Я просыпаюсь на полу своей совершенно новой комнаты от пронзительного крика.
Вздрогнув, я резко выпрямляюсь. Солнечный свет льётся в моё окно, калейдоскопом лаванды и сирени отражается от витражного стекла и скользит по моим обнажённым ногам. Обсидиановый ковёр подо мной скрипит, в голове пульсирует боль от соприкосновения с твёрдой землей, но от одного взгляда на роскошную кровать у меня внутри всё переворачивается. Напоминание о том, что я не только не подхожу для этого места, но и чувствую себя здесь небезопасно.
Ещё один крик, и я ещё глубже зарываюсь в своё фиолетовое одеяло. Я не могу точно определить, что это за звук, но знаю, что он где-то подо мной. Звук отдаётся эхом, сначала в моих барабанных перепонках, а затем и в черепе. Я вздрагиваю. Этот двор более жестокий, чем я могла себе представить, и у меня нет никакой власти. Даже несмотря на то, кто я… кем бы я ни была.
Эти крики должны принадлежать мне.
Вчерашние угрозы витают в воздухе, как и запах крови горничной. Кто бы ни посылал угрозы, он, должно быть, сильнее меня. Быстрее. Смертоноснее. Все в этом замке соответствуют этому профилю. Все в этом замке — монстры. И я… я не могу выпрямить ни один коготь. Я даже не могу удлинить свои клыки вне боя.
Что я буду делать, если Эви решит продолжить? Что я буду делать, если угрозы перерастут в нападения? Ответ звучит так же ясно, как последний крик.
Ничего. Прямо сейчас я ничего не могу сделать.
Я обхватываю голову руками и чувствую, как Селеста, словно призрак, стоит у меня за спиной, и её призрачный голос шепчет:
— Если ты умрёшь здесь, я умру тоже.
У меня болит грудь. Глаза горят. Я скучаю по ней. Я скучаю по ней, но не могу отомстить за неё таким образом. Какой-то жалкий, вышедший из-под контроля кошмар.
Что, чёрт возьми, мне теперь делать?
Тихий стук в дверь привлекает моё внимание, и я с трудом проглатываю свой страх и сожаление, прежде чем подняться на ноги.
— У-Уна? Входи.
— К сожалению, нет. — Синклер приоткрывает мою дверь — совсем чуть-чуть. Достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь и тихо закрыть её за собой. — Хотя я буду более чем счастлив искупать и одеть тебя, если ты этого захочешь.
Я пристально смотрю на него, крепко скрестив руки на груди под тонкой сорочкой, а он улыбается. Однако это не его обычная ухмылка. Она добрее. На его сверхъестественно красивом лице слегка изгибаются губы. Ложь.
— Ты выглядишь бодрее, — выдавливаю я из себя, голос слегка дрожит от страха. Он слышал крики? Ему не всё равно? — Для того, кому нравится притворяться, что меня не существует за стенами моей собственной комнаты.
— Не будь такой мелодраматичной. — Син распутывает тонкую корону из своих светлых волос и бросает её в тёмный угол моего нового чёрного туалетного столика. Золотое плетение звенит о крашеное дерево, но тут же забывается, когда он проводит рукой по своим только что распущенным волосам. — Я помахал тебе по крайней мере один раз.
— Конечно. После того, как Эви предложила вылить мне на голову чашку кипящего чая, если я приду на ужин.
— Вы с Эви не нравитесь друг другу. Кто я такой, чтобы вмешиваться?
Я качаю головой и отворачиваюсь от него; ничего другого я и не ожидала. Син и Эви, наверное, знают друг друга всю свою жизнь, и я… Я для них никто. Я всего лишь Укушенный оборотень, попавший в их мир.
— Чего вы хотите, Принц Синклер?
