогнула под пальцами. — Мать была права. Боги будут следить за нами. А я вступаю в летние испытания на лжи. Король и вожди не должны проведать, что отец мертв — что божественная сила больше не струится по моим жилам. Меня убьют прежде, чем я успею хотя бы попытаться вымолить милость богов.
— Они ни о чем не узнают. — Пальцы Вильяна яростно сжали рукояти весел. — Прочие посвящаемые покинули своих вождей, так что магии у них все равно нет. Лишь наследникам дозволено сохранять силу своего правителя — и только потому, что в вас течет его кровь.
— Это вовсе не значит, что они не заметят, когда я не смогу разбросать четверых мужей разом.
Стоило страху мелькнуть в его лазурных глазах, как я пожалела о сказанном. Но это была правда. Наш род славился несокрушимой силой, а скрыть ее отсутствие куда труднее, чем если бы мы умели бесследно растворяться в толпе или владели серебряным языком обмана.
— Ты хорошо меня обучил, — поспешно добавила я. — Я сделаю все, что смогу.
— Ты ступишь в чертоги богов, вырежешь предложенную ими руну на своей плоти, а после начнешь обучение вождя в академии. Так и будет. Я знаю.
— Да. — Я потерла колени. — Или сдохну, пытаясь это сделать.
Вильян стиснул зубы с таким скрежетом, что звук разнесся эхом над водой:
— Не говори так.
Я лишь повела плечом:
— Это правда. И ты должен быть готов к ней.
Его ноздри гневно раздулись:
— Я не позволю тебе умереть, пока стою на страже.
— Ты не хуже меня знаешь, что карлы — остальные посвящаемые — откроют охоту на нас, наследников, — огрызнулась я. — Каждое поколение наследников выкашивают. — Взгляд метнулся к свинцовому небу над головой. — Каждое поколение боги закрывают на это глаза: ведь какой достойный наследник позволит загнать себя в могилу? А без моей магии…
— Вара. — В голосе Вильяна не было мягкости. В нем ее никогда не бывало. Но прозвучало нечто иное — непоколебимая убежденность, сжавшая мое сердце. — Твой брат считался главным соперником на победу, но они знали его. Знали, как он дерется и как мыслит, — продолжал Вильян. — Тебя же из них не знает никто. Этим мы и воспользуемся.
Я вперилась взглядом в его суровое лицо:
— Клинок кажется тяжелее, когда целишься в сердце того, кого знаешь, — прошептала я.
Лицо Вильяна дрогнуло лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы ледяная хватка смяла мне грудь.
— Я… — Я с трудом протолкнула комок в горле. — Я заставлю вас гордиться мной, — яростно пообещала я. — Сделаю все возможное, чтобы сберечь наш народ и наши земли. Я обнажу душу и отрекусь от своего места в Вальхалле, если потребуется. Знаю, мать во мне сомневается, но я не сдамся, пока меня не встретят чертоги смерти.
Дернувшиеся руки Вильяна заставили меня вздрогнуть, но в его чертах не отразилось ни капли раскаяния; он лишь налегал на весла с удвоенной яростью, а на его шее пульсировала вздувшаяся жила.
— Все уже гордятся тобой, — прорычал он. — Твоего брата и отца подло вырезали враги, и пусть воины твоего отца не опустили руки и не остановятся, пока вражья кровь не будет красить нашу одежду целый долбаный год, ты поступила ровно так, как они бы хотели. Поднялась и встала на место брата. — Он смахнул темную косу с лица. — Летние испытания и Хирд могут быть чертовски безжалостны, но ты ничуть не мягче их, Элвара Свенгард. Твой отец и я позаботились об этом. К тому же… — Вильян оскалился в смертоносной усмешке, от которой — несмотря на то что он защищал меня почти десять лет — по моей коже побежали мурашки. — Ты вправе выбрать своего второго, и пусть я всего лишь карл, закон позволяет тебе назвать меня.
Мои губы тронула слабая — но искренняя — улыбка, впервые с той секунды, как душа драккара угасла вместе с жизнью отца. Вильян был не просто моим стражем — лучшим бойцом из всех, кого я знала. Он укладывал на лопатки даже моего брата. Именно поэтому отец приставил ко мне его, а не кого-то из старших, убеленных сединами воинов.
Судя по рассказам Лики, наследники связывали себя со вторыми лишь перед началом официального обучения в академии осенью. Король и его совет хотели, чтобы мы набрались опыта, прежде чем впустить чужих карлов в свой ближний круг. Божественные узы требовали крови в ритуале под началом королевского шамана, навеки сплавляя нас воедино в сече и славе — вплоть до разделения общей магии. А это значило, что союз с Вильяном позволит мне и дальше скрывать пустоту в жилах.
— Я рада этому. — Я поправила меч за спиной, пытаясь вобрать в себя исходящую от Вильяна уверенность — ту самую мощь, что одной лишь голой волей двигала затихший драккар сквозь воду. — И все же нам придется ступать осторожно.
