Насколько сильно можно измениться, пока всё вокруг остаётся прежним?
Этот вопрос я задавала себе уже давно.
Всё вокруг постоянно меняется: отношения заканчиваются, люди умирают, но мир продолжает вращаться как ни в чем не бывало. Земля крутится, солнце встаёт и садится, время течёт.
Мир шёл вперёд и без меня.
И я до смерти боялась узнать, что жизнь тех, кто мне дорог, не остановилась — или хотя бы не надломилась — после того, как моя собственная была оборвана.
Резко. Кинжалом. Моей собственной рукой.
И, пожалуй, больнее всего было то, что у меня не оставалось выбора. Чтобы спасти их, я не могла спасти саму себя.
Два года на Олимпе были настолько полны откровений — и о себе, и о мире вокруг — что я изменилась почти полностью. Тот факт, что я вообще жива, уже заставлял меня чувствовать благодарность, хотя я больше не была прежней.
Когда Зевс призвал меня в свой храм, я и не надеялась услышать слова, которые до этого момента являлись мне лишь в самых глубоких снах.
Ты можешь вернуться домой.
Как будто после всего случившегося у меня действительно был дом, в который можно вернуться.
Но у меня был человек.
Человек, который, я была уверена, всё ещё ждал меня. И ждал бы до скончания своих дней, до самого конца света, когда от мира не осталось бы ничего, кроме пепла.
Мои тяжёлые ботинки утопали в снегу, укрывшем сад. Я шла к мужчине, стоявшему ко мне спиной. На нём была термофутболка, плечи казались мускулистее, чем я помнила, а короткие белые волосы было невозможно не узнать.
Он меня ещё не видел, но мой запах наверняка уже коснулся его ноздрей — я заметила, как он напрягся и замер, словно статуя. Пальцы всё ещё сжимали топорище, он застыл прямо во время колки дров, занеся руки в воздухе.
Я приближалась осторожно, как подходят к напуганному зверю, и остановилась примерно в метре, давая ему время осознать моё присутствие. Руки дрожали от волнения, а в горле кололо миллионом иголок, будто я вот-вот разрыдаюсь.
Он медленно обернулся. Когда наш взгляд встретился, топор выпал из его рук. Грудь вздымалась с неестественной скоростью.
В его голубых глазах читался шок, но вместе с ним — нежность и тоска. Глаза быстро подёрнулись влажной плёнкой, и это стало последней каплей для моих слёз.
— Арья, — его дрожащий голос надломился, как хрупкое стекло.
— Эразм.
Я улыбнулась и замерла. Я дала ему время справиться с чувствами, позволить его глазам скользнуть по моему телу — теперь такому не похожему на прежнее — и убедиться, что это действительно я.
— Ты правда здесь, amor meus? Или мой разум нашёл новый способ пытать меня?
Я слегка нахмурилась. Этот вопрос не предвещал ничего хорошего. Значит, покой, который я надеялась (или скорее молилась) ему подарить, так и не наступил.
— Это я, Эразм. Это правда я, — прошептала я нежно.
Эта фраза что-то сломала внутри него. Возможно, рухнула стена, которую он выстроил между своим сердцем и болью, вызванной моей «смертью». В несколько широких шагов он преодолел расстояние между нами и сжал меня в объятиях, которые вернули всё на свои места. Даже то, что, как мне казалось, и так было в порядке.
Я не могла описать это чувство, но оно было похоже на возвращение домой после бесконечного странствия.
— Не могу поверить, — пробормотал он дрожащим голосом.
Затем он немного отстранился и принялся водить руками по моему телу, ощупывая плечи и руки, проверяя, плоть я или призрак.
— Ты здесь, ты… — он хватал ртом воздух, как рыба. — Ты жива.
— Я жива.
— Ты ведь больше не уйдёшь?
Он снова отступил, его глаза наполнились слезами, но в них не было того сияния, что прежде. Трудно объяснить: казалось, боль за эти годы вытравила из него всю доброту и надежду, оставив лишь человека, который потерял больше, чем имел.