Его бордовые глаза прищуриваются, с каждой секундой становясь всё краснее в моей нежно-фиолетовой комнате. От стены до стены свисают тонкие занавески, а над моей пушистой кроватью водопадом вьётся глициния. Из трещин в крыше пробиваются фиолетовые розы, а рядом с готическим шкафом висит телевизор в чёрной раме, который воспроизводит успокаивающий саундтрек из белого шума. Пока нет ни одного канала. Уна сказала, что должна попытаться это исправить.
Син окидывает взглядом новейший декор, прежде чем опуститься в роскошное чёрное кресло и перекинуть ноги через край. Если бы не его непринуждённая поза, он мог бы сойти за портрет ангела эпохи Возрождения: позолоченные мускулы и атласные волосы, но эти глаза… Они выдают его силу за то, что она есть на самом деле — смертельную.
— Использование моего титула не имеет того негативного эффекта, на который ты надеешься, дорогая. Мне нравится, когда меня называют принцем.
Я фыркаю.
— Конечно, ты… — говорю я, но волна жара в моей груди заглушает остальные слова оскорбления. Знакомое тепло разливается у меня между рёбрами и пробирает до кончиков пальцев ног. Ложь.
Он лжёт.
Я смотрю на Сина. Он смотрит на меня в ответ. Наклоном головы и прямой угрозой в потемневших глазах заставляет меня говорить правду. И, может быть, я глупа — может быть, я действительно заслуживаю смерти, не имея ни единого шанса поставить убийцу Селесты на колени, — потому что я не молчу. Я говорю:
— Разве всё горе не во мне; у меня такая привилегия, и то, что это немного банально разрушает мою жизнь, разве не маленькое клише?
Я жду вспышки жестокости, которую проявляют все остальные в этом проклятом замке. Мельком замечаю волка под парнем. Но Син только вздыхает и глубже вжимается в кресло.
— Разве всё горе не во мне; мне так грустно, что я лучше буду чахнуть в своей комнате, как жертва, чем с кем-то разговаривать или куда-то идти, — разве не маленькое клише?
Я с трудом сглатываю, но не могу проглотить гнев, который душит меня до глубины души. Что-то дикое и варварское скребет меня до костей, и я ненавижу это. Я хочу, чтобы это прекратилось.
— Я не строю из себя жертву, — удаётся мне произнести спокойно. Я почти спокойна. — Моя лучшая подруга умерла. И вы… ты бросил меня на произвол судьбы. — Мой отец тоже бросил меня. Все бросают меня.
Син наблюдает за мной сквозь полуприкрытые веки и длинные ресницы. Как будто он сидит в VIP-кабинке эксклюзивного клуба, а не перед оборотнем, готовым вырваться из собственной плоти.
— Ты думаешь, твоя подруга — единственная, кто погиб от рук волков?
Что бы я ни ожидала от него услышать, это было не так.
— Я… нет. Конечно, нет.
— Ты думаешь, что наш вид не подвержен опасностям, связанным с нашими собственными превращениями?
Я свирепо смотрю на него, жалея, что не могу заткнуть ему рот.
— Ты представляешь меньшую опасность для своего двора, чем для людей.
— Мы представляем опасность для всех, — говорит Син. — Месяц назад, во время визита герцога и герцогини мексиканских земель, королева Сибилла и её нынешний первый генерал лорд Аллард решили, что знать скрывает от короны слишком много активов и средств. С ними быстро расправились в этих самых стенах. Герцогине Анхель Мартинес и её мужу, герцогу Сантьяго, вырвали языки, оторвали руки и содрали кожу с костей. Графинь и баронесс, проживавших на их территории, заставили наблюдать за происходящим. — Его взгляд опускается в пол. — Как и меня.
К горлу подкатывает кислота. Но я отказываюсь чувствовать тошноту здесь, перед ним. Отказываюсь проявлять ещё какие-либо признаки слабости.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что, — его взгляд возвращается к моему, — если ты собираешься участвовать в игре, ты должна, по крайней мере, знать правила.
