Наш сын родился поздней ночью. Он здоров и силён. Война с каждым днём становится только злее и кровопролитнее. Я знаю, что Хэдриан не находит себе места и хочет быть там, снаружи, делать что-то, всё, что в его силах, чтобы остановить происходящее. Но прямо сейчас всё, что мы можем, — это прятаться. Его королевство отвернулось от нас, и я слышу, как он плачет по ночам, когда думает, что я сплю. Абсолютно все, кого мы любили, ушли, встав на сторону драконийцев, чтобы спастись. Моё королевство не выстоит против остальных, их слишком много. Я бы хотела как-то помочь Совету, но даже они отреклись от нас, обвинив в войне Хэдриана и меня. Теперь всё, что мы можем, — это прятаться и ждать, молясь, чтобы война скорее закончилась. Я боюсь за нашего сына и за будущее, которое его ждёт.
Табита Вистерия
Мэл зарылась глубже в объятия Эша, словно могла бросить там якорь, вдали от бури, маячившей на горизонте. Она не сомкнула глаз ни разу за всю ночь, не смела этого сделать, боясь, что, если уснёт, утро наступит слишком скоро и утащит её обратно в реальность. Теперь, когда ранний свет просачивался сквозь задрапированные шёлком окна, она не хотела ничего, кроме как забыть о существовании мира — потеряться в тихом убежище рук мужа, где тяжесть судьбы ещё не давила на плечи.
Эш пошевелился под ней; тепло его губ коснулось её лба в ленивой, полусонной ласке.
— Доброе утро, — сказал он, его голос был хриплым от сна.
— Ещё нет, — взмолилась она, крепче сжимая его в объятиях, словно чистая сила воли могла остановить ход времени.
Мягкий смешок рокотом отдался в его груди, завибрировал у её щеки.
— Нам нужно вставать. Сегодня п-праздник в честь п-помолвки моей сестры.
Мэл вздохнула, зная, что он прав, и всё же ненавидя мысль о том, чтобы покинуть их постель. Её конечности потянулись, как у кошки, нежащейся на солнце; тело смаковало последний, мимолётный миг покоя, прежде чем тяжесть миссии пригрозила задушить её. Сегодня она уедет. Сегодня она начнёт путь, который приведёт её к кинжал, тому самому оружию, предназначенному положить конец Эшу Ахерону.
Горло сжалось от этой мысли.
— Разве мы не можем просто остаться здесь? — прошептала она, проводя пальцами по жёстким линиям его челюсти, прежде чем запечатлеть мягкий поцелуй на подбородке. — Может, я смогу убедить тебя задержаться со мной в постели ещё немного.
Золотые глаза Эша потемнели, за ними разгорелся медленный, тлеющий огонь. Мэл знала этот взгляд: как расширялись его зрачки, как губы слегка приоткрывались, словно ожидая, надеясь, что она сократит расстояние между ними. И она это сделала. Их поцелуй был медленным, тягучим, полным чего-то опасно близкого к поклонению. Сначала его губы были мягкими, дразнящими, пока стон, застрявший в глубине её горла, не сломал что-то внутри него. В мгновение ока он оказался сверху, вдавливая её тело в простыни, его рот завладел её ртом с новой настойчивостью.
Мэл ахнула, запуская руки в его волосы, но затем тревога пробилась сквозь туман.
— Твои раны, — сказала она, слегка прижимая ладонь к повязкам, обернутым вокруг его торса. — Ты сделаешь себе больно.
Эш выдохнул смешок, опустившись ровно настолько, чтобы потереться носом о её нос.
— Я переживал и худшее, — поддразнил он, прежде чем провести языком по уголку её рта; жест был настолько неожиданным, что она взвизгнула, извиваясь под ним.
— Эш, прекрати! — рассмеялась она, вяло отталкивая его в грудь, но он лишь ухмыльнулся; озорной блеск в его глазах заставил её желудок скрутиться так, что это не имело ничего общего с нервами.
Она легко провела пальцами по его коже, чувствуя твёрдые мышцы под ней; рука замерла над раной, которая едва не отняла его у неё. Лоб нахмурился, беспокойство узлом завязалось в груди.
