София Сент-Жермен «Кто слышит зов воды» Глава 2

— Мы опоздали. — Я нервно перекинула просоленные пряди через плечо и отжала налипшую на волосы воду, поднимаясь во весь рост на носу крадущегося драккара.
Сердце остервенело колотилось о ребра. Гавань была забита под завязку: едва ли не каждый причал в темной воде оказался занят. Мы скользили мимо боевых кораблей, срубленных из редких пород дуба, произраставших лишь на севере Нордоэна: здесь стоял серебряный дуб с его гладкой, почти сияющей отделкой, слепившей глаза врагам и делавшей корабли невидимыми под определенным углом света; белый дуб, достаточно могучий, чтобы крошить зимний лед и без труда пробиваться сквозь осенние штормы; и багряный дуб, чьи намертво въевшиеся кроваво-красные соки создавали морок, будто дерево кровоточит, и делали борта непробиваемыми для стрел и наконечников копий.
Ветер принес странную мелодию. Она накатывала, точно приливная волна, и оседала тяжелыми каплями дождя. Звук должен был показаться зловещим, но вместо этого окутал меня чуждым, бережным теплом, неотступным зовом разворачивая тело назад — к оставленному за кормой открытому морю. Тихое пение текло сквозь мою плоть туманом из тысячи голосов, пахнущих солью и древними тайнами, и я едва сдержала улыбку от его нежданной мягкости. Я не знала, какой именно корабль рождал эту песнь и кому он принадлежал, однако живой трепет его древесины отзывался вибрацией на моей коже, свиваясь вокруг позвоночника тугой спиралью жажды битвы и щемящего чувства дома.
Мы взяли курс к дальней пристани, по левую руку от раскинувшегося лагеря Хирда.
Одиноко, в стороне от прочих судов, покачивался на волнах корабль из драгоценного мореного дуба — стволов, веками покоившихся под толщей черных вод, из-за чего дерево уподобилось темнейшему ониксу, рождая самые быстроходные драккары во всем нашем королевстве.
— Правь туда, — велела я, указав на просвет у причальной линии.
Вильян подвел наш малый драккар вплотную к его форштевню. Корпус чужого исполина глухо застонал, принимая на себя поднятую нами волну. Стоило нам скользнуть в густую тень черного борта, как затылок обожгло покалыванием чужого взгляда. В голове сгустилось дурное предчувствие — гремучая смесь тревоги, боевого азарта и затаенного страха, заставившая меня торопливо оправить влажную кожу доспеха.
Каждое судно вокруг нас звенело жизнью. Приглушенные напевы былых сеч и дальних странствий вместе с шепотом зова Северного моря вплетались в теплый бриз. Борта драккаров дышали несокрушимой мощью — они были полны первобытной силы, а в нос ударил густой дух дегтя и воска, которым хозяева заботливо натирали живое дерево.
Вильян опустил голову. Я сделала вид, будто проверяю перевязь меча, но это ни на йоту не разогнало вставший в горле ком, и я перевела взгляд на покрытые густой травой низины за гаванью.
Хирд оказался куда громаднее, чем рисовался в моем воображении. Бесконечные ряды шатров, из верхушек которых курился серый дым, ровным строем занимали вырубленную в диком лесу прогалину. Позади них хищно поблескивало черное озеро, в зеркале которого отражался горный хребет с не стаявшими на пиках снежными шапками.
В самом сердце палаточного лагеря высился длинный дом — исполинский чертог, превосходивший размерами все, что мне доводилось видеть. Его бревенчатые стены были втрое, а то и вчетверо длиннее наших боевых кораблей, а из десятка отверстий в крыше, крытой дерном, в небо валила гарь очагов. Оттуда как раз высыпало несколько шумных ватаг: громко переговариваясь и скаля зубы, воины направлялись к шатрам ближе к озерной глади.