— И каковы же эти правила?
— Не забывай, что твоя жизнь сейчас проходит в волчьем логове, и здесь выживают только сильнейшие. Не позволяй никому раздражать тебя до такой степени, чтобы сломаться. Не отступай от традиций. Выполняй приказы и никогда не позволяй им увидеть, что твоя преданность поколеблена. — Он понижает голос, теряя остатки юмора. — Я не могу защитить тебя, Ванесса, как бы мне этого ни хотелось. Я всегда буду предан трону.
«Сейчас он ниже своей матери», внезапно думаю я. «Однажды, с Эви».
Мне следовало бы зациклиться на этом, на мыслях о его будущей жене и дворе, которым они будут править вместе. Но сначала моё внимание привлекает другое слово — защитить.
«Я не могу защитить тебя». Я внимательно изучаю его, от чётких линий его льняных брюк до накрахмаленного воротничка его намеренно не заправленной рубашки. Это признание того, что ему не всё равно. Даже если он ничего не может с этим поделать. Признание того, что… возможно, он другой. «Я всегда буду предан трону».
— Чего вы хотите, принц Синклер? — спрашиваю я, сосредоточившись на тайнике своего сердца, который улавливает ложь, как ракета с тепловым наведением.
— Я здесь не из-за того, чего хочу, — говорит он. И вот оно. Ещё одна искра общения, словно прикосновение к зарождающимся росткам лесного пожара. Ложь. — Я здесь ради тебя.
Я поднимаю брови. Огонь проникает в мою кровь, окутывая меня роскошным одеялом тепла и уюта. Здесь чувствуешь себя в безопасности. В безопасности. Сейчас он говорит правду. Но как такое может быть? Он здесь ради меня, и здесь ради себя?
Он стоит, теребя пальцами пуговицы на рубашке, пока не расстёгивается ещё одна, будто освобождается от самых строгих частей своего тела, заставляя себя сбросить придворную иерархию, будто это вторая кожа, которую он может снять и повесить в свой гардероб, когда захочет. В уголках его глаз появляются морщинки. Губы складываются в лёгкую улыбку. Слишком лёгкую. Слишком красивую. Слишком совершенную.
Он сказал, что совершил своё первое убийство на следующий день после превращения. Сказал, что ему приходится снова и снова видеть ужасы двора. Кем бы я была, если бы выросла здесь? Если бы у меня не было отца, который каждое утро пытался заплести дочери косу, и лучшей подруги, которая каждый год пачкала свои отполированные ногти в грязи?
Когда Син расслабляет плечи и говорит:
— Королева Сибилла заметила, что вчера вечером тебя не было за ужином. Ты нужна за завтраком, если не хочешь, чтобы она наняла охранника присматривать за тобой. И я не могу обещать, что этим охранником не будет Каликс, хотя с моей стороны было бы неосторожностью, если бы я не вызвался первым, — я позволяю ему улыбнуться шире и подмигнуть мне.
— Син? — спрашиваю я, нуждаясь в ответе на один вопрос. В правде.
— Да, Ванесса? — он берёт свою корону, помедлив, прежде чем водрузить её обратно на свои идеально уложенные волосы.
— Почему ты хочешь защитить меня?
Он останавливается и выдыхает воздух, пахнущий утренней росой и апельсинами. Он качает головой с тихим смешком.
— Недостаток взгляда на Люцифера и видения дьявола в том, что ты упускаешь нюансы того времени, когда он был ангелом. Монстрами не рождаются, Ванесса. Ими становятся. И ты… ты ещё не дьявол. У тебя ещё есть время. Тебе не обязательно становиться одной из них. — Он открывает мою дверь, его рука сжимает ручку так, что костяшки пальцев белеют, а на пальцах блестят растущие когти.
Одной из них. Не одной из нас.
Правда.