— Больно? — спросила она тише, почти нерешительно.
Эш замер под её прикосновением, его золотой взгляд пил её, и в выражении его лица мерцало что-то глубокое и благоговейное.
— Не так с-сильно, как с-смотреть на тебя, — сказал он.
Брови Мэл сошлись на переносице.
— Что ты имеешь в виду?
Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул; пальцы лениво скользнули по её обнажённому плечу.
— Каждый раз, когда я вижу тебя, это с-словно моя грудь рас-раскалывается и я остаюсь без ды-дыхания.
Укол боли пронзил её сердце.
— Почему? — спросила она, хотя часть её уже знала ответ.
Губы Эша разомкнулись, голос был едва громче шёпота.
— Потому что ты моя. Потому что мне никогда по-н-настоящему не везло, пока они не зас-заставили меня вступить в брак по клятве. Потому что я н-никогда не был счастлив, пока не встретил тебя, — он замолчал, вглядываясь в её глаза, ожидая, всегда ожидая, разрешения поцеловать её.
Сердце Мэл сжалось так сильно, что ей показалось, она сейчас рассыплется под тяжестью этого чувства.
Она хотела сказать ему, что ей тоже больно смотреть на него. Что каждый раз, встречаясь с ним взглядом, она чувствовала себя так, словно стоит на краю чего-то огромного и неумолимого. Что боги жестоки, невыносимо жестоки, раз вложили его в её руки, дали ей вкусить, что значит быть любимой, только чтобы вырвать это в конце.
Она хотела рассказать ему всё.
Но не могла.
Поэтому вместо этого она потянулась к нему, запустила пальцы в его волосы, притягивая его губы обратно к своим, заставляя замолчать его, замолчать себя, замолчать правду, с которой никто из них не был готов столкнуться.
Пальцы Мэл запутались в его золотых волосах, сжимая рога с отчаянием женщины, теряющей себя в единственном, что всё ещё казалось реальным. Сильные руки Эша развели её ноги, его дыхание рваным шёпотом коснулось её уха, прежде чем он вошёл в неё. Она ахнула, ногти впились в его спину, когда его движения стали быстрее, грубее — оба цеплялись за иллюзию, что у них всё ещё есть время.
Двери в их покои распахнулись как раз в тот миг, когда тело Мэл задрожало, её голос сорвался на имени Эша, умоляя, прося его не останавливаться. Он и не остановился. Его тело двигалось в такт с её, неумолимо, отчаянно; мозолистая рука сжимала её грудь, когда она повернула голову, встретившись взглядом с незваным гостем, посмевшим прервать их.
Хейган.
Глаза Алого гвардейца расширились, прежде чем он развернулся и захлопнул двери, откашлявшись, словно пытаясь изгнать этот образ из памяти. Но Мэл не остановилась. Она слизала пот с шеи Эша, наслаждаясь стоном, рокочущим глубоко внутри него, когда он излился в неё. Ухмылка заиграла на её губах, когда она выгнула бровь, глядя на Хейгана, безмолвно подбивая его заговорить.
Эш, однако, внезапно вспомнил, что он дракониец. Он слез с неё, схватив простыню, чтобы прикрыться; его лицо вспыхнуло смущением, которое не было свойственно её роду. Мэл не сделала попытки прикрыться, выставляя свою наготу напоказ, и с удовольствием отметила, как покраснели щеки гвардейца, когда он отвёл взгляд.
— В чём дело, Хейган? — потребовал ответа Эш; его голос всё ещё был хриплым от напряжения удовольствия и боли.
— Я пришёл предупредить вас, — ответил Алый гвардеец.
Эш тяжело выдохнул.
— О ч-чём?
Тёмные глаза Хейгана метнулись к Мэл, выражение его лица было нечитаемым.
— О ней, — сказал он просто, жестом указывая на неё, когда она лениво выбиралась из постели, потянувшись за белым хлопковым платьем, перекинутым через стоящий рядом стул. — Она лжёт тебе. Я слышал, как прошлой ночью она с братом сговаривалась убить тебя.
Мэл застыла.
