Девочка казалась призрачной; каждый луч, касавшийся посеребрённого стекла, заставлял её образ переливаться радужной рябью. Она была маленькой, но не ребёнком: волосы — чёрные, как воронье крыло, кожа — белая, как кость. Держали же меня её глаза. Большие, круглые, бледно-голубые, кажется, бесконечные, как небо.
Она отняла ладони от стекла, обхватила себя руками. Крой её бледно-зелёного платья уместнее смотрелся бы в Авалоне, чем в нашем мире — кусок прошлого, который теперь видишь разве что на костюмах и портретах.
Первой взяла себя в руки Кайтриона:
— Кто ты?
— Меня зовут Элейн, — сказала она. Голос охрип, будто всю жизнь звала на помощь, и никто не пришёл. — Пожалуйста, помогите мне. Выпустите. Меня держат здесь так долго…
— Великая Мать, — прошептала Олвен, ужаснувшись. — И никто не помог все эти годы? Как такое возможно?
Да, подумала я. Как?
Пока шок сходил, появилось место для подозрений. По настороженной стойке Кайтрионы я поняла: её мысли идут тем же, более холодным путём.
— Элейн из… Шалот? — рискнула я.
— Да! — Девушка опять приблизилась, дыхание запотело на стекле. — Ты слышала обо мне?
Олвен повернулась ко мне, глаза просили: нужно её вытащить?
— Можно, — сказала я, стараясь держать нейтральный тон. — Но как тебя вообще загнали в зеркало?
Я достаточно насмотрелась на лица клиенток в «Мистик Мэйвен», чтобы читать этот быстрый жест — сжатые губы, наклон головы. Раздражение. Нетерпение.
— Колдунья по имени Лавина заманила меня, когда я не склонилась перед её волей, — сказала Элейн. — Молю вас, освободите. Семья, должно быть, без меня иссохла от горя — я так тоскую по дому.
Я склонилась к раме, разглядывая звериный узор.
— Сигилов не вижу…
— На раме их и не будет, — сказала Олвен. — Металл — не органика.
Ах да. Верно.
— Стекло тоже, — проговорила я, прикидывая. Накрыв ладонь полой куртки, ухватила бок зеркала. Как и ожидала, сзади — дерево. Наклонившись ближе, увидела, что «стекло» вовсе не стекло, а пленка магии, которую под него стилизовали.
— Кэйт, поможешь отвести от стены?
— Постойте, что вы имеете в виду «это»? — спросила Элейн.
Кайтриона подалась, и ей выпрямить тяжёлое зеркало оказалось куда проще, чем мне. Но и этого зазора хватило, чтобы увидеть руны, выведенные алой краской на обороте. Кровь, похоже, — чтобы усилить силу чар.
— Они там? — спросила Олвен, пытаясь заглянуть через моё плечо. — Да, — выдохнула я. Под метками было написано пять слов. Кайтриона встретилась со мной взглядом с другой стороны. Мы бережно, очень бережно, прислонили зеркало обратно.
— Почему же вы их не снимете? — сказала Элейн. — Разве не хватит поцарапать ножом?
Я отошла от стекла на несколько шагов. Кайтриона вместе со мной.
— Что вы… что вы делаете? — спросила Элейн, переводя взгляд между нами. Дёрганье губ вернулось, и от волнения её глаза потемнели до чёрных.
— Видишь ли, Элейн, — сказала я. — Первый прокол — имя. Настоящую Даму из Шалот освободили столетия назад. Там были несколько колдуний, и они записали свои воспоминания.
Теперь уже Олвен попятилась.
— Нет…
— Второй — имя колдуньи, — сказала я. — Даму из Шалот заточила Онора.
— Ты ошибаешься, — возразила девушка. — Это была Лавина, клянусь.
— Третий — и мой любимый — то, что на обороте есть предупреждение. Угадаешь, какое?
— «Эта женщина — создание опасной красоты»? — прошептала она с надеждой.
— Нет. «Внутренний зверь пожирает всё». Итак, кто ты на самом деле?
Девушка втянулась в туманную тень мира за стеклом, пока не стала самой тьмой. Лицо вытянулось в рыло, глаза загорелись, не мигая, следя за нами.
— Это было не всё, — прошипела она, не без жеманства. — У меня тонкий вкус на мужскую плоть, знаешь ли.
— Не сомневаюсь, — сказала я.
— Создания магии всегда заманчивее простых смертных, — продолжила она. — Не моя вина, что тех становилось всё меньше, а этих — всё больше. Смертные плодятся, как блохи.
Черты вновь поплыли: чёрные волосы посеребрились, лицо округлилось и смягчилось, глаза обрели чужой, узнаваемый цвет и разрез.
На миг показалось, будто наши отражения слились в одно.
— Прекрати, — рявкнула Кайтриона.
— Что — прекратить? — невинно спросило создание. Оно покосилось на Олвен и упёрло руки в бока — отзеркалив её позу.
Я в памяти перелистывала тысячи страниц, проглоченных годами: кто питается плотью и копирует чужие облики? Пука, может быть, всеядные, но редкие в нашем мире; кто не служит чародейкам, те сидят в лесах и на утёсах.
Почувствовав, как взгляд существа лег на меня, я подняла глаза. Прежде чем озвучить догадку, вопрос задала она:
— Чего желает твоё сердце? — слова завершились шипением. Она скользнула взглядом по Олвен и вернулась ко мне — в глазах вспыхнуло жалостливое, моё же. — Тяжело, должно быть, ходить рядом с такой красавицей, как она. Знать, что пока она поблизости, тебя никто не пожелает.
— Ах, вот беда, — сухо сказала я. — Как же я теперь выживу?