За нами следили с той самой секунды, как мы обогнули речную стремнину и перед глазами встал Нордоэн — главный остров Скагерика. Теперь же, по мере того как пожелтевшее поле наполнялось движением, на нас оборачивалось все больше людей. Желудок скрутило при виде посвящаемых и трэллов, сновавших меж шатрами и подгонявших замешкавшихся зычными окриками.
Светлые летние сумерки брали свое: пир вот-вот должен был начаться.
— Мне пора, — произнесла я, когда над полем мерно громыхнули барабаны, заставив даже самых любопытных развернуться и двинуться к главному шатру, где дымились жаровни. — Имена наследников выкликают в первую же ночь. Если меня не окажется на месте, король выберет другого.
— Дай мне хотя бы ошвартовать лодку, — отозвался Вильян. — Я должен убедиться, что ты в безопасности.
Из дверей длинного дома выплеснулась очередная волна бойцов, и я отрицательно качнула головой.
— Проследи, чтобы никто не связал это судно со мной. Мне не нужны лишние расспросы, — шепнула я, кивком указав на наш замолкший, мертвый драккар. Вильян продолжал медлить, и я выразительно провела рукой по промокшей боевой коже: — К тому же мне нужно смыть с себя эту грязь. Вряд ли король придет в восторг от новой наследницы Свенгардов, предстань я перед ним в таком виде.
Моя насмешка прозвучала жалко, но уголок губ Вильяна все же дернулся вверх:
— Не дрейфь. Главное — держись уговора: отец и брат разоряют новые земли во славу короны. Все опешат, ясное дело, но ты не первая наследница, занявшая чужое место.
Быть может, наследники и уступали свое право прежде, но случалось подобное чертовски редко. Стать наследником в Хирде и заслужить руну, вырвав себе место командира отряда в осенней академии, почиталось за наивысшую доблесть, возводя воина на самую вершину касты викингов.
Для народа, чей торг велся лишь железом и кровью, честь была куда больше, чем добродетель. Она была нашим воздухом.
Шумно втянув носом воздух, я уперлась сапогом в край дощатого настила, удерживая драккар от глухого удара о сваи, и наклонилась, чтобы закрепить причальный канат, балансируя между сушей и морем: ревущее под нами течение яростно противилось швартовке. Стоило судну замереть, я бросила на Вильяна короткий взгляд и на негнущихся ногах двинулась вверх по помосту прямо к гудящему сброду на поле.
Летний воздух пропитался гарью костров и наэлектризованным ожиданием схватки. Стоило мне поравняться с людьми, как лица поворачивались вслед; их взгляды жгли кожу каленым железом. В одних читалось голодное любопытство, в других — неприкрытая звериная жажда крови. Несколько воинов переглянулись у меня за спиной, и их самодовольные ухмылки лишь сильнее сжали мой внутренности в ледяной ком.
Шепотки с моим именем змеились меж пологов шатров, но я заставила себя выше задрать подбородок и чеканить шаг.
— Это та самая сестрица?
— Волосы точь-в-точь отцовские.
— Что задумали Свенгарды?
— Верняк что-то мутят. Как и всегда.
— Я не удивлен подмене. Лика вечно темнил.
— Думаешь, такая же избалованная тварь, как братец?
— Да пес ее знает. Мелкая больно.
— Не вздумай недооценивать ее, идиот. Руна отца дает ей силищу за пятерых здоровых мужиков. Придется пораскинуть мозгами, если решим пустить ей кровь.
— Ой, простите! — Я едва не впечаталась в девчонку с тяжелой копной смоляных кос до самого пояса. Ее глаза отливали такой пронзительной зеленью, что меня кольнул укол зависти: мои собственные болотные зенки казались в сравнении с ними тусклой тиной. Лишь потому, что закатный луч вспыхнул на вышитом знаке ее темно-серого платья — знаке, клеймившем королевских служанок, — я успела затормозить вовремя.
— Ничего страшного. — У нее был тяжелый, чужеземный говор; слова она словно выплевывала сквозь зубы, но мягкая улыбка казалась совершенно искренней. — Заблудилась?