На долю секунды мир перестал вращаться. Прошлой ночью она что-то почувствовала, вторгшееся присутствие в тенях, шёпот чего-то чуждого. Но она проверила. Там никого не было. Как Хейган скрылся от неё? Он был Алым гвардейцем, да, но она была виверианской принцессой. Она была лучше.
Это не укладывалось в голове.
Эш рассмеялся, глубоким, недоверчивым звуком.
— Не будь см-смешон.
— Она упоминала проклятие, — надавил Хейган.
Веселье Эша исчезло. Мускул на его челюсти дёрнулся, ярость затемнила глаза.
— Это чёртово п-проклятие, — прорычал он. — Нет никакого грёбаного п-проклятия, Хейган.
— Есть, — настаивал Хейган. — Спроси её. Она готова ударить тебя ножом в сердце ради него.
Комната затаила дыхание.
Мэл не двигалась. Не говорила. Не могла дышать.
А затем она почувствовала это — момент, когда эти золотые глаза упали на неё, острые и ищущие, сдирающие слои её молчания. Воздух стал тяжелее, густым от невысказанной правды. Он натянул брюки и пересёк комнату на одном дыхании; его пальцы замешкались, прежде чем коснуться её руки, так мягко, так нерешительно, словно он боялся обнаружить, что слова Хейгана — не безумие.
— Мэл, всё в порядке, — сказал Эш. — Я ему н-не верю. Я знаю, что это н-неправда.
Её сердце треснуло.
Даже сейчас, после всего, он доверял ей. Он верил в её доброту, верил в её любовь.
И она этого не заслуживала.
Она повернулась к нему, и когда её фиолетовые глаза встретились с его взглядом, она увидела это — тот самый миг, когда на него снизошло осознание. Выражение его лица изменилось, сменяясь с уверенности на что-то иное, что-то хрупкое и раненое. Доверие, которое он дарил так свободно, начало давать трещины.
Её голос дрожал.
— Я думала, это единственный способ спасти нас всех. Но потом я, наконец, нашла тебя, Эш. Я не собиралась доводить это до конца. Я обещаю.
— Она планирует уехать сегодня, чтобы забрать кинжал, — перебил Хейган.
Мэл сорвалась.
Взмахом кисти она высвободила магию, отправив Алого гвардейца в полёт спиной вперёд, прямо в двустворчатые двери. Удар сотряс комнату, выбив воздух из его лёгких. Прежде чем он успел оправиться, Мэл сжала кулак, и двери захлопнулись, запечатывая вход.
Она повернулась к Эшу; её гнев растворялся в чистом отчаянии.
— Я могу объяснить, — прошептала она.
Но его лицо — его прекрасное, любимое лицо — уже рассыпалось. Его глаза, эти озёра расплавленного золота, мерцали от непролитых слёз.
А затем, так тихо, что это разбило её вдребезги, он сказал:
— Нет. Не объясняй.
Она потянулась к нему, нерешительно, в ужасе. Её ладонь обхватила его щёку, и на кратчайший миг он подался навстречу прикосновению, позволяя её теплу укачать его. Его слёзы полились, безмолвные, полные боли.
— Я не знала тебя раньше, — попыталась она; голос срывался. — Но потом всё изменилось. Проклятие…
В тот момент, когда она произнесла это слово, он отшатнулся.
Он вырвался из её хватки, отступая назад, словно её прикосновение обожгло его. Пространство между ними стало огромным и невыносимым, густым от предательства. Его выражение больше не было открытым, больше не было тёплым — это было лицо, которое он носил, когда они впервые встретились: холодное и непроницаемое, маска безразличия, что резала глубже любого клинка.
— Эш, пожалуйста, — всхлипнула она, снова потянувшись к нему.
Он отвернулся.
— Уходи, — сказал он; голос его был грубым, ломким. — Иди и забери к-кинжал. Делай то, ради чего п-пришла сюда, Мэл Блэкберн.
И затем он исчез.
Двери захлопнулись за ним; от силы удара сотряслись стены, раскалывая последние остатки хрупкого мира, который они построили вместе.
Мэл рухнула на пол, прижавшись лбом к холодному камню, когда крик вырвался из её горла — звук горя столь чистого, что он мог бы расколоть небеса.
