Иногда любить другого так больно, что не можешь дышать. Достаточно смотреть на него, знать, что он — твой, а ты — его, и это — прекраснейшее чувство на свете. Но когда не знаешь, что чувствует он, — это душит. Хочется лишь признаться, почувствовать его кожу своей кожей, и всё же страх отказа — как клинок, входящий в сердце. Любовь — пытка.
Но кем бы мы были без неё?
Табита Вистерия
Тронный зал мерцал золотом свечей, воздух тяжело висел от невысказанного, пока знать и послы собирались в ожидающей тишине. Утром Эш провёл на плацу: сталь о сталь, тело — до изнеможения, в тщетной надежде, что пот и мышцы заглушат бурю в голове. Не вышло.
Он просил позвать Алину — в голосе звучало отчаяние, — но слуги лишь качали головами. Никто её не видел. Вместо этого ему сунули сложенный пергамент — её почерк, ровный и красивый, те слова, которых он сам не мог сложить. Она сидела допоздна при свечах, сочиняя речь, которую его язык не подчинялся произнести.
Завтра он выедет к границам. Шёпоты о ведьмах множились, ползли по королевству, как нарождающаяся буря. Эш хотел увидеть сам, правда ли предупреждения.
Он резко выдохнул, повернулся к зеркалу. Парадный наряд — золото с алым — душил, мишурная тюрьма из жабо и стоячих воротников. Он жаждал веса доспеха, холодка стали на коже. Как Алина переносит эти нелепые регалии каждый день?
— Перестань дёргаться, — голос Хагана звякнул лёгким раздражением. Он прислонился к косяку, скрестил руки. Взгляд обежал пустую комнату и вернулся к Эшу, губы стянуло недовольной складкой: — Жена не пойдёт с тобой вниз?
Эш не ответил, хотя вопрос тяжело сел в грудь.
Он позаботился уйти до пробуждения Мэл. Ускользнул, когда небо ещё дышало оранжевым и серебром, до того, как двор проснулся, прежде чем успел бы увидеть её за утренним столом — в ночной рубашке, с волосами, рассыпавшимися по плечам, — сонную, живую. Он бежал, пока она не спросила бы мягко, своим любопытством, и пока не предался бы тянущей боли в груди — поднять её на руки и унести обратно в постель.
— Пора, — сказал Хаган, не предлагая, приказывая.
Эш заставил ноги идти. Сапоги мерно стучали по камню, пока он спускался в зал.
Стоило ему войти, все взгляды поднялись. Воздух сгустился, предвкушение закрутилось в зале, как поднимающийся дым. Инстинктивно Эш расправил плечи, выпрямил спину — рефлекс солдата, броня воина. Он не дрогнет. Не здесь. Не при них.
Пробираясь сквозь разъезжающуюся толпу, он нашёл взглядом Мэл. Она стояла в стороне; её фиолетовые глаза были обращены только к нему. Глоток застрял в сухом горле.
Он занял место в центре помоста, повернулся к морю лиц. На краю зрения мелькнуло движение — Захиан Нур, ухмыляющийся, словно ему обещали представление. Челюсть Эша сжалась; он удержал себя от того, чтобы второй раз сломать фениксианцу нос. Но Захиан — ничто, пустяк против главного отсутствия, что выгрызало его изнутри.
Где Алина?
Зал стих.
Капля пота медленно скатилась по виску; Эш стёр её. Лица перед ним расплывались. Пальцы, сцепленные за спиной, впились ногтями в ладонь. Слова… где слова?
Голова каменела.
Пергамент жёг через ткань у груди, но первая строка не вспоминалась. Текст, который Алина написала для него, спасательный канат, — пропал, утёк песком.
Во рту пересохло. Грудь стянуло.
И страх взял горло.
А если засмеют? Если увидят?
Руки дрожали. Он сильнее сцепил их за спиной, приказывая телу замолкнуть. Почему он не может? Почему своё же тело предаёт его так, как не предал ни один враг?
Сердце колотилось.
Дыши. Просто дыши.
Он раскрыл рот и попытался вытолкнуть звук. Он будет посмешищем, если не прочитает простой речи. Недостоин.
— С-сегодня… я пр-р… пришёл к в-вам… — Стоило первому запинку рассечь воздух — он понял. Понял.
По толпе пробежала рябь. Сдвиг. Шорох. Услышали. Замечали.
Его провал стоял перед всеми.
Что подумают воины? Пойдут ли за ним? Доверят ли вести их? Нужен ли народу король, который не может говорить?