Летние испытания когда-то задумывались как несколько недель выверенной жестокости, призванной доказать королю и вождям, на что способны наследники, прежде чем осенью начнется истинная муштра Хирда. Кроме того, это был шанс для богов оценить нас издали — до того как в последнее полнолуние на исходе лета мы шагнем в их чертоги за рунами.
Однако последние короли превратили древний обычай в кровавую бойню. Наши набеги больше не зависели от времен года — они стали непрерывными. Война сделалась самим дыханием нашего народа, а испытания превратились в горнило, где выжигали слабых, освобождая дорогу тем, кто расцветал в резне.
В глазах Хирда наследник был священен ровно настолько, насколько смертоносна была его сталь. Нас не берегли — нас выворачивали наизнанку. Если наследник оказывался слаб и истекал кровью, его приносили в жертву, отбрасывая жизнь, как зазубренное ржавое железо, дабы освободить место более острому клинку. В финале из чертогов богов выйдут пятеро наследников — и именно они будут править пятью нашими островами, пока не падут замертво или не передадут власть собственной плоти и крови.
— Мы переживем их, — повторил Вильян, будто пытаясь убедить самого себя. — Пусть испытания меняются год от года, в их основе всегда лежат сила, выучка и расчет. Сейчас у нас нет магии, но все остальное по-прежнему при нас. — Его взгляд скользнул к боевым секирам на поясе, и хищный оскал обнажил ровный ряд белых зубов. — Остальные недооценят нас, и вот тогда мы вырвем им глотки.
Я кивнула, благодарная за то, что он проигнорировал одинокую слезинку, предательски скользнувшую по щеке.
— Придется держаться от прочих посвящаемых как можно дальше, — произнесла я, когда голос снова обрел твердость. — Они не должны узнать, что эта метка… — я накрыла угасшую руну на груди правой ладонью, — больше не пульсирует силой. Они в миг смекнут, что это значит.
Челюсти Вильяна сомкнулись до белизны желваков; пусть его взгляд и блуждал где-то над моей головой, я физически ощущала повисшую в воздухе ярость — искры жажды мести тем, кто посмел сломать мою жизнь.
Я попыталась снова выдавить улыбку, хоть сковавшее драккар напряжение и противилось ей:
— Спасибо тебе. Не знаю, что бы я делала без тебя.
— Хватит меня благодарить. Быть твоим стражем — великая честь, но стать твоим вторым и видеть, как ты наглухо раскатаешь этот ебучий Хирд, будет в стократ слаще, — прорычал Вильян.
Я на миг опешила. А затем, вопреки всему случившемуся, вопреки раздирающей боли, вцепившейся в самую душу, вопреки сосущей пустоте и ужасу перед неизвестностью, я тихо прыснула. Это был глухой, надломленный смешок, который ни на йоту не смягчил лицо Вильяна — напротив, его резкие скулы будто окончательно окаменели.
— Вечно ты сама серьезность, — пробормотала я и склонила голову, услышав глухой рокот в его груди.
Отец выбрал Вильяна в мои стражи не только за свирепую силу. Почти десять лет назад, когда Вильян заступил на свой первый дозор, я подслушала ночной разговор родителей. Отец убеждал мать, что парень идеален для этой роли именно потому, что на дух не переносит людей, а значит, у меня не возникнет никакого соблазна до тех пор, пока мне не подберут достойного мужа.
Река взревела на перекате. Перегнувшись через планшир, я рассекла воду ладонями, наблюдая, как струи игриво омывают пальцы, оплетая запястья ледяными лентами. Отец не ошибся и тогда. Ни разу — даже когда нас атаковали из лесной засады — Вильян не переступил очерченной отцом черты. Острая игла тоски кольнула грудь; свободная рука сама собой взметнулась вверх, сжимаясь в кулак над сердцем, пытаясь заглушить эту боль.
— Пути до места — три дня, — нарушил молчание Вильян после долгого затишья, когда над гладью реки разносился лишь размеренный стук наших сердец да мое прерывистое, сдавленное дыхание. — Подумай над тем, как мы объясним отсутствие брата. Я помолчу.
Очередная бледная улыбка коснулась моих губ. Его молчание служило щитом, даруя мне милосердное право на скорбь. Он знал: эти последние часы нужны мне, чтобы похоронить отца и брата глубоко в сердце, прежде чем мир вокруг сожмет челюсти, требуя беспощадную наследницу вместо убитой горем девчонки.
Я навалилась грудью на борт драккара, позволяя холодным соленым брызгам омывать щеки, смывая горячие слезы, которые я больше не в силах была удерживать.
— Умоляю, помогите мне, — прошептала я черным бурунам, несущим нас навстречу тому, что станет либо концом, либо началом всей моей жизни. — Помогите мне выстоять, чтобы я спасла наш народ и сберегла отцовское наследие.
Волна хлестнула соленой пеной по лицу; дыхание перехватило, когда ледяная сырость просочилась сквозь кожаный доспех и тяжелой, пульсирующей влагой легла на сердце.
Будто отчаянно пыталась занять место руны, которую я потеряла.