…
Алина провела утро, запершись в своих покоях, симулируя интерес к книге, которая не могла увлечь её беспокойный разум. Она перечитывала один и тот же отрывок снова и снова, слова расплывались в бессмыслицу, пока разочарование не взяло верх. С тяжёлым вздохом она швырнула книгу на кушетку и откинулась на подушки, резко выдыхая. Скоро день украдёт её одиночество, и её выставят напоказ перед двором, тонущую в добрых пожеланиях и поздравлениях с браком, который она никогда не выбирала.
Обед ей принесли в тишине; служанки порхали вокруг с мягким шелестом юбок, старательно отводя глаза. Она не могла заставить себя играть роль хозяйки, когда вечер потребует от неё полного представления. После трапезы комнату захлестнул вихрь движения: швеи и камеристки набросились на неё, готовя к грандиозному зрелищу, которое ждало впереди.
Платье шили неделями — безупречное сочетание драконийского и фениксийского стилей, сплетённое в мастерском проявлении дипломатии. Белый шёлк составлял основу наряда, но он был позолочен вышивкой: толстые нити переплетались в сложные узоры с глубокими алыми самоцветами, утопленными между ними. Юбка была бескомпромиссным воплощением драконийского стиля — объемная, царственная, которую невозможно игнорировать. Вуаль, длинная и невесомая, ниспадала на её рога — нежный контраст с острой силой, которую они олицетворяли. Её золотые волосы были выпрямлены на фениксийский манер, в них были вплетены крошечные рубины, ловившие свет, словно угольки. Тёмный кайал обрамлял глаза, превращая её в нечто потустороннее — видение огня и света.
По крайней мере, она была одета. Женщины-фениксийки с их скандально открытыми платьями и смелой демонстрацией кожи не разделяли драконийской любви к тайне.
Алина повернулась к окну; её взгляд притянуло к бесконечной глади моря, где вдалеке маячил парящий остров валькирианцев. Возможно, там лежал её путь к побегу, возможно, если судьба будет добра, она найдёт способ ускользнуть и выкроить себе иную долю. Жизнь стали и ветра, битв и свободы. Но пока она будет играть свою роль, улыбаться, когда нужно, и ждать своего часа.
Последним штрихом стала тяжесть золотых колец, с благоговением надетых на каждый палец. Она сжала руку в кулак, безмолвно клянясь, что ни один принц — ни один король — никогда не отнимет их у неё. Если они захотят их забрать, им придётся забрать их вместе с её пальцами.
Тихий стук в дверь.
— Королева требует вашего присутствия, Ваше Высочество, — объявил слуга.
Алина подавила стон, поводя плечами, словно могла стряхнуть бремя ожиданий. Чего её мать может хотеть сейчас? Это всё ещё была странная, чуждая мысль — её мать, Провидица. Они не разговаривали с момента откровения, с её видения о проклятии и её настойчивости в том, что Мэл должна умереть, чтобы снять его.
Свита Алины тянулась за ней, как беспокойные тени, когда она шагала по роскошным залам; шёлк платья стелился вокруг неё рекой золота и лунного света. Слуги семенили по пятам, приподнимая тяжелые юбки, чтобы она не споткнулась, — нелепость, которую она презирала. Какой смысл в платье, для которого требуются четыре помощника просто для того, чтобы позволить ей идти? Раздражение бурлило под кожей, но она проглотила его, заставив себя принять спокойный вид, когда массивные двери в покои матери распахнулись.
Темнота встретила её как нежеланная рука, густая и непреклонная, поглощая свет из коридора. Алина замешкалась лишь на вздох, прежде чем жестом велеть слугам уйти.
— Мама?
Низкий стон донёсся с кровати, и в груди Алины всё сжалось.
Королева Сира лежала, свернувшись в шёлковой бездне простыней; её тело скручивало, словно в муках какой-то невидимой пытки. Лоб блестел от пота, влажная ткань была прижата ко лбу, дыхание сбивалось.
— Что случилось?
— Мои видения… — прохрипела королева, садясь с усилием, которое казалось мучительным. — Они становятся хуже. Я не смогу присутствовать на празднествах. Дай мне взглянуть на тебя.
