София Сент-Жермен «Кто слышит зов воды» Глава 4

Кожу осыпало мурашками, пока я петляла меж шатрами: тонкое платье ни капли не спасало от стыни опускающейся летней ночи. Здесь, на дальнем севере, солнце щедро грело в разгар дня, но стоило его лучам угаснуть, как ночи становились неотличимы от промозглой осени или ранней весны.
Подойдя к королевскому шатру, я на мгновение замерла перед входом, не решаясь переступить порог.
— Следующая наследница — Раккель Рафенскол, дочь вождя Рафенскола из Калланда! — зычно провозгласил второй короля, перекрывая гул собравшихся за дубовыми столами людей, сидевших ко мне спиной.
Следом грянул свист и гогот. Некоторые королевские прихвостни с такой дурью застучали сапогами в пол, что брага и хмельной мед в кубках заходили ходуном. Трэллам, сновавшим с подносами меж рядов, приходилось шарахаться в стороны, когда прислоненные к лавкам топоры с грохотом валились на землю.
Раккель была единственной, кроме меня, женщиной-наследницей. Родовой меткой ее фюльки была Гомнд — руна Сокрытия и Уклонения. Стоило вырезать ее на бортах драккаров, как весь флот становился невидимым на фоне свинцового неба и волн, а сами воины могли тенями скользить сквозь вражеские полчища, не привлекая к себе внимания.
Сквозь прорезь полога я разглядела помост в дальней части шатра, на котором восседал сам король. На его плечах покоилась тяжелая медвежья шкура, скрепленная массивной золотой цепью в тон его волосам; оскаленная морда зверя тяжело свисала с плеча, а на голове тускло поблескивал в отблесках жаровен железный венечный шлем.
Свет струился от пяти костров, сложенных в круг судей — домарринг. Четыре из них пылали в честь асов, богов, которым мы поклонялись: Одина — владыки брани, Тора — подателя несокрушимой мощи, Фригг — покровительницы материнства и Тюра — бога непогрешимой правды и суда. Пятый же костер предназначался шаману, замершему за правым плечом короля и возложившему ладонь на его доспех.
В отличие от всех нас, чья магия пробуждалась лишь благодаря рунам, вырванным вождями во время испытаний Хирда, шаманы с рождения несли в себе дар, соперничавший с божественным. Им были подвластны заговоры и проклятия; они направляли любое священное действо — от тризн и кровавых жертвоприношений до обряда сковывания, через который нам вместе с нашей железной дружиной предстояло пройти через пару недель.
По левую руку от короля сидела королева, а по правую возвышался его второй — старец с длиннейшей седой бородой, какую мне только доводилось видеть. Перед помостом оставалось пусто лишь возле наследницы Рафенсколов, которая нервно теребила русую косу, преклонив колени перед венценосной четой.
Когда дева поднялась, королевский второй шагнул вперед, и под сводами шатра повисла свинцовая тишина.
— И наконец мы призываем наследника Свенгардов предстать пред светлые очи короля для официального принятия в испытания, дабы закрепить честь и место своего рода в нашем королевстве! — рявкнул он, и толпа взорвалась звериным воем и приветственными кличами.
Не помню, чтобы мои ноги когда-либо дрожали с такой предательской силой, но я все равно заставила их сделать шаг. Расправив плечи и стараясь не обращать внимания на то, как щит и меч предательски звякают при каждом движении, я шагнула под своды шатра и двинулась по узкому проходу меж столов прямо к трону.
Желудок сжался, когда гомон в шатре стих настолько, что треск горящих поленьев и жадные глотки браги зазвенели прямо у меня в ушах. Удушливый смрад сырого мяса и жертвенной крови напрочь перебивал дух хмеля и жареной дичи. Я старалась не косить взглядом на освежеванные туши, распятые позади каждого костра, — дань богам за попутный ветер, нерушимость короны и победу в грядущих сечах.
Когда смолк последний приветственный выкрик, время словно замедлило свой бег. Бешеный гул шатра перетек в глухой, размеренный рокот, а нависшее напряжение сдавило грудь стеной невидимых копий, вышибая дыхание из легких, пока во мне не остался лишь ледяной, предельный фокус загнанной добычи.
