До меня дошли слухи, что принцесса Этни беременна. Если это правда, уверена, её родители постараются как можно скорее выдать её за Хэдриана, чтобы всё прикрыть. Все-то знают, кто настоящий отец — принц Сорин не умеет скрывать свою любовь к принцессе и находит предлоги навещать её королевство каждые несколько месяцев. Как только его семья узнает, что принцесса носит ребёнка, они мигом отошлют Сорина подальше и тоже женят, чтобы никто не мог ткнуть в него пальцем. Меня выворачивает от мысли, что Хэдриан должен будет жениться на ней и притворяться, будто её ребёнок его. Когда-то принцесса Этни сказала мне, что её ребёнок развяжет войну. Тогда я не поняла.
Теперь понимаю.
Табита Вистерия
Пир длился бесконечно, словно сама ночь не желала сдавать позиции. Должно быть, уже близился полночный час, но музыка всё ещё вздымалась волнами, а гости заливались вином, и смех становился всё громче, распущеннее.
Последние полчаса Мэл принимала один разговор за другим, драконийцы, наконец, сбросив робость, осмелились подойти. В глазах их пылало любопытство, хоть маски вежливости держались крепко. Им хотелось знать о Королевстве Теней — как живётся под мрачным небом, какие странные блюда они едят (их гнилой пирог из чёрных яблок вне конкуренции, разумеется), какие танцы водят и, неизбежно, что она думает о ведьмах. Никто не спросил про её глаза. Но Мэл видела, как вопрос висит у них на языке, балансируя на краю приличия.
Хэйвен, как всегда, скользила по залу с безупречной грацией, голос безупречен, лицо непроницаемо. Мэл завидовала сестре: той хватало терпения выносить бесконечные любезности, слушать каждого — и отпускать, не открыв ни крошки своих мыслей. Хэйвен учили с детства быть королевой; Мэл — никогда.
Её внимание оторвал шевелящийся силуэт: Эш Акерон, его золотые волосы маяком светились в полумраке, проскользнул в двери Большого зала. Куда он направился? Кровь Мэл вскипела при воспоминании о его раздражающей ухмылка, он смотрел на неё, как на дерзкую девчонку, которую надо приструнить. Кулаки свело. Эта самодовольная морда, стереть бы с нее улыбку.
Не отдавая себе отчёта, она пошла следом.
Её отсутствие ещё долго никто не заметит. Ноги ныли от стояния, и, если придётся выслушать ещё одного драконийца, восхищающегося своим замком, их великолепными тартами или непревзойдённостью их моды, — она вправду сойдёт с ума.
Мэл опустила взгляд на собственное платье — мысль лукаво кольнула. Знатоки моды, говорите? Всё, что она видела: рукава-фонарики, утягивающие корсеты да юбки такой длины и тяжести, будто это не наряд, а доспех. Впрочем, раз драконийским женщинам нельзя сражаться, свобода движений им и не к чему.
Она двинулась по узкому коридору, где воздух становился жарче, стены — теснее, а лестница — всё круче. Мэл уже думала, что этой спирали нет конца, как…
Она едва не ахнула.
Перед ней распахнулся тайный оазис.
Парящее в жаре озерцо лежало в каменных объятиях скал и зелени. Воздух был густым, почти душным, и обжигал щёки Мэл лихорадочным румянцем. Вода мерцала в полутьме, поражающим бирюзовым — неестественным, нездешним. Что это за место?
А затем, к её изумлению, принц начал раздеваться. Мэл резко отпрянула и, двинувшись инстинктивно, спряталась между камней. Она осторожно поднялась выше, чтобы выглянуть сквозь щели.
Эш со вздохом снял золотой доспех, движения неторопливы, будто он сбрасывал не только металл, но и чью-то невидимую тяжесть. Следом стянул рубаху, под ней рельефные мышцы, выточенные годами тренировок. И, не мешкая, вошёл в воду, погрузился с тихим выдохом. Лицо — вечно настороженное, всегда жёсткое — смягчилось. Впервые он выглядел… умиротворённым.
Мэл на миг застыла. Это был не тот мужчина, что усмехался ей в зале, не тот, кто взирал с раздражением и скрытой насмешкой. Напряжение ушло, открыв то, чего она не ждала.
Тишину.
Скрипнувшая дверь рассекла её мысли.
Вошёл Хаган. Красногвардеец не стал спускаться к воде. Он взобрался на высокий выступ, остался в красном, безупречно собранный, навис там, как тень.
Мэл затаилась. Смотрела. Ждала.
