После того как Кайтриона спустилась умыться в библиотечный санузел, а Нева занялась розысками, где Библиотекарь припрятал Грифлета, на чердаке снова воцарилась тишина.
Из компании остался только Эмрисе, всё ещё без сознания. Я сидела рядом, слушала, как он вырывает каждый сиплый вдох, и смотрела в ночную темноту.
Из его горла сорвалось одно-единственное слово — приглушённый, пропитанный ужасом шёпот:
— …не…
— Эмрис? — шепчу. Тянусь откинуть со лба тёмные волосы, проверить, очнётся ли. И тут же режет память: Не трогай меня — как он отшатнулся, будто я его омерзила. По живому.
Я опускаю руку на колени.
— Он будет в порядке.
В дверном проёме стоит Нэш, чуть согнувшись под скатом крыши. В руках — две кружки дымящегося кофе. Один запах мурлычет где-то глубоко внутри, пробуждая зверский голод.
— С чего бы? — бурчу.
— Температура ещё не подскочила, — говорит Нэш и, помедлив, опускается рядом. — Значит, мазь держит инфекцию на расстоянии.
Кружка прямо перед моим носом; тело молит, но упрямство сильнее.
— Не хочу. Не усну.
Нэш приподнимает бровь.
Ладно. На самом деле я выжата досуха: никакой кофеин уже не удержит меня на ногах. Слова начинают путаться.
Я всё-таки беру кружку, без радости. Роюсь в рабочей сумке, заранее готовясь, что Нэш прокомментирует: сумка-то раньше была его.
Вместо этого он рассматривает шрамы на Эмрисе с таким любопытством, что во мне — против воли — шевелится защитный инстинкт.
— Не помню, чтобы любимая игрушка Эндимиона была так изодрана, — протягивает он.
— Это он изодрал своего сына, — говорю, давясь комком в горле. Толстые рубцы на мёртвенно-бледной коже проступают ещё резче, перечёркивая тело картой боли.
— А, — только и отвечает Нэш.
— Поэтому ты и предупреждал держаться от него подальше? От Эндимиона? — спрашиваю.
— У этого человека сердце обледенело задолго до того, как он примкнул к Дикой Охоте, — отзывается Нэш. — Когда я услышал, что он снова раскручивает старую чушь про их Орден Серебряной Ветви, старался держать нас от гильдии как можно дальше.
Он наблюдает, как я вскрываю влажный стиk пакетика растворимого и высыпаю в кружку — по мне, фильтр-кофе всегда пресноват. Держу за ручку и круговыми движениями размешиваю порошок. Нэш смотрит с неподдельным ужасом.
— Святые розы, ты всё ещё пьёшь эту дрянь, Тэмси? — фыркает. — До инфаркта недалеко.
— Не хотел, чтобы я это пила, — не приучал бы с детства, — отзываюсь. — И вообще, так вкуснее.
— Вкуснее как будто его заварили в гноящейся ране, — заявляет он и делает хороший глоток своего. — Тебе надо поесть.
— Я в норме.
Рядом так и стоит нетронутая миска с сухофруктами и орехами. Раньше бы я не моргнула, но мысль о том, чтобы есть припасы мёртвых Холловеров, выворачивает желудок.
— Не в норме. Одна кожа да кости, — бурчит Нэш. — Силы пригодятся, если опять задумаешь что-нибудь безрассудно-героическое.
Я хмурюсь: увы, он прав.
— Это у тебя такое родительство? — огрызаюсь.
— Обычная здравость, — Нэш отпивает ещё. Снова смотрит на Эмриса, проводит ладонью по губам. На этот раз без комментариев.
— Это правда ты, да? — спрашиваю, ненавидя то, как дрожит голос.
— Конечно я, — устало. — Давай, спрашивай. Я буквально слышу, как мысли стучат у тебя в голове.
— Ладно, — говорю. — Как ты оказался жив?
— Вы нашли монету, — отвечает. — Ты и сама знаешь.
— Ту самую, что велел хоронить с костью и пеплом? — уточняю. Мы с Эмрисом отыскали её под камнем в руинах Тинтагеля, но, выполнив записку Нэша, так ничего и не увидели. Выходит, кое-что всё-таки произошло.
