Совет всегда следил за тем, чтобы мы держали истинную силу в секрете. Остальные королевства не знают, на что мы способны. Да, они видели, как мы творим магию, но только в той мере, какую Совет считает допустимой. С ранних лет нас учат сдерживать силу в присутствии чужих. Никогда нельзя показывать незнакомцам, на что ведьмы и колдуны по-настоящему способны. Мне это всегда казалось странным. Зачем скрывать? Зачем позволять миру видеть лишь крошечные осколки нашего дара — крошки, рассыпанные на дорожке для чужого любопытства.
Наверное, Совет думает, что это убережёт нас, если однажды кто-то восстанет против нас. Но мне всё чаще кажется, чего именно боится Совет? Что они делают такого, из-за чего ждут предательства? Ведь именно мы должны удерживать восемь королевств от распада. Но с каждым днём я всё сильнее боюсь, что именно мы — причина их трещины.
Табита Вистерия
Мэл провела остаток дня взаперти в своих покоях — вместе с Принцем Огня.
Всё остальное: неотданные долги разговоров с Верой, непрочитанные страницы украденного тома, проклятый кинжал, ускользающий из рук — отодвинулось в тень. Ведьма никуда не убежит. Клинок, скрытый в недрах истории, ещё подождёт.
Но время уходило.
Оно просыпалось сквозь пальцы, как песок из разбитых часов.
И всё же на несколько украденных часов Мэл позволила себе забыть. Забыть о проклятиях и долге, о войне и крови — и просто быть рядом с ним.
Они ели вместе, бок о бок, говорили о книгах и странных различиях между их мирами.
Она рассказала о дереве, под которым выбрала молиться, — единственном месте в этом королевстве, где чувствовала себя хоть немного связанной с чем-то большим.
А Эш слушал. Тихо, сосредоточенно, с той внимательностью, что режет воздух.
Он пообещал найти ей место, где она сможет молиться по-настоящему.
И она поверила.
Он говорил больше, чем когда-либо прежде. Уже не тот молчаливый принц, что отвечал полусловом. В его голосе появилась теплая глубина, и Мэл не могла отвести взгляд. Он даже смеялся.
Рассказывал истории детства — о проделках с Хаганом, о хмурой Алине, забытой в коридорах дворца, о матери, отчитывающей сестру за то, что она снова взобралась на стену или схватила меч, которого касаться ей не позволялось.
— Я должен был учить её в с-секрете, — пробормотал он. — Но мы в-вы-росли, и она к-казалась д-довольной, с-частливой.
— Ты хоть раз спрашивал её об этом?
Пауза. В золотых глазах мелькнуло что-то, чего Мэл не смогла прочитать.
— Не д-достаточно.
За окном небо выцвело до кроваво-красного, последние отблески дня истекали в сумрак.
Мэл вышла на балкон, привлечённая далёкими криками Виверн. Где-то там, над горами, звали её звери.
— Завтра я и-иду в п-патруль, — сказал Эш, становясь рядом. — К г-границе.
— Я еду с тобой. — Он открыл рот, но прежде, чем слово сорвалось с губ, она приложила палец к его губам. — Даже не думай сказать, что не могу, Эш Ахерон. Я не драконийка. Я принцесса виверианцев, и у нас женщины не сидят, наблюдая, как мужчины делают то, что можем сделать и мы. Мы — равные. Мне не нужна защита. Чем быстрее ты это примешь, Принц Огня, тем быстрее мы поймём друг друга.
Улыбка, которой он ответил, была опасна. Ослепительная, как вспышка солнца сквозь сталь. Мэл будто ощутила, как внутри что-то сжалось, повернулось на острие. Незнакомое. Опасное.
Солнце — вот кем он был.
А её прислали, чтобы погасить его.
Он осторожно обхватил её пальцы, отводя руку от своих губ.
— Я как раз х-хотел с-сказать, п-принцесса, — его глаза засветились, — не х-очешь ли п-полетать на д-драконе, к-когда п-пойдёшь в п-патруль с-со мной?
О.
Мэл моргнула, дерзость её распалась на мягкость. Она кивнула, в глазах блеснул живой интерес.
Виверн она знала с детства — дикие, необузданные, с крыльями как клинки.