Холод, не имевший ничего общего с температурой в комнате, прополз по позвоночнику Алины. Она осторожно приблизилась, остановившись у изножья кровати, где резные деревянные драконы нависали с балдахина; их освещённые огнём глаза, казалось, светились во мраке. Могла ли мать действительно видеть её в такой темноте?
— Они превзошли себя, — сказала королева; её взгляд блуждал по силуэту дочери.
Алина разгладила платье на бедрах; тяжёлая ткань зашелестела под пальцами.
— Оно красивое, — признала она, хотя не стала бы тратить дыхание на споры о его непрактичности с королевой. — Но мне нужно идти. Я не хочу опоздать на собственный праздник.
Ложь. Оставались ещё часы до того, как её призовут спуститься в королевской процессии, но она отчаянно хотела сбежать из удушливого воздуха этой комнаты.
Королева Сира проигнорировала её, похлопав по месту рядом с собой в приглашении. Алина не осмелилась сесть без помощи — не в этом чудовищном платье, — но шагнула ближе, положив неуверенную руку на кровать, не зная, ищет ли она способ успокоить мать или саму себя.
— Они идут, — прошептала королева голосом сырым и ломким.
Алина напряглась.
— Кто?
— Ведьмы.
Сердце её споткнулось, но она заставила себя сохранить самообладание. Какая-то её часть хотела фыркнуть, отмахнуться от этих слов как от безумного бреда женщины, лишившейся рассудка из-за собственных видений. И всё же — что, если она права? Мать называла себя Провидицей. Хотя Алина никогда не видела, чтобы та впадала в транс, ни разу не была свидетельницей божественной тени пророчества в её взгляде, она не могла отрицать тяжесть, звучавшую в голосе королевы.
— Всё начинается, — надавила королева; её карие глаза горели с пылом, от которого у Алины скрутило желудок.
— Что начинается, мама? — спросила она голосом, едва громче шёпота.
— Война.
Алина резко выдохнула.
— Мама, война закончилась сто лет назад.
Королева Сира покачала головой, откинувшись на богато украшенное изголовье; истощение прорезало морщины на её царственных чертах.
— Я видела это, Алина. Я видела конец всего. И это начинается сегодня.
Холодный ужас сжался вокруг рёбер Алины, выдавливая воздух из лёгких.
— Сегодня? — эхом отозвалась она, недоверчиво качая головой. — Мама, сегодня празднование моей помолвки. Сомневаюсь, что из-за этого разразится война, — она выдавила смешок, но он прозвучал пусто.
И всё же тревога грызла её.
Ей хотелось бежать.
Ей хотелось найти Эша, вложить свою ладонь в его и привязать себя к чему-то твердому, чему-то настоящему. Всегда были только они против всего мира, их связь оставалась непоколебимой под натиском долга и ожиданий. Но сейчас, сейчас Алина чувствовала себя по-настоящему совершенно одинокой.
— Однажды ты станешь прекрасной невестой-фениксийкой, — сказала королева, её взгляд смягчился, став далеким и скорбным. — Видения изменились. Ты будешь править фениксийцами, но не сейчас. Терпи, Алина. Это твоя судьба. Тебе придется пройти через ад и вернуться обратно. Вытерпи это.
Взгляд королевы скользнул по ней, остановившись на платье с выражением почти благоговения.
— Должна признать, это прекрасное красное платье.
Дыхание Алины перехватило.
— Мама, — прошептала она, — платье белое.
Выражение лица королевы не изменилось. Её губы сжались, взгляд оставался далёким, расфокусированным.
Дрожь проползла по позвоночнику Алины.
Она развернулась; тяжесть комнаты давила на лёгкие. Она бросилась к дверям, распахнув их с силой, напугавшей ожидавших снаружи служанок.
— Помогите мне, — выдохнула она. — Уведите меня отсюда.
Ей было всё равно, кто увидит.
Ей было всё равно, что подумают.
Всё, чего она хотела, — сбежать от смеха, сорвавшегося с губ матери, — смеха, который эхом разносился по коридорам, словно предвестник чего-то гораздо, гораздо худшего.