Слуги — трэллы — были живой добычей, полоном, который королевские хищники приволакивали из набегов. По большей части девки, сплошь смазливые мордашки; и пусть некоторые мужи обращались с ними как со скотом, король позаботился о том, чтобы они могли работать в лагере по доброй воле и получали свою плату. Дома, в Энскане, одна из таких полонянок сошлась с отцовским воином: теперь она хлопотала у очага за добрую снедь, пока ее мужик ходил в старших корабелах.
— Заблудилась, верно, — признала я. — Только с весел сошла.
Ее взгляд скользнул по моим заляпанным солью доспехам:
— Ты… наследница?
Я криво усмехнулась:
— Настолько заметно?
— У тебя это… — она махнула ладонью вдоль моих бедер, — поступь вождя. Твое место в длинном доме. Обычные в шатрах спят, но если прибавишь шагу, поспеешь аккурат до того, как второй короля начнет оглашать имена. Вода у порога, чистые тряпки возле каждой жаровни найдешь.
— Благодарю, — отозвалась я.
Девчонка снова улыбнулась и юркнула за шатер, сжимая в руках плетеную корзину, доверху набитую сельдью; ее копченый дух мгновенно заставил рот наполниться слюной. Я помедлила секунду, провожая взглядом то, как служанка пристроилась в хвост веренице других невольниц с такой же ношей — должно быть, несли требы на алтари нашим богам.
Я постаралась выкинуть из головы мысль о том, что боги прямо сейчас смотрят на меня сверху вниз, и ускорила шаг, направляясь к массивным стенам длинного дома. Замерев у дубовых бревен, я прислушалась. Изнутри доносился лишь сухой треск горящих поленьев, и я потянула на себя тяжелую кованую створку — ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь.
Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к густому сумраку. Когда зрение прояснилось, передо мной предстал чертог, неотличимый от тех, где мы останавливались с семьей в военных походах. Не меньше четырех дюжин жаровен теплились по всему пространству, встречая тусклым мерцанием углей. Вокруг каждого очага рядами теснились топчаны, устланные плотными шерстяными покрывалами и шкурами, смягчавшими жесткость ложа.
Пять рун, что боги некогда ниспослали нашему народу, были намалеваны по деревянным стенам. Ногти до крови впились в ладони, когда прямо на ближайшем бревне я наткнулась на выведенную свежей кровью руну Стюрк — отцовскую руну Силы, ту самую, что прямо сейчас угасала на моей груди и должна была оставаться моей ровно до тех пор, пока боги не даруют Лике новую метку. Сделав судорожный вдох, пока боль с хрустом ломала ребра, я силой вышвырнула из памяти образ отца, лица родных и оставленный народ.
У меня не было права раскисать.
Я окинула взглядом остальное пространство. Около сотни лежаков смыкались плотными кругами вокруг очагов; почти на каждом валялись кожаные сумы и оружие, а под некоторыми сушились тяжелые кованые сапоги — лишь по их размеру можно было угадать, мужчине или женщине принадлежит ложе.
В дальнем углу у искрящего пламени жаровни переминались несколько мужей. Они тут же вскинули головы в мою сторону; липкие, раздевающие взгляды медленно проползли от моих черных сапог вверх по бурой боевой коже, пока не уперлись в багряные волосы и косы, которые, я знала наверняка, в полном беспорядке разметались по плечам.
Кроме них в длинном доме не было ни души. Волна дурноты заставила меня споткнуться о шкуру, брошенную сушиться на лавке, но стоило глухим барабанам вновь разорвать ночь тяжелым боем, как я скользнула к ближайшему очагу. Сквозь треск углей до меня долетело мое имя, но я лишь жестче выпрямила хребет, когда мужской гогот эхом ударил под стропила чертога.
В воздухе тяжело стоял терпкий запах пота от слишком большого числа людей, деливших одну ночлежку. Но вопреки жару жаровен я обхватила себя руками за предплечья, прижимая локти к ребрам. Это место было слишком знакомым. Слишком жестоко напоминающим о доме, куда мне уже не суждено вернуться прежней.