Удар.
Удар.
Удар.
Сердце колотило в ребра с каждым шагом, пока смазанные лица вокруг поворачивались мне вслед. Вдруг по левую руку раздался тихий девичий смешок, и вся моя напускная невозмутимость перед скучающим взглядом короля мгновенно пошла прахом.
Против собственной воли я повернула голову. Смеялась писаная красавица, сидевшая позади Отто. Она поправила кожаную повязку на длинных, точно скованных льдом волосах, наклонилась к самому уху наследника и что-то шепнула, отчего лицо Отто залилось краской от попытки сдержать приступ глумливого ржача.
Взгляды впивались в меня все яростнее, по рядам поползли злорадные смешки, и мои пальцы судорожно сжались и разжались по бокам, чтобы подавить прилив жгучей крови к щекам и обнаженной груди.
Я имела полное право быть здесь. Пусть обычай и требовал посылать первенца, вождь был волен назначить преемником любого из своих детей, если находил его достойным.
А затем до слуха долетели обрывки пересудов:
— Гляньте на нее…
— Это что за тряпка на ней напялена?
— Отцу, должно быть, тошно от позора.
— То-то Фритьоф и носа сюда не кажет.
Смех расползался по чертогу, точно черная хворь в зимнюю стужу. Женщины прикрывали рты ладонями, а их шепотки стелились за мной ядовитым дымом, пока мужи пожирали меня глазами с тем тяжелым, терпеливым голодом, с каким палачи дожидаются назначенного часа казни.
Кожу обдало холодом. Затем жаром. А следом — снова могильным ледяным ознобом.
Липкий пот выступил на шее и ледяным ручьем скатился по позвоночнику.
Все вокруг были разодеты к празднеству: женщины — в строгих платьях, мужи — в парадных куртках и тяжелых меховых накидках непривычного покроя. Но ни на ком не было ничего даже отдаленно похожего на то, во что была обряжена я. Ни на ком — кроме кучки девок, жавшихся к помосту, с которого король теперь буравил меня своими ореховыми глазами с такой бешеной яростью, что казалось, я вот-вот вспыхну заживо. Эти девки были потешницами — рабынями-чужеземками, чей разум был намертво посажен на поводок королевским шаманом, военной добычей из последних походов, откуда только что вернулся Густьеф.
Блять.
Блять. Блять. Блять.
Я поймала взгляд Отто, и его наглая ухмылка заставила меня до крови прикусить губу, чтобы не оскалиться в ответ.
Сучий выродок.
Рядом с Отто сидел еще один парень, чье лицо показалось мне смутно знакомым: черные как смоль волосы водопадом падали вдоль его широкой спины. На его породистом лице мелькнула тень насмешки, но то, как его взгляд метнулся к королю, а затем испуганно вернулся ко мне, заставило все внутри меня оборваться.
Иврен. Иврен Сольшейн. Наследник вождя Сольшейна из Готравика и один из давних товарищей Лики. Вот кто это был. А улыбка на его губах? Чистой воды притворство. За этой сияющей гримасой Иврен отчаянно прятал страх, но дрожал он вовсе не за собственную шкуру.
Я яростно выругалась про себя; ладони свело судорогой от дикого желания прикрыть ткань на груди, куда прямо сейчас пялился каждый кобель в этом шатре. Казалось, они все насквозь видят мертвый рубец под тонкой золотой парчой — видят и знают, какую позорную тайну я прячу за этим блядским платьем.
По правую руку от Иврена сидел Адрион Леског с Оланда — еще один наследник, с которым мы однажды пересекались в набеге пару зим назад. И пусть его темные глаза не выдавали ни единого чувства, то, как он демонстративно отвернул плечи, ясно давало понять: он не желает иметь со мной ничего общего.
Раккель как раз опускалась на свое место по другую сторону от Отто; поймав мой взгляд, она коротко кивнула. Но стоило ее глазам скользнуть по подолу моего одеяния, как ее сочувственная гримаса полоснула меня под ребра почище каленой стрелы. Девка мгновенно втянула голову в плечи, отвернулась к помосту и замерла, словно вытесанная из белой кости.