Нэш кивает:
— И слава богам. Когда вы всё сделали в точности, магия монеты сработала. Она заново создала моё тело и выдернула мою жалкую душонку из темноты между мирами.
— «Я — сон мёртвых…» — тихо произношу. Надпись, смысл которой мы не могли понять.
Теперь кажется очевидным. Сон мёртвых — это… новая жизнь.
— Ты умела её прочитать? — резко спрашивает Нэш. Глаза едва заметно расширяются, лицо сереет. Это не злость, как я ожидала.
— Ага. Сама разобралась, — отвечаю. — И сама сделала себе Ясновидение — раз уж ты отказался искать способ.
Он чуть выдыхает, хотя и выглядит не в восторге.
— Почему просто не закопал монету сам, раз уж думал, что можешь погибнуть? — не удерживаюсь от горечи.
— Во-первых, я не ожидал, что старая Миванви найдёт в себе смелость полоснуть меня отравленным клинком, лишь бы прибрать и кольцо, и кинжал Артура, — криво усмехается Нэш. — Следовало предугадать, учитывая, что я собирался убить её из-за кольца.
Я вздрагиваю.
— Ты бы… ты бы убил колдунью? — Ради меня?
Он фыркает:
— Это был единственный способ стать полноправным владельцем кольца; тебе…
— …надо убить носителя, — заканчиваю. — Знаю.
Нэш кивает, снова проводя ладонью по губам:
— План был такой: я добываю кольцо, ты убиваешь меня, чтобы принять его, твоё проклятие снимается, а меня монета возвращает к жизни — как новенького.
— Ты всерьёз ожидал, что я — в десять лет — смогу убить тебя? — у меня перехватывает голос от ужаса.
— Ты меня достаточно ненавидела, разве нет? — тихо отвечает Нэш.
Я втягиваю воздух сквозь зубы.
— В итоге это уже не имело значения, — говорит Нэш. — Я был готов убить колдунью и был готов к тому, что её родня придёт за мной. Но кольцо… Стоило мне его коснуться, я понял: его надо очистить. А такое под силу только Верховной Жрице Авалона. Но яд с клинка Миванви начал действовать почти сразу, как я перешёл в Авалон… Надо было понять, что дело плохо, когда Ведьма Туманов не приняла мою кровавую жертву.
— А дальше ты просто… рассчитывал, что я найду монету, которую ты закопал в Тинтагеле, и по обрывкам догадок сложу всю схему? — я не верю своим ушам.
— Это была последняя монета — пришлось принять меры, чтобы её уберечь до нужного часа, — отвечает он. — И я думал, ты справишься побыстрее, учитывая всё, чему я тебя учил.
Я почти слышу, как внутри меня лопается последняя ниточка терпения.
— Я была ребёнком!
— Чрезвычайно смышлёным, — не моргнув, говорит Нэш. — Даже чересчур. Я не хотел впутывать тебя, пока это не станет неизбежным. И не мог оставить послание, которое прочитает кто угодно. Я был уверен, ты разгадаешь.
— Как, если ты даже не сказал, что уходишь? — слова летят, как ножи. — Ты не дал ни малейшего знака, что вернёшься!
Рука Нэша опускается, кружка стукается о колено. Кадык дёргается.
— Ты… думала, я бросил вас… навсегда?
Я не отвечаю. И так ясно.
Он резко втягивает воздух и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу.
— Ты сказал — последняя монета, — продолжаю. — Сколько их у тебя было?
— Девять, — отвечает он. Идеально, конечно. — И прежде чем спросишь: достал у колдуньи, чья мать вывезла их из Авалона. Честный обмен.
— Что, в этот раз ты тоже собирался её убить?
Теперь уже он хмурится.
— И всё это только потому, что ты уверился: на мне проклятие, хотя доказательств — никаких, — качаю головой. — Нэш, ты удивительный.
— Твоё проклятие существует, веришь ты в него или нет.
Я не хочу об этом. За последние дни смерть дышала слишком близко, я и сама почти поверила.
— Куда ты делся, когда ушёл из квартиры? — спрашиваю.
