Народ пустыни и ведьмы всегда были крепкими союзниками. Они обожали и чтили нашу магию. Мы же уважали их боевые навыки и чувство единства. Единственное иное королевство, которое я знала с детства, — Песчаное. Мать часто ездила в Земли Песков по делам Совета и брала меня с собой. Мои лучшие друзья из народа пустыни. Странно, что ведьм среди моих друзей почти нет. Я обожаю свой дом, но ведьмы и колдуны утратили своё предназначение. Мы потеряли смысл нашей магии. Потеряли связь с богами. И из-за этого все отвернутся от нас.
Не могу сказать, что виню их.
Табита Вистерия
Первыми прибыли знатные из Дома Песка — их возвещало ритмичное изгибание колоссальных змей, чешуйчатые тела которых тянулись к небу, достигая высоты третьего этажа замка. На этих величественных тварях ехали дочери короля, присланные в качестве посланниц, чтобы быть свидетелями союза двух великих Домов. Принцессы скользнули с широкой спины змия, головы их были покрыты расгитой, а лица скрыты под знаменитой караш.
— «Расгита» на языке сандхий значит «покров для головы», а «караш» — это хлопчатая ткань, которой они закрывают лица в путешествиях по пескам, — не удержался Кейдж.
Мэл едва сдержала желание закатить глаза. Брат в который раз завёл лекцию — спокойным, отточенным голосом ходячей энциклопедии, пересказывая то, что они все и так знали. Часы напролёт она проводила в их огромной библиотеке, изучая обычаи дальних земель. Какие-то королевства её завораживали — Дом Песка с его скрытыми крепостями, теряющимися в бескрайних дюнах, всегда манил тайной. Другие же смертельно скучали. Странно, но королевство, в котором она теперь стояла и с которым ей предстояло связать судьбу, никогда не вызывало у неё любопытства.
— Они говорят на общем? — невинно поинтересовалась Мэл чисто ради того, чтобы позлить брата. — И как думаешь, мне позволят прокатиться на их змее?
Кай усмехнулся.
— На общем говорят все, — тут же отрезал Кейдж, явственно раздражённый глупым вопросом. — Важнее другое: ты помнишь уроки сандхийского?
Ройалы выстроились у парадного входа, встречая прибывающие дома. Драконийцы заняли первый ряд, чтобы именно их гости видели прежде прочих. Вивериане держались в тени у дверей: неподвижные, с прищуренными глазами, солнечный жар Королевства Пламени был для них жестоким, неумолимым врагом, к которому им не привыкнуть никогда. Сколько бы дней ни прошло, солнце встречало их как палач, каждый шаг из тени был новой пыткой их бледной коже.
Не то чтобы они действительно горели, но жаловаться на муки Мэл нравилось.
Принцессы Дома Песка уже обменялись приветствиями с драконийской семьёй. Мэл вытянула шею, вглядываясь в принца. Он кивнул едва заметно, лицо вылеплено из равнодушия. Отсутствие интереса, полное скуки — странно, но в Мэл это будоражило пополам удовлетворение и раздражение.
— Сколько их всего? — не сводя взгляда с подходящих, спросила она.
— Пятеро, — ровно ответил Кейдж. — Эти двое — Хесса и Сахира, старшие дочери Песчаного короля.
— Странно, что он может позволить себе отпустить их, — пробормотала Мэл, игнорируя острый взгляд Хэйвен. — Выходит, у него с Огненным королём что-то общее — оба не слишком любят женскую компанию.
— Как раз наоборот, — поправил Кейдж. — В Песчаном королевстве королевские дочери воспитываются как воины. Они состоят в королевской гвардии и начинают тренироваться, как только делают первые шаги. Говорят, это самые беспощадные бойцы из существующих, их нанимают наёмницами. Если Песчаный король прислал дочерей, а не сыновей, он ждёт неприятностей.
Кай фыркнул, губы скривились в улыбке:
— Успокоил, нечего сказать.