Драконы иные: меньше, четырёхлапые, созданные для точности, не для хаоса.
Она задумалась, как это будет — лететь на одном из них.
Последний свет ушёл за горизонт, ночь обвила их плечи.
Эш вернулся к столу, небрежно потянулся за гроздью винограда, не замечая, как её взгляд скользит по нему.
Боги, какой он был красивый.
Раньше она не позволяла себе видеть это. А теперь — невозможно не видеть.
Его кожа, словно золото под огнём свечей, будто сам Бог Солнца выточил его из пламени и спустил на землю.
Движения лёгкие, сильные, выверенные. Вены под кожей, усталость, свет, и ни капли чудовища.
Она пришла, чтобы убить чудовище.
А нашла мужчину.
Смеющегося. Несущего бремя, что не под силу ни одному смертному.
Как, во имя богов, она должна вонзить кинжал в это сердце?
Мэл последовала за ним в кабинет. Он опустился в кресло, развязывая ремни сапог. Треск огня, шелест ткани — тишина была натянута, словно перед бурей.
Он поднял взгляд, вопрос в золотых глазах.
— Не уходи, — прошептала она.
Брови Эша дрогнули.
— Я н-никуда не и-иду.
Мэл шагнула ближе, остановилась прямо перед ним.
Она никогда не касалась его волос, хотя часто задумывалась, мягкие ли они — как золото, растопленное в лучах солнца.
Осторожно провела пальцами, задевая основание рогов.
Эш застыл.
Мгновение. Другое.
Потом его взгляд потемнел, вглядываясь в её лицо.
— Не прячься от меня.
Глоток. И — тихо, будто клятва, высеченная в вечности:
— Обещаю.
Мэл сглотнула, сомкнула губы, потом протянула ему руку. Без слов. Привычный ритуал.
— Ты опять спишь здесь, в кабинете? — спросила она всё тем же голосом, что каждую ночь.
Проверка. Надежда. Тихая просьба.
Она ждала отказа. Ждала, что тишина вновь расколет между ними ледяную трещину.
Но что-то изменилось.
И оба это знали.
Шершавые пальцы Эша скользнули в её ладонь — тепло, шероховатость, сила. Контраст, от которого она не хотела отказываться.
Мэл повела его в спальню. Каменные плиты под ногами шептали под их шагами.
Перед огромной кроватью она остановилась, дыхание сбилось.
Медленно, почти благоговейно, её дрожащие пальцы нашли пуговицы его алого камзола.
Одна. Другая. Ткань разошлась, как пламя, расходящееся от угля.
Её руки скользнули по груди — гладкая кожа, крепкие мышцы, жар под кончиками пальцев. Губы приоткрылись.
Руки Эша очертили её ключицы — лёгкое, но обжигающее прикосновение.
Он потянулся к лямкам её платья, стягивая их с плеч медленно, почти торжественно.
На коже проступили мурашки. Его взгляд — расплавленное золото, неутолимое — скользил по ней, пока ткань сползала вниз, падая к ногам тёмной лужей шелка.
Нагота под мерцающим светом свечей. Она стояла перед ним, открытая, хрупкая, дерзкая.
Он коснулся её губ кончиком пальца, обвёл контур рта, спустился ниже — по линии шеи.
Мэл выгнулась, принимая его, будто в ответ на молитву.
Пальцы Эша двигались ниже, вдоль изгибов её тела, вниз — всё ниже, пока жар не вспыхнул между бёдер.
Он остановился, губы тронула тень улыбки — обещание. Дразнящее.
И повёл её к кровати.
— Эш…
Его имя сорвалось на выдохе, в мольбе, в дрожи.
Он накрыл её губы — мягко, требовательно, без остатка.
Потом спустился по линии челюсти, по шее — язык повторял путь его пальцев.
Мэл застонала, выгибаясь навстречу, отдаваясь, требуя.
Его руки нашли её грудь, лаская, играя, поклоняясь.
Губы скользнули ниже, горячее дыхание сводило с ума.
А потом — его рот оказался между её бёдер, и мир исчез.
Её стон разорвал воздух. Пальцы вцепились в его золотые волосы, тянули, беспорядочно, отчаянно.
