София Сент-Жермен «Кто слышит зов воды» Глава 3

Я поморщилась, перерывая суму, которую собрал Вильян. Внутри нашлись лишь две смены боевой кожи да чересчур жаркий меховой плащ; и хотя наш народ редко рядился в пышные одежды, чутье подсказывало: в первую ночь король ждет куда более подобающего вида.
— Ты и есть наследница Свенгардов?
Я резко крутанулась на пятках, едва не поскользнувшись в луже крови, и оказалась лицом к лицу со светловолосым детиной. Он был на голову выше меня, а его зеленые глаза до боли напомнили мне взгляд брата.
— Должно быть, ты, — продолжил он, и тень насмешки расколола его показное бесстрастие. — И дай угадаю… Это карл пытался на тебя наскочить? — Он покрутил носком сапога в багровой жиже. — Грязно сработано. Трэллы явно не скажут тебе за это спасибо.
Он был ярлом. Без сомнений. От него разило той же гремучей смесью спеси и плутовства, какой некогда фонтанировал Лика. Я стиснула суму обеими руками, удерживая себя от порыва прижать ладонь к ноющей груди, пока незнакомец с любопытством склонял голову набок. Когда его взгляд неторопливо ощупал меня с ног до головы — скользнул по измятой рубахе, голым бедрам и перепачканным в крови ступням, а бровь насмешливо взметнулась вверх, — я с трудом прочистила горло:
— Я — Элвара Свенгард, — хрипло отозвалась я, всем видом показывая живейший интерес к завязкам своей поклажи. — А ты кто такой?
Парень открыл рот, но не успел проронить ни звука: яростный, визгливый женский голос бесцеремонно оборвал его на полуслове. Я вздрогнула, когда боковая дверь длинного дома с грохотом распахнулась. Дерево врезалось в бревенчатую стену, разом заглушив барабанный бой из главного шатра.
— Она — наследница Свенгардов?! Здесь хоть кто-нибудь способен хоть что-то сделать по-человечески?! Я думала, сюда явится Лика! — Женщина громко цокнула языком; гневные пятна вспыхнули на ее щеках. — Проклятый второй короля… Теперь мне придется тащиться через весь лагерь к своему шатру, чтобы приволочь ей приличную одежду! — Ее тяжелый вздох отозвался болью в моих костях. — Для всех нас будет несмываемым позором, если король Густьеф узрит ее в этом рванье! — Взгляд служанки упал на пол, и ее и без того натянутое лицо окончательно окаменело: — Это что еще такое?.. Мертвый посвящаемый?!
Она была служанкой, хотя вышитая золотом корона на платье выдавала в ней трэлла высокого положения — скорее всего, рожденную среди челяди самого королевского дома. Отсветы жаровни ложились нездоровой желтизной на ее изборожденное морщинами лицо, но шею она держала прямо, громко сетуя на то, что придется искать кого-то для уборки этой мерзости. Губы женщины скривились так, будто само мое присутствие здесь было горькой отравой, которую ее заставили проглотить.
Плечи невольно сжались. Я попыталась выдавить виноватую улыбку, но служанка лишь снова щелкнула языком. Перед нами явно стояла не простая судомойка. Пусть меня воспитывали иначе, я знала сословия и ранги трэллов по нашим походам на чужие острова и тем редким сечам, где мы сражались плечом к плечу с другими фюльки.
Отец никогда не насаждал в нашей деревне жесткую иерархию, как поступали остальные вожди. В чужих поселениях ярлы, карлы, высшие чины и трэллы жили порознь, и им строго запрещалось даже заговаривать друг с другом вне воинских или служебных обязанностей. У нас же трэллы спокойно брали в жены карлов, а в прошлом году знатный ярл и вовсе сыграл свадьбу с невольницей. И мало кто повел бровью, когда невеста шла через весь чертог ему навстречу, а ее сияющая улыбка на корню глушила любые пересуды за спиной.
Пожилая служанка не обращала речи лично ко мне — законы чертога запрещали трэллам раскрывать рот, пока язык благородного ярла не снимет с них запрет, — но спесь не позволяла ей склонить голову. И только та, кто делила ночлег у очага самого короля, посмела бы столь открыто и ядовито честить мой непотребный вид.