Я жду, когда он уйдёт, но он не уходит. Он стоит на пороге, его крепкая фигура освещена солнечным светом и позолочена неземной грацией ещё не падшего ангела.
— Эвелин угрожает тебе, потому что ты угрожаешь ей, — говорит он. — Приходи на завтрак. Инструктор Шепард сегодня проводит занятия по Сражению и Завоеванию. Там ты научишься контролировать ситуацию. Это тебе поможет, не так ли?
Больше, чем он может себе представить.
— Мне нужно время, чтобы переодеться.
— Конечно. — Син склоняет голову, ещё раз взглянув на меня из-под своих невыносимо длинных ресниц. — Если тебе нужна помощь, может быть, снять ночную рубашку…
Молниеносно хватаю с кровати подушку и швыряю ей ему в голову. Дверь за ним уже закрывается, и звук его смеха эхом разносится по комнате. В глубине души — до мозга костей — я чувствую, что это звучание такое же, как и вся остальная его внешность. Идеальное. Красивое. И фальшивое.
~
Син идёт со мной завтракать, засунув руки в карманы и устремив взгляд вдаль. Он выглядит обеспокоенным, раздражённым этим поручением, которое, несомненно, кто-то ему навязал, но говорит он как обычно — мягким, весёлым голосом и с огоньком в глазах. Я до сих пор не уверена, какая из его версий реальна.
— Большой зал находится за камином на втором этаже, прямо напротив тронного зала, — говорит он. — Предполагается, что оборотни завтракают и ужинают вместе с членами двора. Обеды, однако, можно есть, когда пожелаешь и где пожелаешь.
— А что именно мы будем есть? — спрашиваю я, внезапно осознав, что никакое количество уроков не научит меня всему, что мне нужно знать об этом новом, странном мире. Хотя я не отстаю от Сина, когда он легко спускается по винтовой лестнице и выходит на второй этаж, у меня кружится голова и потеют ладони. Я быстро вытираю их о подол своего почти прозрачного фиолетового платья. Изящные бретельки, украшенные драгоценными камнями, скользят по моим плечам, корсет дымчато-чернильно-чёрный на фоне нежно-сиреневого, который необъяснимо напоминает лепестки настоящего цветка. Селесте понравилось бы это платье. Она заставляла меня делать тысячу селфи и выкладывать одно в Сеть. Мы сидели на моей кровати, держась за руки и визжа, пока Макс Кайден не комментировал его. Я отрываюсь от непрошеной мысли. Грустная ложь.
— О, как обычно, — небрежно отвечает Син, ничего не подозревая. — Кровяная колбаса, печень, жареные конечности, отрезанные от заключённых, которых мы держим в темнице.
Я ничего не могу с собой поделать, я запинаюсь.
— Т-ты… ты шутишь.
Синклер сначала не отвечает, но потом оглядывается через плечо и подмигивает. Я закатываю глаза и, пыхтя, спешу поспеть за его широкими, быстрыми шагами.
— Отвратительная задница.
— Ты бы видела своё лицо, — говорит он, его плечи трясутся от сдерживаемого смеха. — Не могу поверить, что ты решила, что я из тех мужчин, которые объедаются человеческим мясом.
— Я не уверена, к какому типу ты относишься, — честно говорю я. — Насколько я знаю, ты монстр-каннибал, который собирает обрезки ногтей в заколдованную банку.
— Во-первых, это отвратительно и в высшей степени оскорбительно. Я бы никогда не потратил волшебную банку на ногти. Во-вторых…
Его слова обрываются, когда мы приближаемся к двум охранникам в холле. Один из них выглядит как человек, одет в толстую кожаную одежду с поясом, перевязанным поперёк его массивной груди, и медальоном размером с кулак в центре. Герб с изображением ворона, пожирающего червя. Другой, однако, вонзает длинные когти в каменный пол и скалит клыки на любого, кто осмеливается встретиться взглядом с полностью изменившимся Бетой. Они стоят перед золотой дверью, украшенной звёздным светом.
