Всё, что я сделала, было ради защиты всех от настоящей угрозы. Моим долгом как ведьмы всегда была защита Восьми Королевств. Это был единственный путь.
Табита Вистерия
Эша Ахерона больше не было. И всё же он был.
Он сгорел и был разрушен, обращён в одни лишь мерцающие угли; его тело поглотили расплавленные глубины. Но в бесконечной пустоте между разрушением и перерождением пустило корни нечто иное — нечто древнее, нечто огромное. Его скручивало и перекраивало, растягивало за пределы времени, за пределы самого существования.
В небытии он видел.
Не только прошлое — не только правду, скрытую под кровью и костями истории. Он видел себя: с того мига, как мать привела его в этот мир, до того мгновения, как Мэл вонзила кинжал в его сердце и отправила его в огонь. Он видел Великую войну, видел, что произошло на самом деле, видел, как мир был переписан ложью.
И когда проклятие разбилось, внутрь хлынула тьма. Грозовые тучи пожрали землю, молнии раскололи небеса, и мир содрогнулся под тяжестью чего-то огромного, чего-то непостижимого.
Сквозь вуаль своего распада Эш наблюдал, как Табита Вистерия шагнула в загробный мир, как она нашла Хэдриана в конце всего сущего.
Он увидел истину бури.
Он увидел то, что возвещал гром. То, что он впустил.
Он увидел будущее.
И когда огонь, наконец, отпустил его, когда он восстал из пепла собственной смерти, он больше не был Принцем Огня.
Он стал чем-то совершенно иным.
Провидцем.
Но не просто Провидцем. Нет — его зрение было изменено, запятнано, тронуто магией Табиты, распадом самого мира. Он мог видеть всё.
И когда первый вдох снова наполнил его лёгкие, его золотые глаза — теперь горящие чем-то, что было за гранью понимания смертных, — нашли её.
Мэл.
Его жена. Его палач. Его спасение.
В тот миг он понял.
Тяжесть всего сущего давила ему на грудь, когда он заговорил.
— Мы всегда ошибались, — прошептал он; его голос был сырым, благоговейным звуком. — Мы ошибались аб-абсолютно во всём.
Небо над ними сгустилось до оттенка бездны; небеса раскололись с гортанным рокотом грома — предупреждение, предвестник чего-то незримого. Тени сгустились, обвиваясь вокруг них, как наступающий прилив; сам воздух стал плотным, весомым, давящим на лёгкие с почти удушающей силой. Словно мир затаил дыхание, ожидая прибытия чего-то ужасного, чего-то неизбежного.
— Ты всегда ве-верила, что боги никогда нас не слышали, — продолжил Эш; его голос ломался под чистой тяжестью знания. — Но они с-слышали. Они всегда с-слышали. Они не отвечали, п-потому что не могли. Они были в ловушке. А теперь… — Он обратил взор к небу, где буря бурлила чем-то чудовищным, чем-то божественным. — Теперь мы ос-освободили их.
Молния ударила над ними, поразив землю с силой, от которой содрогнулась сама почва у них под ногами.
Дыхание Эша перехватило, когда осознание глубоко осело в его костях. Он вернул взгляд к ней.
— Проклятие держало нас в без-безопасности.
Выражение лица Мэл не изменилось, но что-то в её глазах, что-то глубокое, что-то скрытое дрогнуло.
Эш тяжело сглотнул; сердце колотилось в груди.
— Мы ош-ошибались и насчёт тебя, — сказал он. — Ты ни-никогда не была ведьмой.
Мэл напряглась.
— Твой о-отец поместил тебя сюда нам-намеренно.
Её брови сошлись на переносице. Замешательство, переплетённое с едва заметным налётом чего-то опасно близкого к страху.
— Мой отец? — спросила она.
Губы Эша разомкнулись, дыхание было неровным.
— Твой о-отец — Бог Мёртвых, — сказал он; его голос был шёпотом, проглоченным бурей. — Тот, кто создал твою з-землю и Ви-виверн.
Мэл не пошевелилась.
Один удар тишины.
Затем её фиолетовые глаза расширились.
Эш почувствовал тяжесть слов ещё до того, как произнёс их. Почувствовал их как сдвиг космоса, как дрожь самой вселенной.
— И ты, Мэл Блэкберн, — выдохнул он, наблюдая, как правда накрывает её подобно затмению, — тоже богиня. Богиня Теней.