Знакомый взгляд ожег висок жаром, не имевшим ничего общего с пламенем жертвенных костров. Мне даже не нужно было поворачивать головы к каменной стене за спинами наследников, чтобы знать: Вильян уже там. Он стоял, привалившись к камню, натянутый до предела, точно боевая пружина; его челюсти были сжаты с такой силой, что могли бы перекусить железо. Он был в ярости — не на гогочущую толпу, а на ту безумную ставку, которую я только что сделала собственной жизнью.
Его взгляд проследил за моим, когда я снова с ненавистью вперилась в Отто. Я не знала, кто вызывал в нем больше бешенства: наглый наследник, подставивший меня под удар, или я сама — за то, что повелась на эту дешевую уловку как последняя дура.
Ногти до крови впились в мясо ладоней, а перед глазами все подернулось багровой пеленой под несмолкаемый хохот, заливавший шатер. Глумление и презрение слились в воздухе воедино, став настолько густыми, что в них можно было захлебнуться, и предвкушение расправы нарастало с каждой секундой.
Мои сородичи почуяли кровь, и растерзанной тушей в этой яме суждено было стать мне. Я видела это по тому, как они подавались вперед; по тому, как шикали на соседей, стоило королю шевельнуться на устланном мехами троне.
Отбраковка началась, и мое имя стояло во главе списка смертников.
Я часто заморгала, борясь с едким дымом жаровен, чтобы никто не спутал выступившую на ресницах влагу со слезами, и попыталась протолкнуть воздух в легкие, сведенные судорогой загнанного зверя.
Вдох. Выдох.
Вдох. Выдох.
Но тело словно намертво сковало льдом. Заяц, застывший посреди чистого поля, пока кольцо лисьих морд неумолимо сжимается вокруг.
Кто-то негромко прочистил горло. Я инстинктивно дернулась на звук — и мои глаза натолкнулись на чужой взгляд. Темно-карие, почти черные очи смотрели на меня в упор, резко выделяясь на фоне обожженной солнцем бронзовой кожи.
Этот взгляд принадлежал громадному воину. В отличие от остальных пирующих, он не сидел на скамье, а высился позади своего стула, намертво вцепившись пудовыми кулачищами в деревянную спинку.
И еще в отличие от прочих его золотистые волосы были острижены почти под корень, а не заплетены в длинные косы, как любило большинство наших бойцов. Татуировками среди викингов никого нельзя было удивить, но его нательная роспись была иной. Даже размазанная боевая краска вокруг глаз не могла этого скрыть.
Три четкие точки складывались в треугольник под его правым глазом, а по левую сторону лица змеились три линии, напоминавшие древнюю руну текучих вод. Но облачен он был в кожу королевских псов, а наш владыка ни за что не потерпел бы чужака в рядах своей личной гвардии.
Когда великан расправил свои покатые плечи, мои глаза округлились. Это был тот самый воин из длинного дома. Я просто не признала его без рогатого шлема. Мужчина насмешливо вздернул темную бровь и перевел тяжелый взгляд вперед, на короля. Я помедлила еще мгновение, прежде чем сделать то же самое, и сердце в груди оборвалось, рухнув в ледяную пустоту.
Я замерла на полпути к помосту. Теперь я не просто вышагивала на поклон к своему королю в тряпках его заклятых врагов — пленниц, которых он заставлял ублажать двор в отместку за былые обиды их народа, — но еще и заставляла монарха ждать.
Потребовалась вся моя воля до капли, чтобы заставить одеревеневшие ноги сдвинуться с места.
Отто снова прыснул от смеха, но я упрямо держала подбородок вздернутым, шаг — размеренным, а ладони — наготове у бедер, чтобы в любое мгновение перехватить эфес. Вильян уже сжимал топор в кулаке; оторвавшись от стены, он крался вдоль края шатра, неотступно следуя за мной по мере того, как я приближалась к королю.
Пальцы вздрагивали от каждого смешка, от каждого злорадного шепота, требовавшего моей крови и преследовавшего меня по пятам.
Я, блять, очень надеялась, что не иду навстречу собственной казни. Но если мне суждено сгинуть здесь, я заставлю этих псов попотеть, прежде чем они доберутся до моего горла.