Горло захлопнулось, мышцы застопорились. Ни вдохнуть, ни двинуться, ни…
Чья-то рука легла в его ладонь.
Твёрдая. Непоколебимая.
Эш обернулся, сбив дыхание: рядом стояла Мэл.
Она сжала его дрожащие пальцы — заземлила. Тихое обещание. Немой щит. Канат.
— Мы собрались, чтобы просить прощения, — сказала Мэл, и её голос пошёл, как шёлк, без запинок. — Мой муж — Принц Огня, и нрав у него, как вы знаете, иной раз закручивается пламенной вьюгой. Но ему искренне жаль содеянное, — она повернулась к Захиану и улыбнулась — ни тёпло, ни холодно, выверенно. — Он приветствует принца Захиана Нура и поздравляет пару.
Аплодисменты взорвались и покатились волной.
Захиан поднялся на помост и протянул руку. На губах — насмешка.
— Всё прощено, брат.
От того «брат» Эшу захотелось что-нибудь сломать. Но тело стояло неподвижно — статуя, холодная и упрямая.
Мэл, почувствовав его оцепенение, взяла его под руку и увела от Захиана и толпы.
— Моему мужу нужен отдых. — Ложь была очевидной, но никто не возразил. Кивали, шептались, готовые разносить его за спиной.
Эшу было всё равно.
Потому что, пока Мэл вела его из зала, её рука держала его.
Она довела его до их покоев, закрыла дверь мягко, окончательно. На миг так и осталась у дерева, спиной к нему, обняв себя, будто разыскивая невидимое тепло. Эш не повернулся. Он не вынес бы взгляда фиолетовых глаз, видевших его провал. Он видел их в воображении — острые от осуждения, губы — искривлённые от смешка. Может, она рассмеётся. Может, возненавидит — за то, что связали её с принцем, который дрожит перед толпой; с мужчиной, недостойным короны.
Он вышел на балкон, вцепился в каменные перила, втягивая солёный ветер, глубоко, рвано. Море уходило в беспокойную даль под жгучим полуденным светом. Он закрыл глаза, пытаясь остудить шторм в груди. Но услышал её шаги, лёгкие, неторопливые. Она остановилась рядом.
Мэл опёрлась о балюстраду; волосы рассыпались, как чернила, закрыли пол-лица. Она была как сама ночь — соткана из тени и шёпотов, неподвластная страху.
— Отец держал меня в каменных стенах почти всю жизнь, — сказала Мэл тихо, ровно. — Я была счастлива, но моё счастье имело границы — высокие ворота, за которыми скрывали меня от глаз. Слишком многие хотели посмотреть на принцессу с ведьминскими глазами. Одни падали на колени в дрожащем благоговении, шептали молитвы ужаса, уверяя, что я — бог, посланный карать. Другие плевали при одном упоминании, и ветер уносил их проклятия.
— Так они спрятали меня — будто это меняет, кто я. Но тайны умеют просачиваться в щели, и мир всё равно знал. Шептал о девочке с проклятыми глазами, о знаменье, рождённом в Доме Теней.
Она выдохнула, собравшись:
— Частица меня боялась выйти за те стены — боялась взглядов, суда, который придёт не за поступки и не за слова, а за один факт моих глаз. Я говорила себе: не важно. Что мне безразличны шёпоты и косые взгляды. Но глубоко внутри сидела мысль — меня отвергнут, увидят во мне недостойное, нечистое — за то, что я не могу изменить… — Голос на вдохе дрогнул едва слышно, но она выпрямилась.
— Но я научилась: страх — всего лишь призрак ума. И поняла, что я сильнее их мелкой злобы. Сильнее их шепота, их настороженных глаз. Да, они смотрели, шушукались, но их страх не мой груз. Это то, что я в силах вынести.
Тело Эша, скованное стыдом, понемногу расслаблялось, пока её голос ложился бальзамом на рвущиеся нервы. Он чуть повернулся, глядя на принцессу, устремившую взгляд за горизонт, словно миру не дотянуться до неё. Она говорила так, будто уже победила те страхи, что держали его.
— Ты, обнаружишь, Принц Огня, что то, чего ты боишься, не так страшно, как придумалось, — сказала она и повернулась, встретив его взгляд. — А может, и так. Но ты сильнее.
Эш сглотнул, проталкивая слова сквозь узел в горле:
— К-король… — голос споткнулся, но он продавил, сжав челюсть. — К-король не д-должен б-боя… бояться г-говорить. К-король не д-должен з-заикаться. Король д-должен быть сильным.
