Хэдриан хотел, чтобы я в первый раз полетала на его Виверне. Я тысячу раз объясняла ему, что мы, ведьмы, так не путешествуем. Он говорит, это «ради забавы». Я не боюсь — если сорвусь, воспользуюсь магией. Но эта огромная тварь иногда смотрит на меня так, словно всё понимает. Будто чувствует, как у меня чуть дрожат руки от одного её присутствия, и наслаждается тем, что внушает мне такое чувство. Никогда мне не понять вивериан и их любовь к этим мерзким существам.
Табита Вистерия
Остаток вечера Мэл провела в раздражении — тело натянуто струной, мысли клокочут от самодовольства Принца Огня. Его дьявольская усмешка преследовала её, немой насмешкой бесила сильнее, чем если бы он наговорил грубостей вслух. Он отказался отвечать на вопросы, играл её терпением, словно она игрушка для его развлечения. Мысль о том, чтобы приковывать себя к такому мужчине и всю жизнь терпеть его молчание, выворачивала ей нутро.
Но в конечном счёте это не имело значения.
Она выйдет за него.
А потом убьёт.
Кай выдернул её из мыслей с приглушённым стоном отвращения:
— Еда отвратительна, — сказал он и выплюнул нечто, похожее на тарт, хотя Мэл подозревала, что кислого в этом блюде никогда не было.
Она улыбнулась его скривившимся губам, но веселье быстро сошло на нет. Взгляды драконийцев давили, как удавка. Ни один придворный не осмелился подойти, и всё же каждый глаз был прикован к ним — настороженный, выжидающий, словно вивериане в любую секунду могли броситься, перегрызть им горло и пиршествовать их плотью.
Страх в этих глазах радовал Мэл. Она зло улыбнулась, чуть приоткрыла клыки — достаточно, чтобы публика отпрянула.
— Мне нужен воздух.
Она не стала ждать чьего-то позволения. Выскользнула из Большого зала по тёмному коридору, сапоги бесшумно шли по отполированному камню — к любому выходу из удушливого пиршества. В небольшом внутреннем саду воздух сразу полегчал — пахло розами и сухой землёй.
Лианы, как пальцы древних духов, карабкались по мраморным стенам; алые розы распускались дерзкой роскошью, осыпая лепестки на булыжник — будто приношение богам. Это было ничуть не похоже на её дикую родину, где корни ночных роз вились меж могил, а тёмные лепестки целовала тень. И всё же отрицать нельзя: здесь была своя странная красота.
— Я обожаю розы, а вы? — прозвучало за спиной.
Мэл развернулась, рука сама метнулась к клинку под юбкой, и застыла, увидев королеву Сиру.
Та стояла в арке, в лунном свете, вся — шёлк и хладная грация. Позади двое стражей, тихих, но опасных.
Королева провела пальцами по бархатным лепесткам, вдохнула аромат, закрыв глаза, будто вкусила запретное.
— Здесь мы растим только красные, — лениво проговорила она. — Но некоторые красим в золото. Пустое занятие, не находите? Бессмысленное, пожалуй, и всё же… в пустяках есть своя красота.
Взгляд Мэл скользнул по саду — золотых роз не было.
— Ах, — уловив её поиски, продолжила королева, — я не держу их здесь. Они особенные — для моих покоев. Их запах облегчает головные боли.
Что-то в интонации родило в Мэл беспокойство.
— Я не знала, что одни розы «особеннее» других, Ваше Величество, — ровно ответила Мэл. — Роза есть роза, не так ли?
Губы королевы тронула улыбка без тени веселья:
— Для слепых, да. Но у каждой розы есть назначение. Одни существуют, чтобы стоять в саду — на них любуются, но не трогают, их судьба укоренена. Другие — лучшие из лучших — срезают: ими украшают дома, столы, платья. Мы не так уж отличаемся от них, принцесса.
Пальцы Мэл сжали ткань юбки.
— В каком смысле?
— Кого-то выбирают для большего.
Слова прилипли к ней, как паутина, шепча о смысле, которого она ещё не понимала.
— Ваши глаза, — прищурилась королева, —… необычны.
Петля затянулась на шее Мэл. «Необычны». «Иные». «Проклятые».
Она боялась этих слов с самой минуты прибытия.
— Так мне говорили, Ваше Величество.
— И вам никто не объяснил почему? — лёгкие пальцы снова скользнули по лепесткам; те едва заметно дрогнули.
Спина Мэл выпрямилась:
— Нет, Ваше Величество. Никто не знает. Я просто родилась такой.
Пауза. Длинная, тяжёлая; только шелест листьев да далёкое гудение пира.
