Хэдриан был у меня первым во всём.
Я хочу, чтобы он стал и последним.
Табита Вистерия
Алина шла по мшистой земле, шаг за шагом углубляясь в лес, укрытый тенью. Тишина деревьев висела над ней, как бдительный страж; шорох листвы нашёптывал тайны, которых она не понимала. Вдали ухнула сова — предостережение, унесённое ветром.
С утра она видела укротителей драконов: они гнали чешуйчатых великанов через лес; крылья тянули по замковым стенам длинные тени и растворялись в кронах. Скоро существ запрут в подземных логовах под замком до того дня, когда Виверны вновь уйдут в свои небеса. Алина наблюдала из одиночества окна, легко касаясь стекла пальцами.
Теперь, одна среди стволов, она плотнее закуталась в золотой плащ. Ткань мерцала даже в приглушённом свете — царский маяк в месте, созданном для тени. Капюшон сшили со щелями для рогов, но сама сверкающая вещь убивала всякую надежду на скрытность. Она была искрой в темноте — невозможной для игнорирования.
— Золотой плащ делает тебя заметной, как язва на ладони, принцесса.
Алина резко обернулась на голос Кая; сердце подскочило, но она не видела его.
— Где ты? — спросила она, натянутая, как тетива. Лес тревожило, слишком много укрытий для врага, слишком много слепых углов.
— Найди меня.
— У меня нет времени на твои дурацкие игры, Кай Блэкберн. Ты должен учить меня драться, а не играть в прятки, будто нам по пять.
В ответ прокатился низкий, дразнящий смешок:
— Тише, принцесса. Не то настроение у моей ученицы, — в голосе цокнуло шутливое неодобрение. — Это важный урок. Порой сильнейшим приходится учиться прятаться. А в другие разы находить.
Алина резко выдохнула; холодный воздух заколол горло. Хотелось стали в ладони, ощутимого веса клинка, а не этой загадочной гимнастики. Она сдалась: спустила плащ с плеч и бросила на корни рядом.
— Как мне тебя найти?
— Слушай.
И Алина слушала.
Слушала мир иначе, чем прежде.
Скрытую спешку невидимых существ в подлеске; шорох кроликов в их бесконечном поиске корма. Слушала, как ветер прошивает листья, рисуя в воздухе невидимые узоры. Слушала деревья с их многовековой хрипотой — ветви скрипели, будто в тихом разговоре. Ровный пульс крыльев в небе.
И тогда, под всем этим, она услышала.
Шаги. Мягкие. Осторожные. Но есть.
Она развернулась как раз в тот миг, когда Кай вышел из-за спины; ухмылка острая. Он подхватил её, не дав споткнуться о корни.
— Отличная ученица, принцесса.
— Спасибо.
Гордость вспыхнула на миг.
— Хотя, — добавил он со смехом, — в основном потому, что у тебя лучший учитель.
Алина закатила глаза:
— Ты не умеешь делать комплименты, не испортив их, верно?
Кай лишь повёл плечом, в чёрных глазах сверкнула упрямая веселость. Он развязал чёрный мешок и показал ряд оружия, блестящего, как вода. Алина потянулась, он хлопнул по её пальцам.
— Терпение, принцесса.
Проворчав себе под нос, она расправила плащ на земле и села на него, платье пачкать не хотелось.
Кай присел, выкладывая железо, как сказочник выкладывает главы: сила, слабость, вес стали, назначение формы. Он говорил о смертоносности легко, как знающий вино говорит о сортах.
И, наконец, достал клинок для неё.
Длинный и тонкий, обманывающе лёгкий; грань сверкала иглой.
— Этоn будет твоим, — сказал Кай, передавая саблю на вид тонкую, как трость. — Без кромки, значит, с очень острым остриём. Держится двумя руками.
Алина глянула — и разочарование скользнуло к желудку.
— Но это не для боя.
— Все мечи для боя, принцесса.