Она ощущала, как тело теряет форму, растворяясь в нарастающем удовольствии — в буре, готовой обрушиться.
Когда ей показалось, что больше не выдержит, его пальцы присоединились к языку — и она сорвалась.
Крик. Дрожь. Волны блаженства захлестнули, смывая всё вокруг.
И всё же он не остановился.
Прежде чем её пульс утих, он уже был на ней, — его губы впились в её губы в медленном, сокрушительном поцелуе. Она обвила его ногами за талию, притянула ближе; ногти прочертили спину, и он вошёл в неё — растягивая, присваивая, поджигая.
Он замер — натянутый, как тетива, — выжидая её. Отдавая ей управление. Но Мэл не хотела контроля. Она хотела его. Внутри себя.
Медленно она двинулась сама — направляя, требуя, — пока боль не растаяла в удовольствии, пока огонь не пожрал их обоих.
Эш застонал и прошёлся губами по её челюсти, по уху, по линии горла. Каждый взгляд, каждый поцелуй, каждый толчок — он поклонялся ей. А Мэл снова и снова ломалась под тяжестью этого поклонения.
Её имя слетело с его губ, как отчаянная молитва, когда он достиг вершины; тело вздрогнуло, руки сжали её, словно она — единственная привязь, удерживающая его в этом мире.
Повисла тишина — только их рваное дыхание да глухой отзвук пережитого.
Мэл рассмеялась — без воздуха, вымотанная; грудь то поднималась, то опадала, пока Эш перекатывался на бок и прижимал её к себе так, будто не вынесет сантиметра расстояния. Рука не разжималась на её талии, удерживая рядом, удерживая своей.
— Думаю, мы напугали соседей, — произнесла она, смех ещё пузырился в горле.
Эш повернулся к ней — в глазах было то, от чего она вспыхнула; что-то благоговейное, изумлённое. Его пальцы гладили дугу её живота, словно чертили карту, запоминая каждую линию.
— Ты меня нервируешь, Принц Огня.
— Почему? — тихо.
— Потому что смотришь на меня так, словно…
— Словно как?
Она прикусила губу, глядя на него, чувствуя его, точно зная:
— Словно тебе так понравилось, что ты хочешь сразу повторить. — Он улыбнулся — медленно, хищно, и волна пробежала по её коже. — Если начнёшь, я не смогу уснуть.
— Кто сказал, что ты б-будешь спать?
Пульс сорвался в бег.
— Ах да? — фиолетовые глаза Мэл сверкнули любопытством. — И что же я буду делать?
Эш снова навалился на неё, запер её в себе — в жаре, в весе, в обещании взгляда. Не раздумывая, она подняла руки и обхватила его золотые рога; его ладонь уже скользнула между её бёдер.
— Будешь стонать всю ночь, принцесса.
И Мэл стонала.
Снова.
И снова.
И снова… пока ночь не сдалась рассвету.
…
Мэл разбудил мягкий шорох, в покои вошли слуги с подносами. Увидев сплетённые тела принца и принцессы — нагие, переплетённые, как корни запретного дерева, — они споткнулись, вспыхнули и поспешно оставили еду, словно вторглись в святое.
Мэл рассмеялась — светло, звоном, на всю комнату. Похоже, драконийцы боятся обнажённой кожи больше, чем стали.
Её смешки шевельнули Эша. Он спал, закинув руку на её талию; тёплое дыхание касалось затылка. Он низко проворчал, поцеловал между лопаток и пошёл ниже; пальцы вновь заскользили по знакомому ландшафту её тела.
Пара минут и его рот превратил её смех в стоны.
И ещё на несколько часов мир снаружи перестал существовать.
К тому времени, как они выбрались из простыней и поднялись, слуг снова пустили в покои — но те не смели смотреть Мэл в глаза, пока наполняли купель и раскладывали одежду.
Мэл потянулась к амазонскому платью для выездов — простому, хорошо сидящему, серому; натянула прямо на голое тело, затянула шнуровку на талии, ладонями пригладила ткань — и вернулась в спальню.
Эш застыл.
Золотой взгляд потемнел, прожёг её, как грозовую тучу, за которой он гнался бы без оглядки.
— Все выйдите, — сказал он, и голос зазвучал, как тлеющие в ветру угли.