Гордость отозвалась в груди оттого, что колени не дрожали, а плечи оставались расправленными: боевая выучка намертво въелась в мышцы. Но мне пришлось до крови прикусить губу, чтобы не выдать мелкую дрожь, когда я наконец замерла перед помостом.
Согнувшись в пояснице, я отвесила королю строгий, сдержанный поклон. Все это время я не отрывала глаз от его лица, ожидая приговора. Он имел полное право зарубить меня на месте за дерзость. А если решит, что я нацепила это тряпье нарочно? Чтобы бросить ему вызов?
Тогда я сдохну еще до того, как переступлю порог испытаний.
— Встань, — скомандовал король Густьеф, перебирая пальцами тяжелые звенья золотой цепи на груди.
Король был единственным викингом во всем королевстве, кто повелевал мощью всех пяти рун: Скюдд — для несокрушимого доспеха и брони; Стюрк — для сокрушающей силы и мощи; Гомнд — для сокрытия и невидимого уклонения; Ратт — для смертоносной точности стрел; и Тюга — для подавления чужой воли и власти над разумом. Его магия вздымалась вокруг помоста невидимым штормом, звеня в воздухе смертоносной песнью, а в одном его голосе сквозила такая властность, что спина выпрямилась сама собой.
Я прикрыла веки лишь на долю секунды. Его мощь обжигала — яростная, губительная, проворачивающая в ране нож горькой правды: я стояла совершенно безоружной посреди логова смертельных врагов.
За душой у меня не было ничего, кроме лжи, и эта ложь уже трещала под ногами, точно тонкий первый лед.
Я подавила краску стыда, готовую затопить щеки под пристальным взглядом короля; его тяжелый взор давил с такой силой, что хотелось содрать с себя кожу, трижды выстирать ее в реке и лишь потом натянуть обратно. Я завела руки за спину, сцепив пальцы в замок.
— Зачем ты здесь? — потребовал ответа государь.
В шатре стало мертвенно тихо, хотя я буквально кожей ощущала наэлектризованное предвкушение — пьяный азарт кровожадной королевской своры, жившей ради подобных расправ.
Память мгновенно вернула меня к разговору с Вильяном на борту драккара.
«Они поверят, если скажешь, что твой отец и Лика вышли на след богатых нетронутых земель, — убеждал Вильян. — Другие фюльки вечно завидуют нашим морским путям: благодаря течениям у наших берегов мы первыми проникаем туда, куда им хода нет».
«Этого-то я и боюсь, — шептала я в ответ. — Это делает нас легкой добычей».
«Пусть лучше думают, что мы бьемся ради приумножения силы, чем проведают правду».
«Ты прав, — согласилась я. — И я заставлю их поверить. Пусть считают, что мы захлебываемся в землях и золоте и потому плевать хотели на этот их Хирд».
Свенгарды владели одним из южных островов — мы звали его Энскан, от древнего слова «желание», ибо он воплотил сокровенные надежды наших предков. Этот кусок суши был лакомой добычей для любого вождя из-за быстрого течения под боком, позволявшего нашим боевым кораблям ходить в набеги стремительно и неслышно.
Моя выдумка не выходила за пределы возможного. К тому же она должна была умаслить короля: ведь именно по его воле мы покоряли одно заморское королевство за другим, расселяясь так далеко и широко, что за века смешения с покоренными племенами едва понимали речь друг друга.
— Ну? — В голосе монарха заскрежетало глухое раздражение.
Слова комом встали в горле; я судорожно вытолкнула их наружу:
— Я… я пришла сюда как наследница Свенгардов, Ваше Величество. Я буду отстаивать доброе имя Свенгардов и честь моего отца в испытаниях и в Хирде.
Королевские глаза опасно сузились в уголках, заставив меня крепче сжать зубы.
— И где же твой отец?
— Он на войне, мой король. — Я прижала раскрытую ладонь к груди, всем сердцем моля о силе, что когда-то бурлила в жилах. — Брат с ним, плечом к плечу. Мы нашли богатые новые земли. Земли щедрые, и отец желал вырвать их для вашей короны прежде, чем до них доберутся наши враги.