— Пир ещё не окончен, — прогудел Хаган в полутьме. — Мать не обрадуется, что ты спрятался.
Принц лишь прикрыл глаза и откинул голову на гладкий край источника; пар обвивал лицо.
— Не прячусь. Просто устал, — в голосе вязкая тяжесть, глубже обычной.
Хаган фыркнул, скрестив руки на груди:
— Твоя мать заметила, как виверианская принцесса ушла во время танца. — Он привалился к колонне, глядя на зыбь воды. — Объяснишь?
Эш выдохнул, звука почти не было, его съела шипящая вода:
— Она раздражает.
В тени за паром Мэл напряглась.
Хаган коротко рассмеялся:
— Разумеется. Она принцесса. Чего ты ждал?
Эш пошевелился, лениво проводя пальцами по воде:
— Я… — слова упрямились, будто, прозвучав, скрепят цепи на его горле. — Я… д-должен на ней жениться, — он вымолвил это с такой неприкрытой неприязнью, что голос скривился от отвращения, словно сама мысль о ней была невыносима. Рядом с ней он едва мог связать фразу, тяжесть брезгливости ломала слова.
Сердце Мэл сжалось — медленно, неумолимо. Она знала — о, да, знала — на что идёт, когда принимала эту ненавистную свадьбу, и приготовилась к холодному расчёту. Но слышать, как он не готов даже примириться с одной мыслью о ней, не попытавшись узнать её, — это было ударом, к которому она не была готова. Он даже не попытался.
Внутри крепла буря; ярость свивалась в нутре тугим жгутом, готовым сорваться смерчем. Стоило ей раскрыть рот — и сметёт всё. Чего она ждала? О Принце Огня ходили легенды, тёмные, шепотом. Она готовила себя к чудовищу, но, встретив, увидела мужчину, без чешуи и когтей, не карикатуру. А теперь? Теперь она не была уверена.
— Могло быть хуже, Эш. По крайней мере на неё можно смотреть, — небрежно бросил Хаган.
Принц промолчал.
Пальцы Мэл впились в острый край камня, костяшки побелели. Считает ли он её уродиной? Ответ не должен был её волновать, не должен был лезть под кожу. Но лез. И чем дольше он царапал внутри, тем сильнее хотелось спрыгнуть в воду и плеснуть ему в лицо кипятком.
— Тебе нужна всего неделя, — продолжил с лёгкостью Хаган. — Женишься и можешь не замечать её всю оставшуюся жизнь. Терпеть только официальные выезды.
Вот каков план. Жениться ради царств, а затем бросить её в забытой анфиладе, чтобы пылилась реликвией. От самой мысли кровь закипела жарче источника. Мэл стиснула зубы. Всю жизнь она стояла на краю — живая загадка, удостоенная косых взглядов и шёпота из-за глаз, — из-за этих глаз, из-за того, что значило её рождение. И вот ей дали шанс переписать судьбу, и она не позволит какому-то важничающему Принцу Огня обращаться с ней, как с пустым местом.
Хотя это уже не имело значения.
Через неделю он женится и вычеркнет её.
Через неделю она выйдет за принца и вонзит нож ему в сердце, разрубив проклятие, что связало их.
В тени её губы медленно изогнулись — улыбка тонкая, как клинок, который скоро ляжет в ладонь.
…
Лёгкий бриз прошёлся по ночи, сохраняя в себе дневное тепло, словно дыхание спящего дракона. Воздух был густой, обволакивающий, убаюкивал мир до тихой дремы. Высоко над замком скользили два дракона, их крылья рассекали темноту, безразличные к тёплой ночи.
Алина знала, её поймают. В этом не было сомнений. Последствия уже высечены в камне: запрут, вернут в позолоченную клетку, лишат простых свобод. Ни танцев под свечами, ни украдкой вырвавшегося смеха. От одной мысли она крепче сжала поводья и гнала дракона выше, выше, пока ветер не завыл в ушах. В полёте было что-то дикое, пьянящее — свобода, от которой сердце стучало вызовом.
Виверианский принц презирал такие человеческие условности, как седло. Его народ летал без него, впиваясь в спину зверя, будто соткан из ветра. От этой мысли у Алины по коже бежал холод. Ни поводьев, ни ремней — ничего, чтобы удержать. Самое воплощение Хаоса, и сама идея пугала её до глубины. А если Виверна резко завалится? Что тогда? Седло — это страховка, обещание, что небо не проглотит.
Когда оба дракона вышли на высоту, распрямили мощные крылья в ровном ритме, Алина впервые по-настоящему посмотрела вниз на своё королевство. Как же странно — видеть мир сверху, если всю жизнь позволяли смотреть только из окон, обрамлённых камнем. Она глубоко вдохнула; воздух был хрусткий, чистый.