Две принцессы отошли от драконийцев и направились к замку, твёрдо, неторопливо. Мэл следила с тихим интересом. Она читала о людях пустыни в десятках книг, вела пальцем по пожелтевшим страницам, но никогда не видела их живьём. Их кожа была мозаикой белого, красного и коричневого — текучая смесь оттенков, как объяснял Кейдж, подражала пескам их родины и позволяла таять в дюнах, путая врагов. Даже одежда держала ту же гамму, а волосы отливали пылью и сумерками. Здесь же, в королевстве ослепительного золота, густой алой и изредка жгучей зелени они выделялись резко — как чернильное пятно на солнечном свитке.
— Sandhalla, — произнесла высокая, голос — шёпот ветра по иссушённым солнцем барханам. Она приложила ладонь ко лбу, провела вниз по лицу и вытянула руку в приветствии. Вивериане зеркально повторили жест. — Ma nama Hessa, — представилась она и, чуть повернувшись, указала на сестру: — Sahira sastaa.
Хесса повернулась к Мэл; белые, как выбеленная кость под солнцем, глаза впились в неё, выверяя, примеряясь.
— Yaa da anian bar Sahraa.
Мэл не дрогнула и видом не выдала, что понимает, хотя от нее ждали растерянность. Слишком много полуденных часов она провела с Кейджем, разбирая, как слова их языка текут, будто песок. «Ты — узел, что свяжет земли». У народа пустыни нет слова «королевства» — для них весь мир части Сахраа, пустыни, бескрайнего моря песка. И всё же они верили в этот брак, в тонкий мостик через поколения войны.
— Sahraa qamh haiklii.
Это была самая первая фраза, которую Мэл выучила на сандхийском, — и прижала к сердцу. «Одного зерна для пустыни мало».
«Пустынники верят в единство», — звучал в памяти спокойный голос Кейджа. — «Племена раскиданы по пескам, но поодиночке они погибнут. Одно зерно пустыню не создаёт — нужны тысячи. Их жизнь на этом держится: спасение — только вместе, один не стоит отдельно».
В глазах Хессы сверкнул интерес.
— Yaa spaak Sandhii na? — «Ты говоришь на сандхийском?»
— Ha, — Мэл наклонила голову. — Kaafran Sandhii manaa dunaa. — «Да. Учила много лет».
Хесса улыбнулась:
— Весьма впечатляет, — ответила уже на общем языке, с тёплым, песчаным акцентом. — Зачем ты столько лет учила наш язык?
Взгляд Мэл скользнул мимо неё — туда, где за стенами золотились пески, — в земли, которых она никогда не узнает.
— Брат как-то сказал мне, что есть язык, в котором нет слова «я» — лишь «мы»; будто он не верит в отдельных людей, а только в общину. Я не поверила.
Хесса рассмеялась, густо, как рассыпающиеся зёрна.
— Пустынники всегда были философами, — она оглянулась туда, где к ним уже приближались драконийцы. Тень скользнула по лицу. — Хорошо, что они не знают моего языка. — И лёгким движением стянула караш, открыв лицо — резкое, как луна над барханами; тёмная кожа со следом солнца и тени, острые клыки блеснули в пляшущем свете. — И так уже Огненная королева видит слишком много.
Мэл нахмурилась.
— Это правда то, что говорят о твоих глазах? — спросила Хесса прямо, как ветер, обдирающий плоть до кости.
— Зависит от того, что именно они говорят, — вскинула бровь Мэл.
Хесса наклонила голову, ища слово:
— Будто ты… как там… brahaa?
Живот Мэл сжался.
— Я не ведьма.
Хесса протянула задумчиво, будто этого и ожидала, и будто для нее это мало что значило:
— Значит, ты из пророчества, — и, не предупреждая, ухватила Мэл под локоть, повела вперёд, как будто драконийский замок принадлежал им.