— Дивно, — с сочувствием согласилась тварь. — В мои времена с такими, как ты, не раздумывая отправляли в монастырь, чтоб на вас не приходилось смотреть.
— Бить по чувствам срабатывает, только если они есть, — ответила я. — Начинать торг стоило с «несметных богатств» или «вечной жизни».
— Отпусти меня, и я сделаю тебя тем, кем ты хочешь быть, — глаза её блеснули. — Твои волосы перестанут напоминать высохшую пшеницу. Твоё жабье личико расцветёт красотой.
— Нам Тэмсин нравится такой, какая она есть, — вмешалась Олвен, раздражённее, чем я когда-либо её слышала. Слово нам приятно согрело. — И вообще, если уж выбирать объективно самую красивую среди нас — это Нева.
Мы с Кайтрионой синхронно кивнули.
— Но ты тоже очень хороша, Олвен, — добавила я, — по любым меркам. И невероятно умна и смела.
Тварь захлопала глазами, переводя взгляд с одной на другую.
— О, Кат куда смелее, — щёки Олвен тронулись румянцем.
— Это неправда, — возразила Кайтриона. — Ты смела. И, что важнее, у тебя открытое сердце.
— Послушайте меня… — прорычала тварь.
— И с магией ты чертовски талантлива, — добавила я.
— А твоя хитрость спасала нас не раз, — сказала Кайтриона мне.
— Довольно!
Слово разнеслось по хранилищу, заглушив даже далёкий шум праздника наверху.
— Нечего хамить, — заметила Олвен кипящей твари.
— Вы немедленно меня освободите! — взревела она. — Сию же минуту! Или… или я выпью вашу кровь и выточу из костей зубочистки!
— А как ты это сделаешь, сидя за стеклом? — поинтересовалась Кайтриона.
Последовавший визг был столь жалок, что мне почти стало её жаль.
Почти.
— Олвен, сможешь придумать, как уменьшить это, чтобы мы унесли? — кивнула я на зеркало. — Не хочу оставлять Неву наверху дольше, чем нужно.
— Я с тобой полностью согласна, — сказала Олвен. Приложила ладонь к щеке, обдумывая. Сущность скользнула к ней и так же прислонилась щекой к руке — зеркалом.
— Что вы задумали? — спросила она. — Вы ведь пришли за моим Зеркалом, не так ли? — Губы растянулись шире, перекосились в змеиный оскал. — Хотите запереть там кого-то ещё?
— Тебе не нужен напарник? — спросила я. — Ну или… сытный перекус?
Тварь потекла за стеклом ко мне:
— Невозможно. Магии зеркала хватает лишь на одного.
— Лжёшь, — сказала Кайтриона.
— В самом ли деле? — пропела сущность. — Хозяин дома пытался, ох, как пытался. Прижимал врага к стеклу, мечтая подарить мне ту аппетитную крошку… — Она чуть не причмокнула. — Но если один входит — один должен выйти.
Остальные посмотрели на меня, но ответов не было.
— Кто твой враг? — спросила тварь. — Отпустите меня, и я съем его за вас.
— Король Аннуна. Лорд Смерть. Всё ещё голодна?
Лицо сущности закружилось, выплеснув отвращение.
— Самозванец?
— Да, — сказала я, хоть и не понимала, о чём она. Давать ей зацепки я не собиралась. — Самый что ни на есть.
— Так он пришёл? Новый Король Остролиста и его ненасытная свора охотников? Он вырвался из Авалона? — спросила сущность.
Король Остролиста — воплощение зимы в старых сказаниях. Если верить легендам, его сила на пике в зимнее солнцестояние, самую длинную ночь. Потом убывает день за днём — до лета.
Но… разве это вяжется с тем, что я знаю о смерти-магии Аннуна?
Я присмотрелась к ней ещё раз. Достаточно высокомерна, чтобы моя удочка сработала…
— Да, он останется в нашем мире до солнцестояния, — сказала я уверенно. — Пока его силы не взлетят и он не перебьёт врагов.
— Бедная пустоголовая смертная, глотающая любую ложь, — презрительно протянула сущность, поправляя меня, как я и надеялась. — Это лишь день, когда грань между миром смертных и Аннуном тоньше всего, и путь можно открыть. День, когда Дикая Охота несёт свой улов тёмных душ в темницу.
Осознание сомкнулось так стремительно, что у меня перехватило дыхание. Рискну, но иначе не сходится. Угроза не в том, что он войдёт и пройдёт… а в том, что он оставит врата открытыми, выпустит злобных мёртвых в наш мир. А когда они начнут убивать живых, как жаждут, это только приумножит силу Лорда Смерти.
Кайтриона вопросительно хмыкнула, но я не смогла вымолвить ни слова.
— Они охотятся не только на тёмные души, — сказала Олвен твари. И, уловив игру, добавила: — Ах да, ты же заперта тут так ужасающe давно, откуда тебе знать, чего он на самом деле добивается и что отчаянно ищет.
— Я была при заре мира и буду при его конце, когда погаснет последний свет Богини и вы, смертные, вернётесь в пыль звёзд и глину, что вас слепила, — оскалилась сущность. — Я несу знание веков и понесу, когда время сотрёт память о вас.
— Ты ничего не знаешь, — сказала я, скрывая дрожь в пальцах. Во мне расползался тошный, безымянный страх.
— Я знаю, чего ищет Лорд Смерть, как и все, кто видел пролившуюся тогда кровь, кто слышал последние причитания Богини, — произнесла тварь.
Мир вновь стих. Странные глаза засветились — приманкой, тянущей меня ближе к колышущейся глади между нами.
— Он ищет то, что было отказано ему столетия назад, — сказала она наконец. — Он ищет душу своей утраченной возлюбленной.