Я решительно покачала годовой, не в силах вымолвить ни слова, чтобы не зайтись в рыданиях. Он облегчённо выдохнул и приобнял меня за плечи.
— Ты должна рассказать мне всё, что произошло, я вообще ничего не понимаю. Но единственное, что для меня сейчас важно — ты здесь. Со мной. Снова.
Продолжая крепко прижимать меня к себе, он наклонился, поднял топор и вогнал его в чурбак. Затем мы вместе направились к деревянному шале в пятидесяти метрах от нас, крыша которого была завалена снегом.
В груди кольнула ностальгия: когда-то это место было нашим земным раем в рождественские праздники.
Эразм закрыл за мной дверь и зашторил окна, скрывая нас от любых случайных прохожих, хотя мы и находились в почти безлюдной зоне. Затем опустился на колени, чтобы разжечь камин.
Он сел на пол и смотрел на меня так долго, что в какой-то момент я заволновалась. Не впал ли он в ступор?
— Где ты была всё это время?
— На Олимпе.
Он уставился на меня в изумлении. — На Олимпе? Но мы думали, ты мертва!
— Вообще-то, я и правда умерла. Но боги решили отплатить мне за самопожертвование и вернули мне жизнь в тот же день.
— И всё это время ты была там? Не пытаясь связаться, не сказав хотя бы, что ты жива, что с тобой всё в порядке?
Его голос стал жёстким, в тоне прорезалось раздражение.
— Я не могла, Эразм! Думаешь, мне было легко? Я страдала, я прошла через все муки ада в этом «божественном» месте. В полном одиночестве. Никто не должен был знать, что я жива. Знай я, что наступит день, когда мне позволят вернуться… я бы сделала это раньше.
Его лицо смягчилось. — Почему же было нельзя?
— Зевс не хотел, чтобы вы знали. Он боялся непредсказуемой реакции — твоей и Данталиана. Он ждал, пока я полностью восстановлюсь и буду готова. И как только это стало возможным, я пришла к тебе. Эразм, ты первый, кому я показалась.
Он слегка покачал головой, выглядя растерянным. — Почему я? Почему не Дан?
— Ты ещё спрашиваешь? — прорычала я. — Я должна была бежать к человеку, который мне лгал? Который меня использовал?
— К твоему мужу.
— Он был моим мужем! — выпалила я с болью.
Он вскинул руки в жесте капитуляции. — Ладно, твоя правда. Но это человек, в которого ты всё ещё влюблена.
— Была.
Он посмотрел на меня со скепсисом, и я сдалась.
— Ладно, я всё ещё люблю его. И, возможно, буду любить всегда. Но это не значит, что мне не больно от воспоминаний о том, что он сделал. И о том, как всё могло бы быть, веди он себя иначе.
— Что ж, могу заверить тебя: сейчас он совсем другой человек.
— Теперь уже слишком поздно.
Он бросил на меня многозначительный взгляд, но я предпочла его проигнорировать, чтобы не ввязываться в бесполезный спор. То, что они с Даном сблизились, вызывало у меня смешанные чувства: я была рада, но в то же время ревновала. Мысль о том, что Эразм дружит с моим «врагом», раздражала.
Я уставилась на огонь стеклянным взглядом, погрузившись в свои мысли. Пока он не заговорил снова.
— Как ты могла быть уверена, что с нами всё будет хорошо, пока мы считали тебя мёртвой? Ты хоть на секунду об этом подумала? Мы потеряли друзей и любимых людей одним разом. Мы остались одни. Мы могли покончить с собой или, того хуже, пойти по наклонной.
— Я просила кое-кого приглядывать за вами. Это была моя единственная просьба: я пообещала беспрекословно исполнять их приказы в обмен на новости о жизни каждого из вас.
— И о Диомеде с Рутенисом тоже? — его голос дрогнул на первом имени.
Я с горечью покачала головой. — Аид наотрез отказался говорить мне о Меде. И у меня больше не было контактов ни с Никетасом, ни с любым другим демоном.
— Значит, ты не знаешь.
— Не знаю чего?