— Эш, мы опоздаем, — одёрнула она, смеясь, когда он перехватил её, поднял на руки и закружил, как безумец. — Твои люди, наверное, ждут с рассвета.
Он коснулся кончиком носа её носа, ладони уверенно легли на бёдра.
— Ты п- права. Но вечером… я хочу в в-анну — с тобой. И… — его пальцы тронули ткань на её талии, играя шнуровкой, будто готов сорвать её здесь и сейчас. Взгляд упал ниже, жадный, туда, где серый материал обнимал её тело. Он прикусил нижнюю губу, словно от боли. — И я хочу тебя на этой к-кровати. В этом п-платье.
Как он это сказал — прерывисто, как молитву — по спине у неё прошёл холодок.
Они, наконец, вышли во двор, где драконьеры уже подали скакунов; утро хрустело, пахло углями и прогретой на солнце чешуёй. У собравшихся воинов Алой гвардии полированная броня ловила золотой свет.
Кай стоял в нескольких шагах от Хагана — лицо острое, как клинки у бедра; от него тянуло грозой.
Мэл подошла, смягчив голос:
— Зачем ты здесь, брат?
— Неужто захочешь забрать себе всё веселье, сестрёнка? — Мэл показала ему язык. Он усмехнулся, шагнул ближе и вполголоса добавил: — Оказывается, на драконах разрешают летать и Алой гвардии, не только королевской семье.
Это было логично. Если бы в небе имели право быть лишь мужчины королевской крови, там остались бы один Эш и король. Конечно, гвардейцам полагается честь — воинам нужно уметь держать небо.
Эш стоял у двух драконов: один — поменьше, алый, как догорающая звезда; другой — крупный и золотой, чешуя переливалась, как расплавленное золото. Он кивком позвал сперва Мэл, потом Кая.
Грудь Мэл сжалась.
Глупо — до детской наивности — было верить, что Эш сдержит своё слово. Что тот жар, каким он окутывал её в тишине их покоев, останется при дневном свете.
Потому что сейчас, на виду у всех, Принц Огня снова ушёл в молчание.
Тихий. Далёкий. Недосягаемый.
Её пальцы сжались в кулаки.
И — касание.
Пальцы в её чёрных волосах, вплетаются в пряди, как шёпот ветра в кронах.
Мэл обернулась, сердце грохнуло, и упёрлась в расплавленный взгляд Эша. Он улыбнулся — мягко, уверенно, её. Наклонился и коснулся губами её лба; ладонь сошла с волос, легла на горло, большой палец провёл по пульсу.
Гнев обратился в пепел.
— Я обещал, — шепнул он.
А потом его губы нашли её… и мир исчез.
…
Рен положила подбородок на шершавую столешницу и лениво дула на смятый бумажный шарик, слепленный от скуки. В полутёмной комнате, у окна, сгорбился Кейдж — перелистывал том за томом, в глазах копилась раздражённая злость. Он просеивал бесконечные страницы, вылавливая хотя бы намёк на местонахождение кинжала. Вера, распластанная на стуле, как запертая хищница, наблюдала за обоими с молчаливой настороженностью.
— Это нелепо, — бросила Вера, пальцы отстукивали по подлокотнику сдержанную ярость. — Мне не нужна нянька.
— Это не нянька, — поправила Рен, ухмыльнувшись. — Это похищение.
Ворон с полки сорвался, разрезал тишину крылом и плюхнулся на середину стола с резким карканьем.
— О чём он? — Рен склонила голову на бок, глядя на тенистую птицу.
Кейдж, не отрываясь от книги, даже не посмотрел:
— Интересуется, почему только я действительно работаю, хотя мне меньше всех есть дело до этого проклятого предмета. — Голос ровный, сухой. — Вместо того, чтобы препираться, как дети, возьмите, наконец, по книге.
— Я не люблю читать, — призналась Рен, машинально грызя ноготь. — Я всё больше на улице была, с братцем Брином. Мы со сказками не дружили, а вот младшие сёстры — те да. Гвэнит и Гвинейра обожают истории. Заставляли и меня слушать, но я редко понимала, к чему они.
Вера изогнула бровь, заинтересованно:
— Тогда расскажи нам историю.