— Необычно также, — продолжила королева, — чтобы короли и королевы вашей земли имели четверых детей.
Мэл застыла.
— Не «необычно», — тихо поправила она. — Неслыханно.
Наконец королева повернулась; в глазах пылало нечто нечитаемое, от чего мертвый холод шепнул в костях Мэл.
— И объяснение этому есть?
Мэл колебалась. Слухов хватало: кто-то говорил — боги изменили порядок; кто-то — это предвестие беды. А кто-то… шептал о проклятии.
— Нет, Ваше Величество.
Королева ещё миг вглядывалась, затем легко выдохнула, будто разговор её утомил:
— Нам следует вернуться. Невежливо лишать двор нашего общества. И у меня, кажется, начинается мигрень.
Она повернулась; шёлк прошуршал. Взгляд Мэл упал на розу у ног королевы — сорванную и смятую в её ладони.
Сломанную. Скрученную.
Предупреждение.
Ей не нужны были боги, чтобы понять. В этот миг она осознала свою участь: она — тоже роза в саду королевы.
И однажды её срежут.
…
Алина всегда ненавидела эти пышные действа. Они ввергали королеву в многонедельную истерию: всё — из-за мелочей, которых никто и не заметит. Король, как обычно, топил вечер в вине и байках из молодости. А гости? Каждый из них проводил ночь, разглядывая её, сдирая глазами каждый её дюйм, словно она и была главным представлением.
Особенно юные леди: замирали в ожидании следующего праздника, чтобы увидеть, во что оденется Алина. Потому что ей полагалось каждый раз превосходить саму себя. Ни одной выбившейся золотой пряди, иначе за спиной поползут шепотки. Каждое украшение на шее и пальцах начищали днями, чтобы сияли, как солнце.
Сегодня всё было иначе.
Впервые никого не волновало её золотое платье — даже с вышитыми драконами, инкрустированными драгоценностями. Никто не шептал, как ослепительно она выглядит при свечах, как безупречно наряд подчёркивает лицо.
Каждый взгляд — каждый острый, роящийся глаз — был прикован к виверианской принцессе.
Кровь Алины закипала.
Она всегда ненавидела внимание, бесконечный прицел, давление безупречности. И всё же… кем она была без этого? Никем. Брату — корона, даже если он её не хочет. А ей? Никто никогда не спрашивал, чего хочет она. Будущее ей выбрали при рождении: богатый лорд, чужое имение, медленное растворение в забвении. Да, балы и пиры останутся. Но она навсегда останется лишь этим — принцессой.
И даже если Эш не оставит наследника, корона всё равно минует её — осядет на голове одного из её сыновей. Словно она всего лишь сосуд, а её собственная способность править недостойна обсуждения.
Алина нужна для одного — дефилировать в роскошных платьях, быть самой завидной красоткой страны. Что бы она ни надела — становилось модой; её прихоти диктовали, как одеваться дворянкам. Они мечтали быть на неё похожими. Завидовали. Но чему тут завидовать? Для королевства она делала ровно ничего, кроме моды. Женские причёски менялись в такт её настроению.
Она красива.
И при этом гораздо больше, чем просто красива.
Тень в коридоре перебила ход мыслей.
Виверианский принц. Кай.
Алина проводила его взглядом в дверной проём, в глубь замка.
Мгновение сомнений. Если уйдёт с пира, мать взбесится. Ну и что? Королевы не было видно, а король, окружённый дружками, в сотый раз пересказывал никому не интересную историю.
Алина шагнула вслед.
Она спустилась по узкой винтовой лестнице для слуг. Воздух холодел; чем ниже, тем сильнее в груди шевелилась тревога.
И вдруг дошло.
Они шли к драконьим пещерам под замком.
Алина застыла. Ей туда нельзя без сопровождения. Подходить к зверям позволено лишь драконьим смотрителям.
Но, несмотря на здравый голос в голове, она сделала ещё шаг.
— Не стоит так пугаться в собственном доме, принцесса, — прошептал в темноте голос.
Алина дёрнулась от близости звука, вгляделась в мрак — слишком темно, ничего не видно. Он проявился внезапно, привалившись к каменной стене; на стенном крюке вспыхнул фонарь.
— Вам нельзя здесь находиться, — отозвалась Алина, голос звякнул о влажный камень, а она выгнула спину, стараясь казаться выше, внушительнее.
Кай хохотнул, на драконийский слух это могло бы прозвучать тепло, но от него было другим: низким, угрожающим, как рык зверя перед броском.
— Нельзя? Или «не следует»? — лениво огляделся он. — Я не вижу таблички с запретом.