— Можешь говорить, — негромко произнесла я. — И прошу, не утруждай себя. — Я качнула мешком: — Пир уже в разгаре. Я надену свою лучшую кожу. И… мне жаль, что вышло столь грязно.
— Жаль?! Можешь жалеть сколько влезет, девка, но эта кровь намертво въестся в дерево! А это? — Она брезгливо ткнула пальцем в боевой доспех, брошенный на шкуры: — Это не придется по нраву королю! — Служанка презрительно фыркнула и круто развернулась к боковой двери, ведущей на тропу к озеру за чертогом: — Я принесу тебе что-нибудь приличное, пока ищу тех, кто уберет эту падаль. У меня нет ни малейшего желания выскребать благородную кровь еще и с досок пола!
Я поморщилась. Нажить врагов среди челяди в первый же вечер точно не входило в мои планы.
Никогда не сбрасывай трэллов со счетов. Они слышат, видят и знают то, что недоступно нашему взору.
Именно так однажды сказал мне отец, когда я спросила, зачем чужой вождь притащил в наш походный лагерь ораву невольников. Отец всегда учил нас: подлинная власть кроется не только в острой стали клинка или божественной руне. Она живет в руках, выметающих золу из очага, и в ушах, жадно ловящих шепотки у высокого трона. Краюха хлеба или обрывок сыромятной кожи могут стать гранью между жизнью и сырой могилой, когда приливная волна судьбы оборачивается против нас.
— Все в порядке, Марион. Моя сестра еще не ступила на берег. — Светловолосый воин небрежно махнул в мою сторону рукой; его губы скривились в насмешливой улыбке, в которой сквозила скрытая заноза злости, заставившая волоски на моих руках встать дыбом. — Эта пигалица вроде одного с ней сложения. Пусть возьмет одно из ее платьев.
— У этой пигалицы есть имя, — пробормотала я. — И как я уже сказала, не стоит беспокоиться. Я сама отвечу за разочарование короля.
Марион напрочь проигнорировала мои слова:
— Веро не будет против?
Парень покачал головой:
— Она не явится в лагерь до самого начала испытаний. Сегодня наряд ей без надобности.
Служанка повернулась ко мне, смерив взглядом, полным такого беспросветного презрения, что волна удушливого стыда обожгла мне лицо:
— Не знаю, сильно ли помогут тряпки, — проворчала она, вызвав у воина тихий смешок. — Ее нужно дважды искупать в лохани и отодрать жесткой щеткой с песком. А патлы… все спутались, тут до утра можно сидеть, пытаясь продрать этот колтун.
Щеки запылали. Морская соль, шквальный ветер и дни бесконечной гребли превратят в замарашку кого угодно, а мне было слишком горько, чтобы заплетать косы — или делать хоть что-то, кроме как ронять слезы и сопли в медный беспорядок, разметавшийся по плечам.
Пожалуй, на эти узлы действительно ушла бы не одна ночь.
Воин снова хохотнул:
— Полно сырость разводить, сладенькая. Это всего лишь волосы.
Я даже не заметила, как одинокая слеза предательски обожгла щеку, и мысленно выругалась, перехватив взгляды Марион и незнакомца, проследивших за тем, как я торопливо смахнула влагу тыльной стороной ладони.
— Я в порядке, — отрезала я, когда служанка шагнула ближе.
Похоже, эти жалкие слова были единственным, что я вообще была способна выдавить из себя в этот миг.
Марион мне ни на грош не поверила: ее брови поползли вверх, когда я попятилась назад, выставив кожаную суму щитом между нами. Но после тяжелого вздоха она лишь передернула плечами:
— Отто, отдашь ей тряпки — и пулей на пир, слышишь меня? Ты и так опоздал, а король ждать не любит. Лучше пусть его гнев падет на кого-то одного. — С этими словами она швырнула мне костяной гребень. Я не успела перехватить его: он глухо стукнулся мне о грудь и едва не утонул в луже крови под ногами. Развернувшись на пятках, служанка широким шагом удалилась в сторону гуляющего лагеря.
Воин — Отто — повернулся ко мне. Смутное воспоминание о всаднике на белом боевом коне, по бокам которого хлестала темная кровь поверженных врагов, всплыло в памяти, пока мои одеревеневшие пальцы подбирали гребень с пола.