Сквозь треск очагов до меня снова долетели шепотки.
— Элвара.
— Она одна.
— …что думаешь?
Хотя мне казалось, что стоит разжать руки — и я рассыплюсь на куски, я заставила себя вскинуть ладонь, коротко махнув воинам. Ни одно из их лиц не выражало ни капли радушия, но показывать страх было нельзя. Посвящаемые в Хирде почуяли бы его за версту.
Здесь у меня никого не было. Я ни души тут не знала. Однако они не должны были догадаться, как сильно это выбивает меня из колеи. Разумеется, Вильян не отлучился бы от меня ни на шаг без моего на то дозволения, но я еще никогда не оказывалась так далеко от дома. Не одна. Не без отца. Не без Лики.
Судорожно сморгнув, я силой согнала пелену с глаз, шагнула к одному из топчанов прямо под вырезанной руной, которой мне полагалось владеть по праву, и бросила на него поясную суму. Соседнее ложе тоже пустовало; я достала из мешка еще пару рубах и разложила их по шкурам, застолбив место, чтобы Вильян мог расположиться рядом.
Чужие взгляды продолжали каленым железом жечь кожу, но я игнорировала их. Наполнив два бурдюка водой из бадей у входа, я захватила с полки у выбранного очага несколько мягких кусков сыромятной кожи.
Повернувшись к мужам спиной, я стянула с себя липкий от соли доспех.
Дома нам было плевать на подобные условности. Ярл, карл, трэлл… мы все мылись и переодевались на виду друг у друга. Стыдливость никогда не водилась за викингами, и до сего дня я ни разу не позволяла мужским взглядам смутить меня.
Оставшись в исподнем, я взяла бурдюки и опрокинула воду себе на макушку, грубой холстиной яростно сдирая соль и серый дорожный налет с кожи, пока она не вспыхнула алым. Я постаралась не вздрогнуть, когда сквозь щели в бревенчатых стенах ворвался сквозняк, осыпав тело ледяными мурашками.
— Гляди-ка. Наследники, оказывается, пачкаются не хуже нашего брата-карла. Кто бы мог подумать?
— Замерзла, бедняжка. В своем Энскане небось только в теплой воде нежатся.
— Тощая какая-то. Неужто удача отвернулась от Свенгардов? Потому и послали ее вместо Лики?
— Меня больше удивляет, что ненаглядная старшая доченька снизошла до нашей грязи. Я-то думал, этим благородным выродкам положены отдельные шатры — они же у нас элита.
По закону они не имели права обращаться ко мне первыми, пока я сама не сделаю шаг навстречу.
В таких священных местах, как Хирд, любой ярл стоял выше карлов по праву рождения, и лишь мы решали, с кем знаться, снисходя до разговора или обходя смерда молчанием. Я прижала влажную ткань к шее, пытаясь охладить вскипевшую кровь, и сделала вид, будто не слышу их попыток обойти вековой обычай. Но когда четверо воинов придвинулись ближе, длинный дом словно сжался, а пространство вокруг очага стало удушливо-тесным.
— А девка-то ладная, а? Даже когда вся в дорожной пыли.
Я провела языком по зубам. Не все карлы походили на моих соплеменников дома — особенно отродье, собравшееся здесь, в Хирде, — но эти четверо отличались особой, самоубийственной тупостью. Они вообще понимали, что за подобные речи я вправе снести им головы прямо на месте?
Они ведь не знали, что я лишилась руны. Будь сила при мне, я уложила бы всю четверку голой, без оружия и с закрытыми глазами.
Шерсть на загривке встала дыбом, когда один из них с грохотом сшиб чью-то поклажу с лежака у соседнего очага. Не оборачиваясь, я процедила:
— Я не одета, но перерезать вам глотки своим мечом это мне не помешает. Не сметь подходить ко мне.
— Ой, как страшно, я прямо обмочился, — осклабился один.
Второй заржал:
— Вечно они носятся со своими мечами. Будто не руки карлов их ковали.