— Но он… — она запнулась, не желая звучать неблагодарно, но ощущая контраст с суровой сталью, что носили вивериане. — Он как зубочистка.
Смех Кая мягко прошумел в ветвях.
— Он лёгкий и, главное, пробивает любую броню. — Он встал у неё за спиной, тенью лёг по лопаткам; руки повели её пальцы по рукояти. — Ты удивишься, но порой важнее быть тихой, чем славной. Никто не вспомнит ни тебя, ни твой меч, если ты мертва.
Алина попыталась не замечать тепло его груди у своей спины; твёрдую ладонь на своих пальцах. Не думать о дыхании у шеи, о том, как по рукам пробегают дрожки.
Будто вспомнив и сам, Кай кашлянул и отступил.
Они продолжили.
Он поправлял стойку: шире стопы, колени смягчить. Его руки скользили по талии, ставя баланс; каждое касание жгло, оставляло след, который она изо всех сил старалась игнорировать.
Но было трудно, когда каждый кусочек кожи заставлял сбиться дыхание; когда мозг предавал, рисуя, как она вжимается в ствол, как его губы на её губах, как пальцы уходят дальше, чем позволяет «тренировка».
— Принцесса, ты слушаешь?
— Что? — щёки горели.
— Приподними руку.
— Больно держать, — огрызнулась она и опустила руку.
Кай хмыкнул:
— Бой — цена телом, принцесса. Прогулки по садам не сделают тебя готовой.
Она поджала губы. Верно — мышцы ныли даже от простых поз. В отличие от вивериан, её почти не сажали на спину зверя вести сквозь бурю и огонь. Её «нагрузка» — изящные шаги под материнским присмотром.
— И ещё, одежду сменить бы, — заметил Кай. — Тренироваться в тесном лифе и длинных юбках — плохая идея.
— У меня нет другой одежды, — ответила Алина. — У меня нет отдельного гардероба с рубашками и брюками. Я никогда не носила ничего, кроме длинных платьев и корсетов.
— Тогда одолжу свою. — Он пожал плечами так, будто это не было неприличным. — Принесу завтра лишнюю рубашку.
— Я не могу носить твоё.
— Почему?
— Потому… — она судорожно искала хоть что-то, — оно будет слишком велико.
Его улыбка потемнела, стала глубже:
— Или ты боишься, что, надев мои вещи, почувствуешь меня на своей коже, принцесса? Было бы заманчиво, да?
— Не думаю, — ответила она слишком резко, — учитывая, что сама мысль поцеловать меня тебе отвратительна. Не вижу, как меня может соблазнить мужчина, которому я неприятна.
Его челюсть опустилась.
Храмовые колокола ударили вдали — звон стёк по земле, как веление небес. Алина обернулась; сердце толкнулось в рёбра. Полдень.
Её брат должен был стоять перед двором — перед собратьями из всех королевств — и приносить извинения за удар по фениксианскому принцу. Алина стиснула зубы.
Времени нет. Эшу она нужна.
— Алина, я…
— Я должна идти, — она сунула клинок Каю и схватила золотой плащ. — Речь начнётся вовремя, я обязана успеть до неё.
— Твой брат справится и без тебя, принцесса.
Алина застёгивала застёжки, злой рывок пальцев:
— Мой брат… — она запнулась, крепче сжав ткань. Нельзя предавать секрет Эша. — Ему я нужна.
Кай усмехнулся.
— Что? — прошипела она.
— Ничего, — он пожал плечами. — Беги — держать его за ручку.
— Как ты смеешь. Ты ничего не понимаешь!
— Я ничего не понимаю? — в глазах вспыхнул гнев. — Потому что всё, что я вижу — ты всегда бежишь к брату. По первому зову. Днём и ночью. И у меня один вопрос: а кто заботится о тебе?
Алина сбилась. Ей такого не задавали. Губы раскрылись, но слов не было. Пока…
— Он мой брат. Так поступают братья и сёстры. Если вы, вивериане, не способны понять, мне вас жаль!