Мэл наклонила голову, прицениваясь к словам:
— Король может быть тем, кем сам решит. В этом и есть король. А сила, Принц Огня, бывает разной.
Она отошла, распахнула створки и поманила проходящую служанку. Велела принести еду — поесть в покоях. Потом села за столик у балкона; ветер перебирал её непокорные кудри. Она выглядела незакованной. Неприручённой. Женщиной, которую мир не сломал, хоть и пытался.
Стукнули в дверь, и внутрь потянулась цепочка слуг с золотыми блюдами. Эш смотрел, не раскрываясь, как Мэл берёт жареную куриную ножку с грацией воина, вынимающего клинок. Она откусила без церемоний — плевать на этикеты королев и принцесс.
Взгляд Эша упал на её тарелку — подзапечённое мясо, густые тёмные соки. Гниль. Та пища, которую любят виверианцы.
Мэл поймала его взгляд и усмехнулась:
— Каждому — своё, — сказала, прожёвывая. — Полагаю, у драконийцев свои… омерзительные деликатесы. Нас с детства пугали рассказами, будто вы едите младенцев.
У Эша скрутило живот.
— Это омерзительно.
Мэл пожала плечами и оторвала ещё кусок мяса.
Они ели молча, пока она — слишком небрежным, чтобы быть случайным, тоном — не спросила:
— Почему тебя зовут жестоким принцем?
Пальцы Эша сжали вилку.
— К-кто так меня зовёт?
Губы Мэл тронула улыбка, но она не ответила. Он вздохнул и опустил взгляд на тарелку:
— Мир в-видит то, что х-хочет в-видеть. Видит т-тихого принца, который в-время проводит один или с в-воинами, и р-решает, что он з-замышляет худое. Вот и н-называет его ж-жестоким.
Он никогда ещё не говорил при ней так много. Но Мэл не дёрнулась от его заикания. Не отвела глаз, не занервничала. Просто слушала. И впервые Эш подумал, что, возможно, вес его слов важнее, чем то, как они спотыкаются на языке.
— Видят девочку с дикими волосами и босыми ногами и решают, что она дикарка, — ответила Мэл, откинувшись на спинку стула.
Эш поднял взгляд; в груди шевельнулось нечто неразличимое.
— П-охоже, мы все н-не лучше друг друга. В-видим то, что х-хотим в-видеть.
Она наклонила голову, изучая его через стол:
— А что видишь ты, муж?
Грудь ему сжало.
Пауза.
А потом — голос твёрже, чем он рассчитывал:
— Тебя.
***
Алина опоздала к речи брата. Она неслась по извилистым коридорам; юбки путались в ногах, дыхание жгло лёгкие, и всё же, когда она влетела в Тронный зал, там уже было пусто. По замку тянулось эхо разговоров — призраки прошедшего; шёпоты о случившемся достигли её, прежде чем она успела спросить.
Брат стоял перед всеми, пытался протолкнуть слова и не смог. Он споткнулся, он мучился, и её рядом не было.
Она была в лесу. С Каем.
Тошнотворная волна перевернула внутри. Алина вывалилась в сад, ухватилась за ближайший куст и её вырвало.
Что со мной не так?
Её собирались обвенчать с принцем Захианом, долг был на первом месте, а она позволила другому мужчине коснуться себя. И хотела этого. Законы её королевства запрещали ей держать меч, а она ускользала в лес и тренировалась тайком. Брат нуждался в ней, а она бросила его ради вкуса украденного виверианского огня.
Если королева узнает, бросит её в темницу.
Холодный, насмешливый голос донёсся сквозь солнечную тишину:
— Похоже, жена твоего брата не так уж и зла, как некоторые думают.
Алина резко обернулась, вытирая рот. К ней шла принцесса Флора Хоуторн; изумрудное платье мерцало в солнечных бликах.
— Она метнулась и произнесла речь за него, — продолжила Флора, чуть склоняя голову с одобрением.
— Мой брат иногда… пугается, — пробормотала Алина.
— О, не тревожься, принцесса. — Флора отмахнулась, и её тёмная кожа светилась под полуденным солнцем. — В моём королевстве не судят. Бабочка остаётся прекрасной, даже если у неё помятое крыло. Красоту нельзя мерить лицом, согласна?
— Это легко говорить, когда тот, кто говорит, сам признан красивым.
Флора рассмеялась, мягко, певуче, и, взяв Алину под руку, повела её неторопливым шагом по саду:
— Пройдёмся. Не думай о брате. Он в хороших руках.
— Ему могу понадобиться я, — Алина замялась, косясь на замок.