— Тяжеловат клинок-то для такой пигалицы, — подал голос третий и тяжело, с присвистом икнул. — Если мы завалим ее, меч можно себе забрать? Я бы не отказался от доброй стали вместо своих тесаков и топоров.
— Только если тебя выберут новым наследником, — осадил его приятель. — Мечи положено носить только элите.
— И железной дружине, — вставил кто-то из них.
Я едва не сплюнула от смеха. Я назову второго, третьего, четвертого и сотого, прежде чем хоть один из этих ублюдков приблизится к фюльки Свенгардов и нашему острову. Единственный способ добиться этого — убить меня, но даже тогда ни один из них не станет новым наследником без воли короля. А король вряд ли станет разбрасываться властью в пользу пьяного отребья, пусть я пока и не успела назвать своего второго.
— Собери яйца в кулак и скажи мне это в лицо, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал обманчиво ровно. — Если кишка не тонка.
— Ишь ты, какая гордая, — огрызнулся заводила. — Стоит задом, будто верит нам.
Холодный холодок скользнул по позвоночнику. Этот тон мне совсем не понравился. Но я не повернулась. Лика всегда учил меня в походах: если кто-то пытается взять тебя на испуг, держись так, будто ты их вождь, а перед тобой — взбунтовавшаяся челядь. Никогда не иди у них на поводу. Здесь, в Хирде — в этом логове волков, — дай им палец, и они оторвут тебе руку по самый локоть, гогоча над тем, как ты захлебываешься собственной кровью.
— Придержи язык, — предупредила я. — Я пока держу себя в руках, но я чертовски вымоталась и голодна с дороги, и мое терпение тает с каждой секундой.
— Я слыхал, с отцовской руной она может голыми руками завалить матерого медведя. — В голосе этого послышалась легкая неуверенность. — Мой брат ходил в набег бок о бок с ее братцем, так тот в сече, блять, швырнул во врага боевого коня.
— И эта сопля завалит нас четверых?
Волоски на руках встали дыбом, когда заводила расхохотался, и моя ладонь сама собой метнулась к груди.
К руне, от которой остался лишь призрачный шрам.
Сердце пропустило удар при взгляде на выцветшие, мертвые линии. Схватив с топчана грязную рубаху, я одним резким движением натянула ее через голову, развернулась и перехватила пальцами шершавую рукоять меча.
— Осторожнее со словами, — промурлыкала я, пытаясь говорить тем же ледяным, давящим тоном, каким Лика осаживал любого, кто вставал у него на пути. — Я могу уложить и восьмерых таких, как вы.
По крайней мере, раньше могла. Сейчас — быть может, одного. Но судя по тому, что вожак распалял остальных, одного могло оказаться достаточно.
И должно было оказаться, если дело дойдет до того, к чему все неотвратимо катилось.
Сила звенела под кожей: воинская выучка отца и Вильяна взяла свое. Я расставила ноги чуть шире, выверяя баланс и распределяя вес.
— Верите ей? — Бородач, стоявший во главе, оглянулся на подельников.
Те синхронно оскалились и качнули головами.
— А что будет, если наследник… случайно исчезнет еще до начала испытаний, пока при нем нет второго, способного занять его место? — протянул он.
Пульс глухими ударами молотил в ушах, пока они обходили очаг полукругом, беря меня в клещи.
— У нее есть братец, который явится на смену, — бросил самый низкорослый из них, со светлой длинной косой через плечо. — И он явно будет не в духе.
— Так, может, и братец случайно сгинет? О старшем щенке Свенгардов и так доброго слова не услышишь. Может, пора новому роду встать во главе Энскана? — хохотнул главарь.
— Дело говоришь. Их остров, толкуют, больно хорош. И безопасен. С какого хера им владеть им еще одно поколение?
Очередной раскат пьяного гогота ударил о деревянные стены, переплетаясь с сухим треском горящих поленьев. Вся четверка покачивалась, придвигаясь к языкам пламени, разделявшим нас; оранжевые и багровые тени плясали на их лоснящихся лицах.