— До меня не доходили вести о новых землях. — Королева подалась вперед; король Густьеф продолжал буровить меня взглядом, тяжело позвякивая звеньями нагрудника. — Когда их обнаружили?
Я не сбилась ни на миг:
— Две луны назад. Им пришлось выйти в море без промедления: чужие боевые корабли уже показались на горизонте.
— Вот как. — Королева откинулась на спинку резного кресла.
— Ты — старшая дочь? — бросил король Густьеф.
Я склонила голову:
— Элвара Свенгард.
— И какого хера ты вырядилась как моя потаскуха? — Король резко дернул головой; кованый шлем на его макушке накренился, и вставленные в него диковинные камни зловеще блеснули в полумраке.
Шаман, застывший позади трона каменным идолом, бесшумно шагнул вперед и бережно поправил венец, вернув его прямо на середину монаршего лба.
Я сжала кулаки за спиной, выдавливая на лицо почтительную улыбку; мысли лихорадочно метались в поисках хоть какого-то оправдания моему наряду. Правду говорить было нельзя: король расценит мою доверчивость как непростительную слабость. Шутить тоже не стоило: малейшая оплошность даст ему законный повод расколоть мне череп боевой секирой прямо на глазах у всего двора.
Скользнув взглядом по наложницам у помоста, я увидела, как одна из невольниц презрительно сплюнула под ноги, а другая злобно окрысилась, процедив что-то на чужом гортанном наречии. Судя по тону, благословения в ее словах не было ни на грош. Лишь одна — та самая темноволосая служанка, которую я чуть не сбила с ног у палаток, — смотрела на меня с тенью искренней жалости в глазах.
Я медленно опустила и подняла веки.
— Мы ведь приходим в Хирд затем, чтобы учиться искусству набегов и завоеваний, не так ли? — произнесла я; мой голос ровно взрезал тяжелый, сизый от гари воздух. Повисшая следом тишина ощущалась физически — точно пудовая лапища, сомкнувшаяся на моем горле.
Густьеф лениво повел кистью, разрешая продолжать, и угол моих губ дрогнул в кривой усмешке:
— А есть ли способ лучше, чем затеряться среди врагов — усыпить их бдительность, — прежде чем нанести смертельный удар?
— Что ты несешь? — Король перехватил кубок, поданный супругой, и осушил его в один жадный глоток; бурые капли хмельного меда повисли на его светлой бороде.
— Испытания призваны явить короне нашу силу и воинскую хитрость. Я подумала… Если я сойду за одну из наших пленниц, мне будет проще выведать их уязвимости. Это сбережет жизни наших воинов, и мы сможем подчинить вашей власти еще более далекие пределы, — не моргнув глазом, выложила я. — К тому же я уверена: многие из покоренных племен прячут свои сокровища в тайниках. Прикинувшись одной из них… я сумею разузнать то, чего не выбьешь даже клинком у перерезанного горла.
Девчонка, в чьих глазах мгновение назад теплилось сострадание, стыдливо опустила взгляд на свои скованные железом лодыжки, и что-то болезненно перевернулось у меня в животе. Но я заглушила это чувство, когда раскатистый хохот короля разорвал безмолвие чертога. Толпа мгновенно подхватила его смех: сотни глоток слились в слаженном, отрепетированном лае глумления.
— И пригожа, и изворотлива. — Он одобрительно качнул головой. — Теперь я понимаю, с чего вдруг Фритьоф так долго прятал тебя от чужих глаз. Этим летом тебе придется не раз отбиваться от жадных кобелей.
Пока викинги за моей спиной заходились диким воем, я оскалилась в самой хищной улыбке, на какую была способна, пряча каждую крупицу растерзанного сердца за ровным рядом зубов. И хотя шатер сотрясался от ржача, смеялись далеко не все. Отто и Адрион сверлили меня ядовитыми взглядами, стоило мне скосить глаза в их сторону, а несколько карлов угрюмо поправляли портупеи топоров, вместо того чтобы салютовать мне заздравными кубками.
— Ты допущена к испытаниям, Элвара Свенгард.
С этими словами король махнул рукой рабу, требуя свежий рог с вином.
Я попятилась назад, шаг за шагом увеличивая расстояние между собой и монаршим помостом.