— Вы почти счастливы, — заметил виверианский принц; его дракон подлетел ближе. Это была самка, меньше Алиного зверя, но гораздо опасней. В определённом свете её чешуя поблёскивала глубоким, диким зелёным — так непохожим на красно-золотую броню Алиного. У неё никогда не было своего дракона — это удел мужчин. Женщины летали лишь «для вида», на церемониях, под надзором. Ей дали покладистого зверя — «на один день взять и вернуть».
— «Почти»? — отозвалась она.
— Знаю, как исправить такую трагедию.
Прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, он резко заложил крыло и рухнул вниз.
Сердце Алины подпрыгнуло к горлу: она смотрела, как он летит, как земля несётся навстречу чёрным пятном гибели. Паника полоснула грудь, но инстинкт взял своё, и она нырнула следом.
Ветер ревел вокруг, заглушая всё. Мир летел навстречу, и город Искра рос с каждой секундой. Пальцы вцепились в поводья, как в последнюю связь с жизнью, живот скрутило.
И в тот миг, когда она уже решила, что виверианский принц спятил, и они врежутся в камень, — его дракон взмыл свечой, разрезав воздух невозможной грацией.
Алина едва успела повторить; её дракон рванул вверх за мгновение до того, как их бы проглотил город. Внизу расплескалась бухта — зеркальная, в серебре воды.
Замок, вырубленный из костей самой горы, нависал над водой; балконы висели над пропастью. Высоко, где земля вздымалась в пилообразные пики, дымились вулканы — их медленное дыхание тянулось к небу. Там, в летнем жаре, гнездились дикие драконы, охраняя яйца в самом сердце огня.
Два дракона скользили над водой, их тени плясали по волнам. Справа белый песок тянулся бесконечной лентой, слева шептало море.
— Никогда прежде не видел ничего подобного, — признался Кай, жадно пожирая взглядом величие замка. Это было чудо, вылепленное временем и трудом, его алые шпили тянулись к небу, словно когти древнего зверя. Вдали лениво курился дым вулканов — вечное тепло укутывало город.
— Он прекрасен, — тихо сказала Алина, и гордость теплом шевельнулась в голосе.
Сделав последний круг над морем, они повели драконов вниз и мягко сели на песок. Песок под тонкими туфельками был нежным, но стоило ступить — тело Алины напряглось. Сейчас придут стражи. Она уже слышала тяжесть их рук, тащащих её прочь, слышала шёпот родителей — позор, позор. Но сожалеть она не станет.
Ни сейчас. Никогда-либо.
— Почему вы так смотрите на меня? — спросила она, уловив его взгляд — самодовольная усмешка резала профиль.
— Тебе так страшно нарушать правила, принцесса?
— Правила не для нарушений. Так что да, мне страшно, — честно призналась она.
Ладонь Кая лениво скользила по чешуйчатой шее дракона, пальцы рисовали узоры по гребням, зверь лежал, ровно дыша. Но тёмные глаза принца смотрели на море, и в отражении луны в них плескалось нечто опасное, рассчитанное. Алина знала этот взгляд. Принц что-то замышлял. Безрассудное. И она — точно — не хотела в этом участвовать.
Кай без предупреждения начал раздеваться.
Алина резко отвернулась, лицо вспыхнуло жаром.
— Что вы делаете? — выдавила она.
— Идём купаться.
— Нет, не идём. Что скажет мой отец, если застанет нас в воде вместе?
— Надеюсь, спросит, тёплая ли вода, — хмыкнул он. — Ты со мной, принцесса? После полёта ты, должно быть, вспотела.
— Я не вспотела. Ночь прохладная. И так достаточно безрассудств: я сбежала с вами посреди пира, «украла» двух драконов и летала, когда нельзя.
— Ты их не украла, они твои. Ты — принцесса. Или нет? — лениво бросил он.
Алина рискнула коротким взглядом через плечо — совсем коротким — и ахнула, так резко дёрнув головой обратно, что закружилось. Как он может стоять так спокойно —в чем мать родила? А если кто увидит? Ему всё равно? Дикари! Про вивериан шептали, что они необузданы, но она до сих пор не верила.
Часть её хотела уйти, забыть. Но Святое Пламя, как же сладко нарушать правила, пусть даже на миг. А если она уже перешла черту… что стоит ещё один грех?