Вот откуда в них взялось столько спеси. Судя по налитым кровью белкам, каждый влил в себя не меньше бочонка браги.
Я перехватила меч; пальцы легли на оплетку куда более неловко, чем раньше. Безрассудные мужи были смертельно опасны. Я усвоила это на собственной шкуре во время набегов, когда воины напивались до беспамятства в походных лагерях. Лике не раз приходилось пускать в ход кулаки и сталь, чтобы оттаскивать их от меня.
— Вряд ли королю понравится, если я не явлюсь на пир сегодня ночью. — Я отступала шаг за шагом, пока доски топчана не врезались под колени. Сердце колотилось в горле, кипящая кровь неслась по жилам, а пальцы до белизны сжали эфес. — А я очень не люблю разочаровывать правителей.
Клинок слабо звякнул, выдав мелкую дрожь в запястье. Я никогда в жизни не дралась без силы руны. Мне претило признавать это, но эти выродки оказались правы. Впервые за всю жизнь я в полной мере ощутила тяжесть боевой стали. Оружие больше не ощущалось продолжением моего собственного тела — плотью, которой я могла повелевать так же легко, как пошевелить пальцем. Теперь это был неподъемный кусок мертвого железа, неуклюже тянувший руку вниз, пока я пыталась выстроить траекторию выпада.
Барабанный бой снаружи продолжал рвать ночь на куски. Звук напоминал тяжелую поступь Вильяна, если бы тот несся сквозь мокрую траву, спасая мою шкуру. Когда ухмылки на рожах карлов стали еще шире, сквозь вой ветра пробился зычный, приглушенный расстоянием голос королевского глашатая:
— Приветствуйте воинов Хирда!
Шквал гогота, хлопков ладоней по дереву и топота сапог утопил эти слова.
— Похоже, сейчас начнут выкликать наследников. Королю сейчас не до нас, — осклабился самый высокий, и его масляные глаза голодно ощупали мою фигуру. — Всем сейчас глубоко насрать.
У меня было меньше половины секунды на то, чтобы среагировать, прежде чем он ринулся вперед.
Стоило ему метнуться в обход жаровни, как тело сработало само. Вцепившись в рукоять обеими руками вместо одной, я вскинула клинок. Вместо того чтобы пятиться, я рванула ему навстречу. Карл запнулся от неожиданности. Я мгновенно воспользовалась этой заминкой и со всей дури пнула ногой тлеющие поленья прямо ему в морду. Воин истошно взвыл, когда сноп раскаленных углей и искр залепил ему глаза; он выронил топор, который прятал за спиной, и обеими руками вцепился в обожженное лицо.
Мне следовало бы заколебаться, но я не стала. Рассекая воздух с яростным криком, я вложила в удар весь свой вес, всю тяжесть своего тела. Когда его голова с глухим влажным стуком покатилась по земляному полу, веер багровых брызг хлестнул по очагу. Огонь взревел, взметнув бешеный сноп искр к деревянным стропилам и дымовому отверстию, откуда гарь клубами уходила в ночное небо.
Голова карла замерла в считаных дюймах от моих сапог.
Отшвырнув ее пинком в сторону, я широко расставила ноги.
Не только мертвец пялился на меня своей остекленевшей посмертной маской. Трое уцелевших таращились в полном оцепенении, и повисшая следом глухая тишина леденила кровь сильнее любого боевого клича.
А затем карлы разом шагнули ко мне, и сердце подскочило к самому горлу.
— Ты убила безоружного, — прошипел один. — Ты опозорила наш народ.
— Боги видят каждого из нас, — поддакнул второй. — Даже наследники не смеют ставить себя выше их воли.
— Теперь король даже пальцем нас не тронет, — вставил третий; его круглая рожа лоснилась от пота. — В твоем ударе не было чести. В его смерти — ни капли доблести.