— Мы не видели их четыре года. Диомед застрял в Подземном мире с Аидом, а Никетас не выпускает Рутениса из Преисподней. И когда Дан спускается туда, Никетас не позволяет ему даже увидеться с ними.
Сердце у меня ухнуло вниз.
— Погоди-ка… Что значит «четыре года»?
Он посмотрел на меня в замешательстве.
— Четыре года, Арья. С той битвы прошло четыре года.
Мои губы приоткрылись, дыхание перехватило, словно меня ударили под дых. Четыре года. Прошло четыре года, а не два. Потому что на Земле время течёт иначе, чем в других измерениях. И я об этом забыла.
— Мы четыре года верили, что ты мертва. Ты понятия не имеешь, как может измениться жизнь человека за четыре года, но уверяю тебя: никто из нас троих не остался прежним.
Услышав его почти раздражённый тон, я вскинула голову и посмотрела на него в упор — жёстко, пытаясь напомнить, что страдали не они одни. И чем больше я привыкала к этому «новому» Эразму, тем отчетливее понимала: правда в том, что боль меняет нас до неузнаваемости.
— Не то чтобы мои четыре года были похожи на отпуск в Рио-де-Жанейро. И готова поспорить, у Диомеда с Рутенисом — тоже.
Усмешка, в которой смешались веселье и горечь, искривила его губы.
— А вот и та Арья, которую я знаю: едкий юмор и прямолинейность в одном флаконе.
Какое-то время между нами висела тишина — каждый боролся со своими мыслями и яростью. В конце концов он заговорил первым.
— Каково это было?
Я устало потёрла переносицу.
— Что именно?
— Умирать, — пробормотал он надломленным голосом. — Смотреть на нас, веря, что это в последний раз.
Вот он. Мой брат. Мой добрый Эразм.
— Странно. Думаю, за те несколько минут я поставила под сомнение больше вещей, чем за всю свою жизнь, но страха не было. Не за себя. Меня грызла мысль о том, что я вас оставляю.
— Моим самым большим сожалением до этого момента было то, что я не успел подойти к тебе. Не успел попрощаться перед тем, как ты умерла. Обстоятельства не позволили — мне пришлось сражаться и спасать тех, кто остался.
Я улыбнулась, пытаясь его утешить.
— Не переживай, я бы никогда не стала за это злиться.
— Но я злился. На самого себя. До сегодняшнего дня.
— Мне жаль, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна.
— А мне жаль, что меня не было, когда я был нужен тебе.
Снова тишина. Затем он продолжил:
— Так значит, ты… умерла и воскресла? Вот так просто, как Иисус?
Я едва подавила смешок.
— Нет, Эразм. Всё было не совсем так. Я очнулась в тёмном месте, лежала на асфальте. Была ночь — абсолютно беззвёздная. Я думала, что всё ещё на Земле. Но когда огляделась, поняла: это не ночь, это стены другого измерения. Словно заброшенный город, в котором я оказалась, плыл внутри чёрной дыры. А потом я увидела его.
— Кого?
Я почувствовала, как голос сорвался.
— Данталиана.
— Данталиана? Да о чём ты? После твоей смерти он перенёс твоё тело в безопасное место и ушёл сражаться. Он использовал твои силы и спас нас.
— Я знаю. Но в тот момент я верила, что это он. Только когда он подошёл достаточно близко, чтобы я разглядела его глаза, я поняла. В них не было того золотого блеска, в котором я оставила всё своё сердце.
— Я не понимаю.
Я отвела взгляд, скрывая влажный блеск в глазах.
— Это был Алу. Он принял его облик, чтобы не пугать меня. Но в ту секунду я бы предпочла, чтобы моё сердце остановилось от ужаса, чем чувствовать, как оно разлетается на куски от осознания: я никогда его больше не увижу. Что всё это фарс, и Дана нет рядом.
— Я понимаю тебя. Сильнее, чем хотелось бы.
— О, я знаю, — прошептала я дрожащим голосом. — В тот день каждый из нас что-то потерял. И каждый немного потерял самого себя.
Он откашлялся.
— Что было дальше?