Выражение Флоры смягчилось:
— Уверена, так и есть. Но его жена вступилась и теперь с ним. Я бы оставила их. — Она кивнула на цветущие аллеи: — Было бы глупо не воспользоваться днём. Он изумителен.
Алина сглотнула и кивнула, прикусывая губу.
— Ты рада своей помолвке с принцем Захианом?
Взгляд Алины скользнул к Захиану у фонтана, он говорил с пустынной принцессой с лёгкостью человека, привычного к обожанию. Горло сжалось.
— Разумеется. Для меня большая честь.
Флора наклонилась ближе; её дыхание коснулось уха Алины:
— Тебе стоит потренироваться, принцесса. Неубедительно.
Кровь Алины похолодела. Она всмотрелась в фэйскую принцессу, ища злость, насмешку, любой знак намерений.
Флора лишь улыбнулась:
— Не волнуйся. Никому не скажу. Думаю, почти все понимают, что ты не горишь желанием выйти за принца. Клятвенные браки вернулись — скоро нас всех начнут выдавать в другие королевства, как и прежде.
— Тебе повезло. Ты станешь королевой. Никто не увезёт тебя из твоей земли.
Улыбка Флоры истончилась, стала неясной. Прежде чем Алина успела извиниться, прежде чем вернуть резкость своих слов, взгляд Флоры ушёл за её плечо.
По саду быстрым шагом шёл Кай Блэкберн. Губы Флоры дёрнулись, будто она распутала то, что Алина так старалась спрятать.
— Тогда оставлю вас, — она высвободила руку и отошла, и уже исчезая, прошептала: — Не позволяй им подрезать тебе крылья.
Алина едва успела осмыслить, как Кай уже был рядом — шаги быстрые, целеустремлённые, неостановимые. Сердце забилось в груди в кулак. Нет. Только не сейчас.
Она резко развернулась и пошла в другую сторону.
— Принцесса.
Она проигнорировала и, заставив лицо улыбаться для оборачивающихся дам, продолжила идти.
Но Кай был быстрее. Его пальцы сомкнулись на её предплечье, развернули её к нему — так резко, что по спине вспыхнул жар.
— Что ты, делаешь? — прошипела она, низко, дрожа.
— Я что делаю? — его дыхание обожгло ей ухо. — Это ты убежала так, будто за тобой семеро демонов из подземья.
— Я спешила.
— Ты бежала от меня.
Алина выдернула руку:
— Нет.
— Тогда почему…
— Потому что это была ошибка, — сказала она тихо, но остро, и слова рассекли воздух между ними, как клинок. — Мне надлежит выйти замуж. Покинуть дом и поехать в иной. Это был единственный раз, я почувствовала, что задохнулась в своей жизни, и захотела поцеловать тебя. Но это всё. Теперь мы продолжим, будто ничего не было.
— Я не хочу делать вид, будто ничего не было.
Алина метнула взгляд на любопытные глаза вокруг, схватила его за запястье и втянула в ближайшую галерею — в тихий коридор, где воздух густ от тени.
— Придётся. Через несколько недель ты вернёшься домой.
— Тогда поезжай со мной.
Дыхание Алины остановилось. Она подняла глаза, в голове загремела невозможность этих слов. Она искала на его лице шутку, хоть что-то, что докажет: он не всерьёз.
Но там была лишь искренность. И, куда опаснее, — надежда.
Губы её приоткрылись, но слов не было. Сможет ли? Отказаться от всего — долга, имени, короны — и уйти за этим мужчиной в неизвестность?
Кай поднял руку; убрал выбившуюся золотую прядь, заправил её за ухо. Его губы едва коснулись её — и глубоко, внизу, пополз огонь. Ей хотелось снова почувствовать его вкус, сгореть в нём. Прямо здесь, в этом коридоре, в этом проклятом замке, — быть его.
Но она положила дрожащие ладони на его грудь и оттолкнула.
— Я не могу, Кай. — Его брови сдвинулись, губы раскрылись, но она поспешила дальше: — Если я так сделаю, что изменится? Я всё равно буду принцессой, отправленной в чужую землю, без цели.
Дыхание Кая споткнулось:
— Не будешь. Ты выберешь. — Тёмные глаза искали её — отчаянно, умоляюще. — Ты выберешь меня.
У Алины заныло в груди. Она никогда не слышала его таким — оголённым, хрупким.
Она подняла ладонь, коснулась его щеки, дала пальцам запомнить его черты.
— Но на этот раз, — прошептала, голос сломался, — я хочу выбрать себя.