Я уже видела его — во время своего первого набега. Это был наследник клана Бригген, единственный сын Клары Бригген, одной из самых расчетливых и изворотливых правительниц, державшей в кулаке Шёмаркс — край, почти целиком состоявший из воды, где люди веками жили на кораблях, поскольку крошечные клочки суши поросли непролазным, гиблым лесом.
Мать не раз предостерегала Лику насчет их породы. И дело было не в том, что они были сильнейшими или непревзойденными рубаками — их знаком была Ратт, руна Точности и Прицеливания, делавшая наконечники их стрел и копий смертоносно-неотвратимыми. Дело было в том, что Клара и ее род отличались непредсказуемым нравом. Они неохотно являлись на тинги — регулярные сходы вождей, которые созывали другие правители, — и мало кто в королевстве ведал, что на самом деле творится в топях Шёмаркса.
— Элвара Свенгард. — То, как Отто процедил мое имя, прозвучало так, будто он пробовал клинок на оселок, и ледяной холодок скользнул по моему хребту. — Я мало что слышал о тебе. — На миг он нахмурился: — Неужто Лика и вождь Свенгард задумали это с самого начала? Сделали вид, будто Лика идет наследником, чтобы сбить нас со следа, пока мы готовились к испытаниям?
Липкий пот выступил на коже. Его голос мог звучать обманчиво-гладко, точно сонная морская гладь перед великой сечей, но за этим спокойствием таилось нечто острое, взрезающее нутро и заставлявшее все мои внутренние колокола бить тревогу.
Отто едва ли уступал ростом Вильяну, и пусть в нем не было тяжелой кованой мощи, он был сух, поджар и жилист. В каждом его шаге чувствовался холодный расчет — он двигался бесшумно и плавно, в точности как рысь, выслеживающая добычу в наших чащобах.
Его кривая ухмылка не сулила ничего хорошего:
— Я знаю, что ты умеешь говорить. Слышал тебя минуту назад.
Я отступила еще на полшага назад. В его тоне сквозила напускная игривость, едва ли не приглашение к беседе, но под ней глухо клокотало глухое раздражение.
Мое появление здесь вместо брата выбило у него почву из-под ног, и теперь он изо всех сил пытался нащупать причину.
— Где обещанная одежда? — потребовала я.
Хирд и без того давил тысячами сверлящих взглядов; мне не хватало только еще одного соперника-наследника, примеряющего петлю на мою шею. Несколько минут тишины. Собраться с духом. Вот что мне требовалось, чтобы предстать перед королем. А не торчать посреди чертога, играя в гляделки с врагом, пока тот пытается прочесть мои сокровенные мысли.
Отто коротко, сухо хохотнул — так же дергано, как звучал его голос и натягивались связки:
— Значит, вот как мы заговорили? Все остальные прямо сейчас вылизывают королю сапоги в шатре и рассыпаются в любезностях, пока я торчу здесь, пытаясь спасти твою шкуру. Я ведь могу просто развернуться и уйти.
Я выпрямилась во весь свой рост, пусть даже босые ноги и пятна крови на коже насмехались над любой попыткой явить власть.
Я не стану прогибаться под дешевые угрозы. Лучше я войду в королевский шатер перемазанной в грязи и навлеку на себя монарший гнев, чем уступлю этому хлыщу хоть пядь. Чутье кричало: он не удовлетворится куском — он попытается сожрать меня целиком.
Отто тихо хмыкнул, круто развернулся на пятках и нырнул в кольцо топчанов на противоположной стороне длинного дома. Пальцы нервно теребили край застиранной рубахи, пока я ждала, когда он наконец уберется. Я не могла переодеться, пока чертог не опустеет. Я больше никогда в жизни не забуду, какая уязвимость теперь клеймом выжжена на моей груди.
Жуткая мелодия, звучавшая при нашем входе в гавань, вернулась вновь, прошелестев в воздухе призрачным стоном — точно духи из страшных сказок, которые наши старцы шепотом рассказывали у погребальных костров глухими ночами.
Только теперь этот звук осыпал мою кожу ледяными иглами. Только теперь он звучал как прямой приговор.
Музыка из королевского шатра накатывала на пожелтевшее поле, разливаясь в воздухе, и тяжелый узел скрутил мои внутренности. Мало того что мне предстояло предстать перед королем впервые с детских лет и без отца за плечом, так еще и в засаленной боевой коже, в которой собственная мать не пустила бы меня даже на порог.