Алина скрестила руки, пальцы вжались в рукава:
— Здесь держат наших драконов. Если кто-то застанет вас в подземельях, решит, что вы хотите причинить им вред.
Кай склонил голову, прицениваясь:
— И с чего бы мне это делать, принцесса?
— Потому что вы… — слова едва не сорвались, но она прикусила язык. Потому что вы — виверианин. Невысказанное повисло между ними, полностью понятное. По усмешке на его губах стало ясно — он всё понял, даже если она проглотила обвинение.
— Слышал, — протянул он, лениво игриво, — что вы пытались загнать и наших Виверн сюда. Но они отказались, верно? Им не место в клетках, принцесса. Они улетели в свои гнёзда и ждут нашего зова. Жаль, кстати. Я мечтаю о полёте. Хотел посмотреть на дракона поближе.
— То есть вы намерены украсть одного из наших драконов? — прищурилась она.
Кай цокнул языком, покачал головой:
— Не украсть, принцесса. Одолжить.
— И с чего вы взяли, что способны оседлать нашего дракона? Мы с детства обучаемся этому, — парировала Алина, хотя предательская мысль уже шептала: «сможет».
Потому что Кай Блэкберн был самым страшным, кого она видела, — и что-то подсказывало: ни один зверь, даже самый непокорный, не осмелится ему перечить.
Он шагнул ближе; расстояние растаяло, и сама его близость стала жаром, который дрогнул в её коленях.
— Хочешь полетать со мной, принцесса? — голос грозный, такой, от которого мужчины падают на колени. И всё же — по непостижимым причинам — он не пугал её. Не до конца.
Алина сглотнула, выпрямила спину:
— Женщинам нельзя ездить на драконах, — уточнила. — Лишь королевские особы женского пола имеют право летать и то на церемониях, под строгим присмотром.
Кай хмыкнул, не убеждённый:
— Глупый обычай.
— Это не «обычай», это традиция.
— Традиции, — смаковал он слово, — для того и существуют, чтобы их нарушали.
Алина сделала шаг назад, ей нужно было пространство, дистанция от его взгляда, расплетающего её изнутри:
— Нет. Если традиции меняются, это уже не традиции.
Кай наклонил голову; в уголке губ заиграла раздражающе самодовольная усмешка:
— Забавно, правда? Люди меняются. Их мысли меняются. Но они отказываются менять обычаи, даже когда это им же пошло бы на пользу.
— Драконийским женщинам не положено летать.
Но даже пока слова слетали с губ, внутри они звенели… пусто.
Кай усмехнулся шире:
— Как скажешь, принцесса.
Он развернулся и зашагал в глубь, растворяясь во тьме.
Алина замешкалась лишь на миг и пошла следом; далёкие рыки пробрали мурашками. Пещеры под замком всегда её пугали: огромные, бесконечные, стены в древних рунах, запах драконьих шкур тяжело висел в воздухе.
Первый зверь вышел из мрака — молодой дракон; чешуя мерцала жёлтым, глаза, как расплавленный огонь. Огромное тело вышагало к кованым решёткам, отделявшим его от коридора; когти щёлкали по камню.
— Не подходите близко, — предупредила Алина, и в голосе звякнуло то, что она не хотела признавать. Она уже видела, как объясняет родителям: «Я пошла за виверианским принцем в логово драконов и смотрела, как его сожгли».
— Говорят, драконы и Виверны родственники, — задумчиво произнёс он, делая шаг.
Пылающий взгляд дракона упёрся в него. Алина затаила дыхание, когда Кай поднял руку и просунул её между прутьев.
Безумец.
Зверь глубоко вдохнул; воздух трепнул тёмные пряди Кая. Перед внутренним взором Алины дракон щёлкнул челюстями, сорвал плоть, залил пещеру виверианской кровью.
Но дракон не напал.
Он понюхал раз, фыркнул и, к её изумлению, опустил голову.
Алина остолбенела.
— Как ты…? — Дракон отступил, не решаясь повернуться к Каю спиной — жест уважения. Алина никогда не видела, чтобы дракон проявлял покорность кому-то вне королевской семьи. — Как ты это сделал?
Кай повернулся; усмешка была слишком довольной:
— Я хорошо лажу с… людьми.
— Это дракон.
— Я просто хорош во всём, принцесса, — его голос был хищным, горячим и многообещающим.
Он протянул ей руку точно так же, как минуту назад дракону.
Ждал.
Вызов.
— Итак, — сказал он, — полетаешь со мной сегодня?
Губы Алины изогнулись в улыбке.