Эфес меча предательски скользнул во влажных от пота ладонях. Я мысленно выругалась, когда троица разделилась, беря меня в клещи по обе стороны жаровни; их размеренные, крадущиеся шаги гулко били мне по барабанным перепонкам.
Они были правы. Мне не следовало убивать воина, лишенного топора. Это шло вразрез с нашими обычаями.
Викинги резали глотки, рубились насмерть и ломали кости в драках, но никогда не охотились на беззащитных. Честь требовала равного противника, а не жертвы. А для наших кланов честь значила больше любой иной добродетели — куда больше, чем даже слава кровавой сечи.
— Это еще что за дерьмо?
Все четверо замерли, стоило тяжелому, режущему слух голосу распороть удушливое натяжение воздуха. Но я не опустила клинка и не сдвинулась с места ни на вершок. Сквозь полумрак длинного дома шагали воины в полном боевом облачении: доспехи из грубой кожи, глухие шлемы и боевая раскраска — будто они только что вырвались из сечи на передовой. Это были воители высшего ранга: от одного их присутствия разило такой же неприкрытой угрозой, как от тяжелых топоров на поясах и окровавленных рогов на груди.
Троица карлов мгновенно сжалась, покорно склонив выи.
Пульс продолжал разгоняться, но я не выдала себя ни единым движением: держала взгляд прямо перед собой, собрав в кулак тело и разум.
— Я спросил: что здесь происходит? — Воин, шедший впереди, нетерпеливо взмахнул рукой — и в этом скупом жесте сквозила такая смертоносная сила, что я невольно затаила дыхание.
Тень от рогов на шлеме прятала его лицо во тьме, однако исходивший от него дух — железо, въевшийся пот и смерть — заставил меня отступить на полшага назад и чуть опустить острие клинка. Должно быть, высокородный ярл — один из самых свирепых псов короля. Недаром спутники жались к нему не ради защиты, а из благоговейного страха, боясь упустить малейшее движение его ручищ.
Здесь нужно было действовать предельно осторожно.
Воин сделал еще шаг вперед, но стоило мне в ответ вскинуть подбородок, как он замер на месте. В его глазах клубилась та же беспросветная тьма; мороз продрал по коже, когда его веки чуть дрогнули, обнажая бездонную, давящую глубину зрачков. Брови воина сошлись на переносице лишь на краткий миг — секунда изумления при осознании того, что перед ним стоит наследница, — прежде чем его лицо вновь обратилось в застывшую гранитную маску.
— Живо. Кто-нибудь. Говорите, — прорычал он.
— Она завалила его! — взвизгнул один из напавших с таким бабьим фальцетом, что я едва не закатила глаза. — Он был безоружен! Никакого честного поединка! Эта наследница сама решила перекроить его вирд!
Какое счастье, что топор убитого отлетел прямо к моим ногам. Не опуская взгляда, я кончиком сапога подтолкнула рукоять ближе к трупу и быстро размазала подошвой лужу крови, заметая любые следы своего движения.
— Он врет, — произнесла я ледяным тоном, каким отец обычно усмирял драки на еженедельных сходах в деревне. — Оружие было при нем. Разуйте глаза и посмотрите сами.
Лгать не следовало — ложь претила нашим обычаям ничуть не меньше. Но я проделала этот путь не для того, чтобы сдохнуть в первую же ночь. Теперь мое слово стояло против их слов; и пусть кому-то это не по нраву, я — наследница рода Свенгард. Моему голосу поверят охотнее, чем блеянию трех обосравшихся карлов.
Темные брови воина взметнулись вверх: он перевел тяжелый взгляд с топора на меня, а затем вперился в троицу, застывшую по ту сторону очага.
— Как началась драка?
Пьяная спесь с нападавших слетела без следа; их лица перекосило от животного ужаса.
В Хирде наследники гибли регулярно. Но то, что устроили эти ублюдки? Напасть на меня исподтишка прямо в длинном доме?
Такая низость воняла трусостью ничуть не меньше, чем мой удар по безоружному. А если наш король что-то и ненавидел всей душой, так это трусов. Открой я этому воителю правду — и карлы позавидуют судьбе того, кто уже валялся без башки.