Кай выдохнул; гнев разошёлся в нечто более тяжёлое, печальное:
— Я не говорил, что ты не должна помогать брату, принцесса. Но если другие обрезают тебе крылья и не дают летать, стоит задуматься, — он кивнул на мешок с железом: — Зачем ты просила учить тебя меня? Твой брат воин не хуже меня. Могла попросить его.
— Потому что он… — Алина уставилась на оружие. Правда комом в горле. — Он станет Королём Огня. У него — обязанности.
Кай рассмеялся:
— Уверен. Хотя чаще я вижу, как он прячется или тренируется со своими.
— Хорошо. Чего ты хочешь услышать? — Она развела руками, устало. — Да, я жизнь положила на брата. Отодвигала своё ради него. Но я — никто. Я просто драконийская принцесса; звучит важно почти везде, но у нас это значит — продадут замуж за высшую ставку. Что и случилось. А брат — в том же. Он не хотел быть королём, но будет. Нас обоих поставили на пути, которых мы не выбирали. Такова жизнь.
— И вам, с вашими виверианскими «делай что хочешь», легко смеяться и отмахиваться. Может, в вашей земле так можно; у нас — нет. У нас корона — прежде всего, — голос упал до шёпота, оголился болью: — И при всех твоих упрёках напомню, когда праздники закончатся и меня увезут в новый дом, ты поедешь к себе исполнять долг второго сына.
Она видела, как у него свело челюсть, как задеревенели плечи. Будто она ударила.
Ей было всё равно.
Кай не имел права судить, будучи таким же пленником своей судьбы.
— Не смотри так, вивериан, — сказала она, но дыхание сбилось, когда он шагнул. И ещё шаг. Пульс сорвался в бег. Она отступали, пока кора не уткнулась в позвоночник.
Он наклонился; его дыхание упёрлось ей в губы.
— Ты ошиблась в одном, принцесса, — прохрипел он, как гром до грозы. — Ты не «никто». Ты — чёртово солнце, Алина Ахерон.
И он поцеловал её.
Не осторожно, не украдкой — не так, как прежде. Без узды. Без границ.
Губы Кая накрыли её — голодные, пылающие, отчаянные. Язык скользнул между её губ, и из её горла сорвался всхлип. Его руки вплелись в её волосы — жадно, властно, прижимая к стволу, словно он больше не отпустит.
Алина горела под ним.
Её пальцы сжали чёрную рубашку, притянули его ближе, ещё, пока тела не слились, пока жар между ними не стал нестерпим.
Его ладони спустились вниз, схватили её за бёдра, подняли, будто она ничего не весила. Алина застонала, обвивая его ногами за талию; юбки стекали по ним золотым пламенем.
И… треск.
Она моргнула, ошеломлённая, и увидела, как Кай, не терпя, рвёт корсаж.
— Слишком много ткани, — проворчал он и сорвал остатки.
Алина вспыхнула до самых корней волос, но он уже опустил взгляд, чёрные глаза пожирали её оголённую кожу.
— Так лучше, принцесса, — промурлыкал он.
Медленно, мучительно он снял последний шёлковый слой, обнажив её перед утренним воздухом.
Губы его опустились; язык прошёл по коже, дразня, обожествляя. Голова Алины откинулась к дереву, стон сорвался сам. Пальцы впились в его волосы, удерживая, молча прося: ещё.
— Чего ты хочешь, принцесса? — спросил он у её кожи, тихо, порочно, дыхание жгло каждую точку прикосновения.
Алина дрожала, не в силах ответить.
Они оба знали: это всё, что у них будет. Один вырванный миг, украденный у мира, который никогда не позволит им быть вместе.
Но этот миг был её.
Она наклонилась, коснулась его уха губами и едва слышно прошептала:
— Заставь меня гореть, Кай.
И он заставил. Алина горела, как солнце — под его руками, под тяжестью его тела, под мрачным голодом его взгляда, когда он смотрел, как она растворяется в стоне за стоном, и его имя было молитвой на её губах.