Пальцы сами потянулись к шнуровке — развязали её решительно. Шёлк стекал, как лунная вода, лужей у ног. Нижнее бельё она оставила — безумие, но не до конца. Отвернувшись от берега, она вошла в воду, вслед за принцем в тёмную глубь.
— Тебе не жарко в этих одеждах? — ленивый, бархатный голос Кая.
— Это просто нижняя сорочка.
— Голышом ночью — одно из лучших удовольствий, принцесса.
Тепло взвилось по позвоночнику Алины, как змея, и сжало горло.
— Рада, что вы так наслаждаетесь, виверианин. Я же нахожу дела важнее ночных купаний нагишом.
Кай внезапно и искренне рассмеялся — низко, густо.
— И чем же так занята принцесса?
— Не поверите, дел много — и не всё сможет сделать королева.
— Например?
Раздражение вспыхнуло. Она резко повернулась, вода кругами пошла от талии:
— Например… Пиры вроде сегодняшнего сами себя не устраивают. Нужно продумать тему, цвета, выбрать цветы, меню и… — Алина осеклась, заметив выражение на его лице. Щёки потемнели. — Вы издеваетесь?
— Нет. Как бы я посмел?
— Издеваетесь. Считаете моё занятие пустяком.
Плечи чуть опали. Пустяк ли? Вся её жизнь — тщательная опека красоты: платья, причёски, этикет. Больше ничего. Ни высшего смысла.
Но голос Кая неожиданно смягчился:
— Моя сестра обожает готовить праздники. — Пауза. — В том, чтобы любить дело и стараться в нём, нет ничего дурного.
Алина долго выдыхала, прежде чем слова сами сорвались, как исповедь:
— А я ненавижу. Всё это ненавижу. Часы за тканями и цветами… ради чего? Неужели жизнь — это только красивое платье и завистливые взгляды? В чём здесь смысл?
И тут же её обожгло понимание, сколько лишнего она ему открыла. Как глупо она, стоя в воде, почти нагой и беззащитной, признаётся принцу, которого едва знает, что ненавидит собственное существование. Что со мной не так? С приезда вивериан в ней будто что-то сдвинулось.
Голос разрезал ночь.
— Алина!
Имя рассекло тишину, как клинок.
Вода стала льдом, прибив её ступни ко дну. Медленно, с комком в животе, она обернулась к берегу.
На кромке стоял Хаган — лицо шторм, ярость и тревога на коротком поводке.
Тело Алины напряглось. Он один? Или за спиной — вся Красная Гвардия, готовая вытянуть её из воды с позором?
— Немедленно выйдите из воды!
Кай двинулся рядом, неторопливо, — присутствие крепкое, надёжное. Его голос — клинок в шёлке:
— Вы не обязаны исполнять его приказы, принцесса.
Подбородок Алины поднялся:
— Он не отдаёт мне приказы.
На лице Кая мелькнуло что-то неясное, но времени размышлять не было. Какой у неё выбор? Её застали — почти нагую — с вражеским принцем, которого семья вынуждена принять в доме. Живая скандальная хроника.
Она двинулась к берегу, тяжесть момента давила на плечи; Кай шёл следом, вальяжный, невозмутимый. И было почти смешно видеть, как лицо Хагана дёрнулось, когда он понял: виверианский принц — без тени смущения — совершенно нагой.
— Алина… — зубы Хагана скрипнули.
Голос Кая — бархат со сталью:
— Вам стоило бы обращаться к ней как подобает.
— Принцесса пропала, а найдена здесь, наедине с… — кулаки Хагана сжались.
— И всё же почему-то я не вижу никого, кто её ищет, — отрезал Кай и отвернулся, совершенно пренебрежительно, натягивая одежду. Застёгивая пояс, он бросил Алине знакомое подмигивание.
Она застыла. Эта непринуждённая, насмешливая искра подожгла в груди острый, сердитый жар. Ему всё шутка?
Взгляд дернулся к Хагану. Он следил за ней? Шпионил? Мысль жгла сильнее, чем стыд.
— Принц Кай Блэкберн — наш гость, Хаган, — холодно сказала она, выпрямившись. Наверняка выглядела нелепо — промокшее бельё липло к телу, из волос капала солёная вода, — но она не дрогнет. — Принц пожелал осмотреть замок и окрестности. Я, как принцесса, была обязана исполнить долг.
Не добавив ни слова, она развернулась и пошла прочь; песок под ногами осыпался, мешая царственной поступи. Но, сделав несколько шагов, она повернулась, а голос её прозвучал тихим приказом:
— Верните драконов в стойла, Хаган. Это приказ.
И, одарив Кая последним, долгим взглядом, она круто развернулась и исчезла в ночи.