Я опустила меч на топчан, когда от ближайшего карла шибануло вонью свежей мочи: штаны на нем стремительно темнели под глумливые смешки воинов за спиной их предводителя. Покупать милость доносом тоже отдавало гнилью, а я и так поставила на кон слишком много чести за один вечер.
Я не завоюю уважения короля и его хирда, если прослыву сопливой стукачкой, бегающей жаловаться на каждого, кто косо на меня посмотрел.
— Языки проглотили? — рявкнул предводитель.
Кровь под босыми ступнями была липкой и горячей. Я чуть склонила голову набок:
— Мы решили начать испытания пораньше. Этот смельчак бросил мне вызов, а я не привыкла отказывать. — Я небрежно мотнула подбородком на труп: — Как видишь, я победила.
Кто-то за спиной воина подавился смешком, но мгновенно заткнулся, стоило предводителю вскинуть кулак.
Он шагнул в круг света от жаровни, и я невольно подалась назад. Когда отступать стало некуда, колени врезались в край досок, и мне пришлось опуститься на топчан, глядя на него снизу вверх. Из-под тени шлема блеснул лишь хищный оскал острых зубов. Я скрестила руки на груди, запоздало пожалев, что не успела натянуть штаны.
— Вызов, значит? — протянул он; его низкий, странный голос вибрировал скрытой мощью.
— Да. — Пальцы судорожно вцепились в край лежака. — Со слухом у тебя вроде все в порядке.
Его взгляд медленно скользнул по моим обнаженным ногам:
— В одном исподнем?
Я заставила себя не вспыхнуть краской:
— Двигаться не мешает.
Очередной придушенный смешок донесся из-за широкой спины воина. Он на мгновение окаменел, а затем придвинулся так близко, что сквозь тусклый отсвет углей за его спиной я разглядела, как бугрятся стальные мышцы под кожаной броней. Воздух вокруг него зазвенел с такой плотностью, что кожу осыпало колючими мурашками, но я упрямо держала подбородок вздернутым, не опуская взгляда.
— Осторожнее, — обронил он; его хриплый голос скользнул по нервам, точно грубый бархат. — Быть может, дома тебе и спускали с рук такую дерзость, наследница. Но здесь, в Хирде, от нее разит легкой добычей. Наживать здесь врагов — верный способ сдохнуть, так что держи свой поганый язык за зубами, пока кто-нибудь не вырвал его тебе с корнем.
Он шумно втянул воздух ноздрями, точно матерый волк, берущий след, а затем круто развернулся на пятках и вышел прочь из длинного дома; его бойцы молчаливыми тенями двинулись следом. Сердце, которое я из последних сил заставляла биться ровно, сорвалось в бешеный галоп. Я судорожно, со всхлипом выдохнула, когда уцелевшие карлы торопливо убрались восвояси, оставив меня в звенящей пустоте огромного чертога.
Глаза обожгло слезами ярости, пока я пыталась выровнять сбитое дыхание. Я знала, что Хирд не станет курортом, но ведь испытания даже не начались! Я принялась яростно оттирать кровь со ступней обрывком ткани, пока в ушах набатом стучали его слова:
Быть может, дома тебе и спускали с рук такую дерзость, наследница. Но здесь, в Хирде, от нее разит легкой добычей. Наживать здесь врагов — верный способ сдохнуть, так что держи свой поганый язык за зубами, пока кто-нибудь не вырвал его тебе с корнем.
Я сжала кулаки так, что побелели костяшки, а в глазах снова встали лица сомневающихся соплеменников — людей одной крови со мной. Я выжила. Я не только уберегла тайну угасшей силы, но и обвела вокруг пальца одного из королевских псов. Пусть получилось грязно и подло, но я сделала это.
А если кто-то попытается добраться до моего языка, когда придется повторить?
— Пусть только попробуют, твари, — прошептала я в полумрак.
Выбора у меня все равно не оставалось.