— Не вздумай, — отрубил Кейдж — негромко, но с угрозой. — Она только что сказала, что ненавидит истории.
Глаза Рен заискрились; спина выпрямилась — вызов принят. Заставить замолчать Рен Уинтер? Особенно Кейджу Блэкберну? Никогда.
— Ладно, — сказала она, довольная их невольным вниманием. — Расскажу вам, как моему брату Эрвену дали его имя, — она подалась вперёд; голос замедлился, поймал речитатив сказа, её акцент тянул слова, как песня ветра. — У вольвериан дети всегда рождаются парами. Всегда. — Взгляд скользнул по ним, проверяя, слушают ли. — Сначала были мы с Брином, потом — Гвэнит и Гвинейра, и последним — Эрвен. Но близнец Эрвена… умер.
Пауза.
Даже у Веры потемнело лицо.
— Когда младенец рождается, его оставляют в снегу — чтобы дикий волк принял его, — продолжила Рен тише, почти благоговейно. — Если волк не приходит — младенец умирает. Таков путь вольвериан. Если волк выбирает тебя — вы связаны на всю жизнь. — Пальцы забарабанили по столу, будто вспоминая хруст стылого настила. — Всегда приходят два волка — по волку на каждого близнеца. Забирают детей, греют всю ночь и к утру возвращают. — Губы её поджались. — Но, когда родился Эрвен, его волк пришёл… а сестрин — нет. Она замёрзла в снегу. Ему дали её имя, хоть «Эрвен» — девичье.
Выдох — лёгкий, как иней.
— Он говорит, иногда видит её. Будто она — волчица, стоит над ним. Он с ней говорит. — Рен пожала плечами, но в глазах блуждала тень. — Мы верим, что наши мёртвые возвращаются дикими волками. Но… не знаю, и правда ли брат видит её.
— Почему нет? — спросила Вера.
— Потому что я — Провидица, — Рен развела ладонями. — И я её не вижу. Раз уж кто-то должен видеть — это я, верно?
Кейдж, снова листая страницы, не отрывая взгляда, произнёс:
— Возможно, — сказал он. — А возможно, нет. Они были близнецами; их узы могли перешагнуть смерть так, как даже Провидица не различит.
— Пожалуй, да.
Тишина вернулась — шелест страниц, редкое «кар» ворона. Тяжесть безделья давила Рен на плечи; взгляд метался по скучной комнате.
— Мэл ушла в патруль, — пробормотал Кейдж у окна, будто прочитал её мысли, — и от этого Рен стало не по себе.
— Что ты имеешь в виду? — Вера рывком встала — стул едва не опрокинулся.
— Принц драконийцев и она поехали к границе. Кай утром сказал, их не будет почти весь день.
Лицо Веры побелело. Губы приоткрылись — ужас.
— Вера, что случилось? — спросила Рен.
Ведьма развернулась стремительно, голос зазвенел сталью:
— Ведьмы. — В глазах вспыхнула срочность. — На стене их атакуют ведьмы.
— Откуда ты т-так уверена?
Вера стиснула зубы:
— Потому что… — она запнулась, мотнула головой, нетерпеливо. — Просто послушайте. Границы больше не безопасны. На них нападут.
— Моя сестра умеет драться, — сказал Кейдж.
— Ты не видишь общую картину. Если Эш умрёт или Мэл — проклятие не снять. Им обоим нужно дожить до того момента, когда у Мэл в руке будет этот чёртов кинжал. Даже если она умрёт, а кинжал будет у нас не сработает. Нужна именно Мэл, чтобы вонзить его Эшу в сердце.
— Откуда ты всё это знаешь? — у Рен скрутило живот.
— Объясню по дороге. — Вера уже протискивалась к двери. — Нужно успеть их догнать.
— Они на драконах, — резко выдохнул Кейдж, провёл рукой по тёмным волосам. — У меня есть Виверна, но захочет ли она меня — неизвестно. А на волках мы добираться будем слишком долго.
— Тогда полетим! — объявила Рен.
Хмурь Кейджа стала гуще:
— И как, по-твоему, мы это сделаем?
Губы Рен изогнулись — остро, как зимний ветер:
— У меня есть парочка друзей. Они охотно подвезут нас на своих летающих конях.