Я с шумом пропустила воздух сквозь зубы. Каждая мелочь во мне уже кричала о неладном. Одинокое путешествие с единственным стражем. Внезапная смена наследника — того самого, кого годами муштровали ради испытаний и академии.
И я должна ввалиться в королевский шатер, грязная и взлохмаченная, чтобы бить челом монарху?
Тяжелый стон оборвался, когда вернулся Отто.
— На, держи. — Он швырнул мне сверток чего-то золотистого и переливчатого; ткань походила на ту, из которой была сшита его собственная белая рубаха. — Пошевеливайся. Если задержишься еще хоть на миг, даже этот наряд не спасет твою шкуру от монаршего гнева. — Его взгляд выразительно метнулся к луже крови под ногами: — И я бы на твоем месте не засиживался тут в одиночестве. Карлы бывают… излишне горячи.
— Спасиб…
Отто сорвался с места прежде, чем я успела договорить. Раздраженный выдох сорвался с губ, стоило его поспешным шагам стихнуть за углом длинного дома.
Сжимая в охапке гребень и платье, я вслушалась в звуки ночи.
— Наследники готовы приветствовать вас, Ваше Величество! — Громовой голос второго короля раскатился над полем.
Я снова стянула через голову холщовую рубаху и подхватила платье, пока глашатай разливался соловьем об истории пяти родов — словно наши родители не знали короля всю свою жизнь.
Я скрипнула зубами. Наш правитель обожал церемонии. И упивался раболепием. В сущности, все это сборище и затевалось ради одного: наследники падали ниц перед господином, а их волю ломали до хруста костей, прежде чем они вступали в его Хирд верными псами. Если, конечно, оставались в живых.
Когда поколение моего отца проходило горнило Хирда, из первоначальных наследников уцелел лишь один. Испытания выкосили даже некоторых вторых и третьих — бойцов железной дружины, — расчистив дорогу новым семьям задолго до того, как академия официально распахнула свои двери. Мой отец и сам когда-то был лишь вторым при дочери прежнего вождя, а права наследника перешли к нему лишь после того, как дева пошла ко дну во время учебной высадки.
Пальцы мелко дрожали, пока я натягивала платье; чтобы унять дрожь, я изо всех сил вцепилась в тонкую ткань.
Сосредоточься на сегодняшней ночи. Шаг за шагом, день за днем. Только так я выдержала последние дни. Только так я переживу эту ночь. И только так я надеялась выстоять это лето и грядущие годы.
Просто день за днем.
Наконец я сладила с платьем и нахмурилась, опустив взгляд.
Одеяние было великолепным: искрящаяся ткань туго обтягивала руки и торс, а ниже бедер распадалась на переливающиеся струящиеся ленты, плавно колыхавшиеся при каждом движении. Но на этом ткань заканчивалась.
Никакой защиты для ног, кроме тяжелых походных сапог. Никаких плотных накладок на сердце или живот, какие всегда нашивались на наши куртки и рубахи на случай внезапного нападения. Честно говоря, ткани здесь вообще было с гулькин нос. Я потянула ворот повыше, проверяя, надежно ли скрыта руна.
Женщины наших фюльки не жаловали платьев — отродясь их не носили, пока мы не начали вторгаться в чужие земли с иными обычаями, открывая торговлю и перенимая заморские фасоны. Но раз такова королевская прихоть…
Я потерла плечи, спасаясь от прохладного вечернего бриза, и кое-как провела гребнем по верхушкам прядей, надеясь скрыть худшие из мокрых колтунов, намертво спутавшихся у шеи. Опустив гребень обратно на шкуры, я с облегчением подумала о том, что в длинном доме нет зеркал. В шатре на меня уставятся сотни глаз — взглядов, готовых с наслаждением растерзать меня на куски. И все же ледяной озноб неуверенности коснулся кожи, когда я взглянула на свои меч и щит: стоит ли тащить их с собой или лучше бросить здесь?
Скользнув взглядом по отрубленной голове, все еще валявшейся возле топчана, я подобрала оружие. Закинув ножны за спину и защелкнув щит на поясном крюке, я выскочила наружу, стараясь не думать о том, как неподъемная тяжесть стали замедляет каждый мой шаг.