— Ты слышала о пророчестве? — прошептала она, в голосе нечто неуловимое. — О Часаа и Красаа. Избранная и Проклятая. Двое детей, рождённых в одном dunaa, в один год. Одного отметили боги, другого — их гнев. Вместе они вернут миру порядок.
Мэл слышала об этом шёпоте: древняя легенда о двух, навеки вплетённых в полотно судьбы — один призван низвергнуть королевства в руины, другой — воспрепятствовать и восстановить равновесие. Большинство, кто шептал эти сказки, записывали её в «проклятые» — всё из-за её глаз. Но Мэл уже давно приняла иную роль — ту, что предрекла ей Провидица: убийца Принца Огня.
И всё же в уверенность заползала трещинами сомнение, тихое, упорное. Если их брак — хрупкая нить, стягивающая земли, разве не разорвёт её убийство принца? Разве не приведёт это к самому падению, которое ей надлежит предотвратить? Парадокс давил на рёбра, будто невидимая ладонь сжимала мысли.
Прежде чем пронзать сердца, Мэл нужно было понять пророчество — по-настоящему.
— Осталось лишь узнать, — белые глаза Хессы сверкнули, как молния в дали, — ты Часаа или Красаа.
Сердце Мэл грохотало о рёбра.
А если — никто?
Хуже того —
А если — обе?
…
К следующему дню прибыли все Дома; их штандарты вспыхнули красками на золотом небе. Из каждого королевства приехал хотя бы один принц или принцесса засвидетельствовать союз, который должен был положить конец годам распрей. Лишь немногие всерьёз верили, что драконийский принц и виверианская принцесса — те самые, о ком шепчет пророчество. Но среди гостей всегда сыщутся истинные верующие — те, кто цепляется за мысль, что боги ткут великий узор из нитей судьбы. Большинство же просто радовалось, что древнюю вражду, чьи истоки давно занесло пылью, наконец-то погребут. Других успокаивало объединение: они знали — за границами зрела большая угроза, скорое наступление ведьм.
Мало кто придавал вес зловещим предупреждениям, но слухи окрыляются и летят из дворцов на пороги простых домов, оседая в сердцах, как тени. Одной мысли о ведьмах, крадущихся во тьме за их детьми, хватало, чтобы пускать корни страху. И чему тут удивляться? Ведьмы — чудовища из колыбельных страшилок; их чары боялись и ненавидели, их легенды пропитаны кровью и предательством. Но большинство не знало — и не могло знать, — что ведьмы ходят среди них.
Вера, неизменно услужливая горничная виверианской принцессы, спешила по извилистым коридорам; дела закончены как раз вовремя, чтобы помочь в Большом зале. Вечером за одним столом должны были пировать семь королевств — связаны хрупким миром, впервые за поколения собравшись под одной крышей. Никогда ещё Вера не видела в одном месте столько разных созданий.
Вивериане выделялись ониксовыми рогами и почти прозрачной кожей, но дело было не только во внешности. В том, как они двигались — резко, текуче, по-хищному. Они ступали, как шёпот, как тени — обученные не оставлять следов. А их тёмные глаза — бездны — не упускали ничто.
Вера поймала своё отражение на полированной поверхности и запнулась. Годы она учила себя не задерживать взгляд, но как не смотреть, когда расчёсываешь волосы принцессы? Её пробрало, когда Мэл, этими внимательными фиолетовыми глазами, спросила, откуда она родом. Видит ли она сквозь личину?
Её драконийские рога были короткими — по статусу, цвета приглушённого золота, почти коричневые — не то, что радужные венцы у королевской семьи. Кожа с лёгким узором чешуи, как у всех драконийцев, глаза — точно такие, как у одного трактирщика-драконийца, с которым она когда-то говорила. Но Вера скучала по своим настоящим глазам.
По фиолетовым.
Она уже давно привыкла к маскировке: носила ложь, как шёлк. Она никогда не давала трещин. Никогда. И всё же виверианская принцесса что-то почуяла. Как?