— В дом Рук, — отвечает Нэш. — Устроил жаркую свалку с пукой Мадригаль. Сила неравная, когда один из участников в любой момент превращается в льва, правда?
— Значит, внутрь ты не попал, — подытоживаю. — И кольца не вернул.
— Разумеется. Еле ноги унёс, — Нэш передёргивает плечами. — Потом мне передала весточку Косторезка, что вы к ней заявились, и попросила приехать и увести вас из-под ног.
Я вздыблюсь:
— Мы пришли не просто так. По делу.
— Верю-верю. Но нежданных гостей она терпеть не могла, — пожал плечами он. — Я бы предупредил, если бы вы дождались меня.
Спорить дальше бессмысленно.
— Она всё ещё под тем проклятием? — чешет щетину. — Которое делает её слегка… демонической девочкой?
Значит, это всё-таки проклятие, отмечаю. Гордыня не позволит признаться, что сама так и не нашла подтверждения.
— Похоже, да, — отвечаю.
Я глотаю ещё этого густого чёрного пойла, давая горечи занять внутри всё пространство. Старые кости дома-«библиотеки» скрипят, перетасовываясь и усаживаясь удобнее.
С моря тянет злым ветром; сквозь щели в стенах протяжно воет призрачный хор. Печаль снова подбирается, как холод.
В ту первую ночь, когда мы слушали этот вой, укутавшись в одеяла и дрожа от страха перед будущим, Кабелл стал давать «голосам» имена — Филберт, Грамблтон, Мурна — и вдруг мы уже и плачем, и смеёмся, и опять плачем.
— Мы здесь жили, — слышу свой голос. — После того, как ты… ушёл.
Нэш опускает кружку, оглядывается — паутина, открытые балки, начинающаяся гниль. Кивает:
— Значит, Библиотекарь присматривал. Он всегда душка.
Я киваю, стиснув челюсти. Это всё невыносимо — сидеть вот так, будто мы у очередного костра; слышать его рычащий баритон; ловить знакомый запах кожи и земли. Его старую куртку, ту, что Кабелл носил годами, сожрал Авалон — новая уже не такая мягкая, не такая прожитая десятилетиями.
— Ты заботилась о брате, — говорит Нэш. — Я тобой горжусь.
Боль — как будто он вырвал сердце и растоптал. Годами… годами я бы убила, чтобы услышать это. Но сейчас в этих словах нет правды. Я не смогла защитить Кабелла, когда это было важнее всего.
— Я видела его, — говорю. — Дважды.
— Хм? Один раз — в охоте, полагаю?
— Да, — киваю. — И ещё в Ривеноаке. Я попыталась с ним говорить, но он не стал слушать. Кабелл… он…
— Дальше, — мягко подталкивает Нэш. Его светлые глаза ясны, сосредоточенны, и, кажется, впервые за всю жизнь он действительно слышит меня.
— Каб бежал рядом с охотой гончим, и выглядел таким… естественным. Свободным, — веду пальцем по отколотому краю кружки. — Его проклятие — это что его насильно удерживали в человеческом облике?
— Он вовсе не проклят, Тэмси, — голос Нэша невыносимо мягок. — Никогда не был.
Я смотрю в чёрную бездну кофе.
— Это и есть его истинный облик? — шепчу.
— Что есть «истинный», если не то, кем мы выбираем быть? — задумчиво говорит Нэш. — Когда я нашёл его на пустоши в ту ночь, он был щенком, но я узнал его сразу — один из Псов Аннуна.
От кофе не теплеет: по коже бегут мурашки. Псы Аннуна.
— Почему ты не сказал нам прямо? — бросаю. — Зачем было делать вид, что проклят он?
— Ты можешь не понять, — вздыхает Нэш, — и я знаю, что доверяешь мне, как ужу в корзине яиц, но вы тогда были детьми. И я подумал… не хочу, чтобы он тосковал по месту, куда ему не вернуться. В этом тоже есть жестокость.
Я скрещиваю руки на груди, косясь на него — часть меня всё ещё не верит, что эта сволочь сидит рядом, живой.