— Прежде чем Алу успел закончить свои церемонии, я услышала голос Зевса. Он звал меня. А потом невыносимо яркий свет заполнил всю эту тьму. Когда я снова открыла глаза, я была у врат Олимпа, перед двенадцатью богами.
Он потрясённо приоткрыл рот.
— Как это возможно? Ты наполовину демон, ты недостаточно чиста, чтобы… чтобы войти туда.
— Я тоже так думала. Но быстро поняла: моё появление там означало, что я подсознательно сказала «прощай» прежней Арье.
— Что ты отдала взамен? — встревоженно пробормотал он. — Арья, что они потребовали? Боги ничего не дарят просто так. Никогда.
Мой шёпот был тихим и полным муки:
— Мою демоническую сущность.
— Что?!
— Они вернули мне жизнь и дали место среди них. А я должна была позволить им выкорчевать мою демоническую часть, чтобы остаться на Олимпе одной из них.
— Ублюдки! Но зачем всё это? Что Зевсу от тебя было нужно? — он вскочил и пнул кофейный столик — тот с грохотом повалился на паркет.
— Успокойся. Оно того не стоит, всё уже случилось.
Я продолжала сидеть с невозмутимым видом, что, кажется, его поразило.
— Ты изменилась.
— Я теперь богиня. Боги не закатывают истерик.
Он скептически выгнул бровь.
— Ладно… не всегда.
— И что ты за богиня?
На этот раз настала моя очередь посмотреть на него с вызовом.
— В смысле, чем ты занимаешься? Ну, что ты делаешь? Какова твоя роль в мире, что ты контролируешь?
Слегка горькая улыбка тронула мои губы.
— О, это забавная история. Ну, может, не слишком. Немного чёрного юмора. Ты готов слушать?
Он снова сел напротив меня на пол, скрестив ноги. Его голубые глаза впервые заблестели.
— Когда дело касается тебя — я всегда готов.
За разговорами и едой пролетело несколько часов. Меня поразило, насколько легко нам было общаться, учитывая, что для меня время словно застыло в том дне два — то есть четыре — года назад.
Позже я взяла две чашки горячего чая и направилась в гостиную, но мой взгляд зацепился за дорожные сумки, стоявшие у двери. Когда входила, я их не заметила. Одна была набита оружием, другая — одеждой.
— Ты уезжаешь?
Он проследил за моим взглядом и помрачнел.
— Да.
Я снова села на диван и протянула ему чашку.
— Ты не выглядишь в восторге. Смею предположить, это не увеселительная поездка?
— Одно я усвоил твёрдо: поездок ради удовольствия не бывает, если замешана Химена.
— Химена? — я напряглась.
О нет. Только не снова.
— Она узнала, что у неё есть сводная сестра.
— Ты хоть представляешь, сколько у нас по всему миру братьев и сестёр? Я не понимаю, в чём проб…
— Её сестра — настоящий человек.
— Что?!
— Дочь Азазеля и монахини. Судя по всему, её демоническая часть ещё не развилась. Или, по крайней мере, не полностью. Трудно понять в тех условиях, в которых она живёт.
Я мгновенно замолчала, несколько секунд не сводя с него глаз, пока стук собственного сердца отдавался в ушах. Я сжала чашку так сильно, что та едва не треснула.
— Никаких истерик, — усмехнулся Эразм. — Ты же богиня.
Я выдохнула воздух, который, сама того не замечая, удерживала в груди. — Объясни мне всё.
— Азазель — соблазнитель, это мы и так поняли. Ему нравится играть грязно. А что может быть грязнее, чем ввести во искушение монахиню? От его зловещей усмешки меня почти бросило в дрожь. Он был так похож на прежнего себя — и в то же время стал совсем другим.
— Жила-была монахиня в одном францисканском монастыре. Однажды демон принял облик молодого приходского священника, только что приехавшего в город, и окружил её вниманием. После долгих лет одиночества это пришлось ей по душе. Вскоре они поддались страсти, и грех свершился: в чреве монахини рос ребёнок, дитя порока. Когда она призналась во всём юноше, он показал своё истинное лицо. Он представился Азазелем. Её охватило такое омерзение, что она принялась искать способ избавиться от нежелательной беременности. Но аборт был для неё ещё более тяжким грехом, поэтому она нашла другое решение.