К другим наследникам я подходить не стала. Дикое желание вогнать добрую сталь прямо в грудину Отто звенело в ушах слишком оглушительным набатом. Но подобная вспышка сразу выдала бы меня с головой, поэтому я сдержала руку и предпочла укрыться в тени у дальней стены шатра.
Тот странный воин с коротко остриженными волосами и татуировками на скулах так и стоял возле стола, заваленного обглоданными костями и залитого брагой. Он высился нерушимой глыбой — памятник далекой безымянной сече. Он казался здесь такой же белой вороной, как и я: ни искры глумливого веселья во взгляде, ни капли хмеля на губах.
Пусть он и не думал мне помогать, именно его появление выдернуло меня из панического ступора перед троном. Я пристроилась возле него, пряча подрагивающие пальцы за спину, пока король поднимался с трона. Глядя строго перед собой, я едва слышно обронила:
— Спасибо за помощь. Там, в длинном доме.
Ни единая мышца на лице воина не дрогнула.
Я предприняла еще одну попытку, чуть повысив голос:
— Я сказала: спасибо.
— Я не глухой, услышал с первого раза. — Он даже не повернул головы; его взгляд был прикован к кострищу, куда на освобожденное мной место как раз выступал король. Черты лица великана застыли в ожесточенной маске — будто этот шатер был последней клоакой в подлунном мире, где ему хотелось бы оказаться.
— Я…
Жар полоснул по щекам: сквозь толпу прямо ко мне тяжелой поступью пробивался Вильян.
— Твою мать, — прошипела я себе под нос.
Воин рядом сухо хмыкнул.
— Чего скалишься? — огрызнулась я, невольно втягивая голову в плечи под испепеляющим взглядом своего стража.
Великан снова промолчал, и волна раздражения обожгла мне шею.
— В чем твоя блядская проблема? — вызверилась я на него.
— У меня никаких проблем нет, — воин глухо, зловеще усмехнулся и кивнул на Вильяна, расталкивавшего плечами людей, чтобы пробиться ко мне. — А вот у тебя их до хера.
В том, как он выговаривал слова, сквозило нечто чуждое. Я подметила это еще в длинном доме, но тогда списала все на натянутые нервы.
— Элвара! — свирепым шепотом окликнул меня Вильян.
Я снова мысленно сплюнула ругательством. Меньше всего мне сейчас нужна была публичная взбучка от собственного стража.
— И откуда в тебе столько яда? — Воин провел языком по губам. — Я-то думал, наследников положено объезжать сызмальства. В точности как королевских кобылиц.
— Чего, блять? — Я резко вскинулась к нему; бешенство на Отто, на карлов, посмевших на меня позариться, и на мой ебучий вирд заставило кровь вскипеть в жилах. — Ты только что сравнил меня с лошадью?
— Нет.
Плечи слегка опустились.
— По отношению к животине это было бы верхом несправедливости.
Губы приоткрылись от возмущения:
— Ах ты, сукин…
— Осторожнее. — В этом слове прозвучало столько неприкрытой отравы, что багровое марево перед глазами, тлевшее с того самого мига, как я поймала ухмылку Отто, вспыхнуло кровавым пламенем. — Ты и так намалевала на себе мишень, наследница. А мишени… они имеют свойство исчезать.
Ладонь сама собой скользнула к эфесу меча.
— Это угроза? — негромко процедила я как раз в тот миг, когда король вскинул руки, призывая сброд к тишине.
— Она самая. — Воин оторвался от стены, смерив меня взглядом, от которого волоски на теле встали дыбом: уму непостижимо, как ему удавалось в одном-единственном взоре смешать столько глухого ожесточения, холодной угрозы и неприкрытого презрения. — Прибереги свои сопли для своего ручного стража.
С этими словами он широким, хищным шагом стал пробивать себе путь к помосту — поступь его была столь же рубленой и острой, как и брошенные слова. В то же мгновение королевский рык вновь громыхнул над столами. В ушах звенело; я так и осталась стоять с приоткрытым ртом, глядя воину в спину и не понимая до конца, кому из нас — мне или Вильяну — следовало оскорбиться сильнее.