— Боги мне судьи: я бывал с вами суров, — продолжает он. — Мог быть отстранённым, угрюмым старым мерзавцем. Я не всегда умел давать ту ласку, которая была нужна, не умел утешать… Я не мягкий человек, я это признаю.
— Это мягко сказано, — шепчу, сжимая кулаки.
— Но я и представить не мог, — говорит Нэш, — что в худших своих кошмарах вы поверите: я ушёл нарочно. Что вы нежеланные. Смотрю на себя сейчас и понимаю: стал тем, чего боялся больше всего, — стариком с сожалениями. — Он шевелится, глядя на ладони. — Прости.
Я глубоко вдыхаю, не доверяя голосу. Это всё то, чего я жаждала услышать, чем была голодна долгие годы — слова, которые вырезали меня, как нож. Я столько раз репетировала нашу встречу, оттачивала злость и боль в стрелы. А теперь, когда можно пустить их в цель… не могу.
Больно. Всё ещё до невозможности больно.
— Кабелл вернётся, — говорит Нэш. — Но ему придётся снова выбрать эту форму. Эту жизнь. Его тянет к Лорду Смерти тем, кто он есть. Но от этой тьмы он отступит благодаря тому, какой он.
— Он не вернётся, — говорю я. — Ты его не видел. И после всего, что он сделал… остальные ему этого, может, никогда не простят.
— Прощение и не должно даваться легко, — отвечает Нэш. — Его надо заслужить. Но с чего-то оно должно начаться. Жди знака — он придёт.
— Как ты говорил? «Одна ласточка весны не делает»? — щурюсь. — Ты не видел того, что видела я.
— Может быть, — кивает Нэш. — Но мальчишку я знаю. Растил его со щенка, как и тебя.
— Если он из Псов Аннуна, как он вообще попал в наш мир? — спрашиваю.
— Полагаю, их род остался здесь, когда пути в Иные земли закрылись, — говорит Нэш. — И он был последним из своего вида.
— А я? — спрашиваю. — Откуда взялась я?
Лицо Нэша каменеет.
— Я уже рассказывал эту историю. И не горю желанием повторять.
— Ты говорил, что выиграл меня в карты в Бостоне, — отвечаю. — Кто мои родители? Какая у меня фамилия? Если я достаточно взрослая, чтобы знать о «своём проклятии», я достаточно взрослая, чтобы знать и это.
— Хочешь правду? — он распрямляется и поднимается с пола. — Правда в том, что я не знаю. Мне не пришло в голову спросить.
— Ты лжёшь, — не верю я. — Зачем ты лжёшь?
Я готова была сорваться на крик, но по лестнице послышались шаги. Остальные, похоже, поняли, что ввалились не вовремя, и застыл в дверях.
— Нам… вернуться позже? — осторожно спрашивает Нева.
— Леди, — говорит Нэш, — заходите, устраивайтесь на ночь.
— Мы ещё не закончили, — бросаю ему.
— Да? — прищуривается он. — По-моему, как раз закончили. Вам всем стоит…
Договорить он не успевает: резко всхлипывает, лицо заливает ярость. Кружка падает из рук, и Нэш рвётся к лестнице. Кайтриона выставляет руку, заслоняя Неву.
— Что ты творишь? — кричу.
Но Нэш бросился не к Неве, его взгляд был прикован к котёнку у неё на руках. Схватив Грифлета за шкирку, Нэш выдёргивает его и с гортанным рыком швыряет в середину чердака.
Крик Невы обрывается: кошачий силуэт взрывается на полосы света и давления, оборачивается почти чистым воздухом, прежде чем собраться в иные формы — птицу, змею, что-то почти человеческое, с резкими чертами и тёмными, лихорадочно блестящими глазами, словно из обсидиана. Этот образ ещё горит у меня в памяти, когда он в последний раз меняется — в паука.
— Ловите! — рявкает Нэш.
Он и Кайтриона бросаются вперёд, но паук уже проскальзывает у них между ног и стремглав несётся вниз по лестнице. Кайтриона взвивается за ним, её шаги гулко гремят в прихожей.
Я знаю — бессмысленно. Тварь уже ушла.