Никогда прежде Вера не встречала другого с фиолетовыми глазами, кто не был ведьмой. По теням расползались слухи — о проклятом ребёнке, рождённом с ведьминскими глазами. Может ли Мэл оказаться одной из таких? Кощунственный союз вивериана и ведьмы? Таких существ не видели больше века. Это невозможно.
И всё же…
Вера ждала всю жизнь — избранную душу, что снимет проклятие, ту, кому суждено спасти их всех. Неужели её немые молитвы, наконец, услышаны?
Большой зал шумел жизнью. Вино текло в золотых кубках, запах драконийских тартов наполнял воздух. Ими подавали первый курс — сладость должна была задержаться на языке и иначе раскрыть вкус мяса дальше. Живот Веры болезненно свело при виде нетронутых подносов, готовых к выносу. Она подавила голод, боль усталых рук и двинулась вперёд, в поток слуг.
И увидела их.
Дом Диких стоял справа — нежданный, нежеланный.
Королевство Фаун когда-то было связано с ведьмами — союз с самой юности мира. Их истории переплетены, как корни древних деревьев. Но когда ведьмы пали, фэйри отвернулись, бросив их погибать. Та рана до сих пор жгла. И поныне ведьмы не понимали, как те, кто были ближе всех, так резко отвернулись. Ведьмы и фэйри всегда иначе смотрели на мир, чем прочие королевства. Они не просто жили в нём — были прикипевшей частью земли, её дыханием и костями. И всё же, когда пришёл час, этой связи оказалось мало, чтобы спасти.
У короля фэйри было пять дочерей, но Вера заметила лишь троих. Старшая — говорили, вскоре станет королевой — стояла, как статуя. Тёмная кожа, волосы белые, как свежий снег. В отличие от драконийцев и вивериан с рогами на висках, у принцессы фэйри росли оленьи рога — величавые, тонкие, высокие, венец дикой природы. У младших — поменьше, скромнее: ранг отпечатывался в самих костях.
Вера метнулась в сторону.
Фэйри чуют магию. Поэтому ведьмы не живут в Королевстве Фаун: их обман там недолговечен. Если принцесса — Флора Хоторн, как её называли, — вглядится пристальней, что она увидит? Как будто услышанная мысль подняла Флоре взгляд; он зацепил Веру странным любопытством. Тяжесть этого взгляда легла ей на плечи, как кандалы. Паника рванулась в груди; она нырнула поглубже в толпу, прочь от лесных созданий.
Магия шевельнулась под кожей, беспокойная, настойчивая. Тянула, как нетерпеливый ребёнок, умоляя выпустить. Она утихомирила её, дёрнув за косу, и перевела взгляд на главный трон в конце зала. Королева Сира сидела прямо, словно высеченная из льда. Одного её взгляда хватало, чтобы заморозить человека на месте. Её платья изящные, но никогда не столь роскошные, как у дочери: продуманный выбор. Королева следила, чтобы все взгляды стекались на принцессу — её наряды были фейерверком вышивки и драгоценностей, причёски — произведениями искусства.
Королева поймала взгляд Веры и едва заметно наклонила голову — движение, которого никто и не заметил бы. Но для Веры оно было кристально ясным.
Королева хотела поговорить.
Вера заслужила место в числе доверенных слуг Сиры, так прочно вплелась в её круг, что теперь каждую неделю её вызывали с докладами. Королева считала её верным шпионом.
Она не понимала одного: «верная осведомительница» на самом деле — ведьма, подсовывающая правду, завернутую в ложь.
Мысль тронула уголки губ Веры хищной улыбкой.
Но улыбка мгновенно погасла.
В воздухе что-то сдвинулось. Присутствие. Взгляд, прожигающий её через зал. Кто-то заметил безмолвный обмен между королевой и служанкой. Кто-то, кто смотрел слишком пристально. Тот, кто мог разрушить всё.
Фиолетовые глаза Мэл Блэкберн сузились, подозрение сверкнуло в них холодным клинком.