— Она её бросила, само собой. Надеюсь, хоть не в мусорный бак, — отрезала я. От людей, близких к церкви, можно было ожидать чего угодно.
— Она оставила её в приюте в Небраске. Девочка до сих пор там и пробудет до совершеннолетия.
— И сколько этой малышке лет?
— Восемнадцать.
Я недоуменно посмотрела на него, а он взглянул на меня так, будто я круглая дура.
— В Небраске совершеннолетие наступает в девятнадцать.
— Но как Химена узнала о ней?
— Химена уже не та, какой ты её помнишь. Она выросла, у неё теперь стальной характер. Ей проще голову снести, чем выбить из неё какую-то идею. Она начала копать и сумела раздобыть всю эту информацию, но узнала она об этом только благодаря Рутенису.
— А Рут тут при чём? Боже, у меня сейчас голова лопнет.
— Когда он вернулся к Никетасу и тот запер его в Преисподней, Рута приставили обучать низших демонов, которые только недавно туда попали. Это позволило ему навострить уши: он услышал, как те обсуждают девчонку, за которой их закрепили. Они должны были найти её и преуспеть там, где другие до них провалились. Ситуация показалась ему слишком знакомой, и он начал собственное расследование.
— И что он выяснил?
— Ему удалось пробраться в кабинет Азазеля. Там он нашёл неофициальный документ на кучу страниц: Азазель отслеживал всех своих детей и места, где видел их в последний раз. Единственная, о ком не было точных данных, кроме упоминания Небраски, — некая Нежа Форсейкен.
Форсейкен. Брошенная. Ну и сукины же дети… Боги не закатывают истерик. Я тряхнула головой, приходя в себя.
— То есть даже Азазель точно не знает, где эта Нежа?
— Нет.
— А мы знаем?
— Нет.
— И как вы, чёрт возьми, собираетесь её спасать?!
— Не знаю, но у нас всегда получается.
Я потёрла виски. — Всё это абсурдно и нелогично. И вообще, если у вас нет даже базовой информации, куда ты собрался с этими баулами?
— Данталиан помог Химене выйти на новые сведения, которые помогут нам…
— Помогут в чём, Эразм? — прорычала я. — Вытащить её? Мы не можем идти против закона или раскрывать наше существование. Это правила. В приюте полно людей!
— Да не знаю я, Арья! Но что-нибудь придумаем. Данталиан сказал, что нашёл способ.
— Ах, ну конечно, если это сказал Данталиан, успех гарантирован. Прямо как в прошлый раз, да? — я метнула в него яростный взгляд.
Он посмотрел в сторону, встал и направился к кухне. Я молча последовала за ним и прислонилась бедром к дверному косяку.
— Поехали со мной.
Я вскинула на него глаза. — Что?
— Уезжай со мной. Пройдём через это вместе.
— Ты ведь не только о поездке сейчас, Эразм, верно?
Он упёрся руками в кухонную столешницу. — Нет. Я о том, чтобы сделать это снова. Я, ты, они. Мы. Снова собрать команду и делать то, что у нас получается лучше всего.
— Разрушать всё к чертям? Потому что именно это мы и сделали. Всхлип сорвался с моих губ, смешавшись с горьким, совсем не весёлым смехом.
Его голубые глаза потеплели. — Прошу тебя, amor meus… Дай нам ещё один шанс.
Несколько минут я сверлила его взглядом, кусая губы и взвешивая решение. Он медленно подошёл и обхватил мои щёки ладонями.
— Знаю, ты этого не заслужила. Знаю, это трудно. Но, пожалуйста, поверь мне. Я сделаю так, что это будет того стоить.
Я сделаю так, что это будет того стоить.
— Ладно. Но только если будем я и ты. Никакого Данталиана, — прошептала я, дрожа.
Он закрыл глаза и поцеловал меня в лоб. — Per aspera ad astra, tecum semper.
Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Через тернии к звёздам, всегда с тобой.