Когда Синклер проводит меня мимо, Бета склоняется в глубоком поклоне, и охранник следует его примеру, пробормотав:
— Принц Синклер.
Син не утруждает себя ответом, и мы продолжаем идти. Однако, когда мы оказываемся достаточно далеко, я спрашиваю:
— Что это была за комната, которую они охраняли?
— Покои королевы. — Он смотрит на меня и указывает дальше по коридору, на другую комнату, где на страже стоит один Бета-волк, прежде чем его рука опускается и касается моей поясницы. — Это моя, если я тебе когда-нибудь понадоблюсь по какой-либо причине. Например, посреди ночи, когда тебе одиноко, может быть, нужна помощь, чтобы расшнуровать корсет…
Я громко, драматично вздыхаю, и его улыбка на мгновение становится шире, как будто он не может её сдержать. Будто ему нравится выводить меня из себя. И, возможно, так оно и есть. Внутри у меня что-то шевелится, тепло, похожее на искренность, окутывает моё сердце. Син, кажется, не презирает меня, как все остальные, но внешне он всё равно не будет моим другом. Не таким, как Уна. И даже не таким, как Порция.
Принц Синклер.
Принц.
Мы продолжаем идти по коридорам, и мне кажется, что мы бредём по густой мокрой грязи. Перед играми в волейбол тренер Мёрфи усаживал меня и моих товарищей по команде на шаткие трибуны спортзала и раскладывал большой громоздкий телевизор. После уроков мы часами просиживали там, просматривая записи наших соперниц, в то время как тренер Мёрфи что-то писал маркерами на экране. Мы выявляли слабые стороны каждой девушки. Их сильные стороны. А затем проводили мозговой штурм, чтобы выработать точную стратегию, необходимую для того, чтобы победить их на корте. Конечно, этот корт совсем другого типа, и те стратегии заключались в том, чтобы подбрасывать мяч таким образом и следить за флангом Аманды, а не следить за выходами и за кровожадными охранниками и их постами, но всё же. С тех пор как меня вытащили с пляжа, я забыла обращать внимание. Подумать только. Делать что-либо, кроме как реагировать.
Больше нет.
— Не мог… не мог… бы ты показать мне больше? — спрашиваю я Сина, когда мы оказываемся в коридоре, где никого нет. — Где живут остальные? Повсюду ли расставлена охрана? Для чего предназначены остальные комнаты?
Принц Синклер Севери, представитель двора Королевы Волков Северной Америки, не может защитить меня, но он может, по крайней мере, дать мне инструменты, чтобы я могла защитить себя.
Он, кажется, тоже это понимает и в одно мгновение увлекает меня вглубь коридора, где в неуместном камине ревёт полуночно-синее пламя.
Тихим, но от этого не менее приятным голосом он говорит:
— Стражники служат Королеве Волков. Они остаются снаружи её покоев, тронного зала, комнаты трофеев, моей комнаты, когда меня нет поблизости, и в местах общего пользования по ночам. В противном случае оборотни, особенно представители знати, должны защищать себя сами. У нас, конечно, есть солдаты, но они тренируются для войны с мятежными стаями или охотниками, но никогда против тех, кто находится при их собственном дворе. Если ты сама наймёшь охрану, это будет означать, что ты не думаешь, что королева сможет защитить тебя, и это будет расценено как государственная измена.
— Понимаю.
Я прикусываю губу, размышляя и обдумывая стратегию, в то время как этот неуместный камин рядом с нами пышет жаром.
У покоев королевы. Иногда Сина. Но не остальных. Не тех, кто был на пляже. Возможно, есть доказательства, которые нужно собрать. Если этот двор так привержен своим законам, то должен быть способ выяснить, кто убил Селесту, и кто незаконно укусил меня. Должен быть способ вынести им обвинительный приговор.
Учитывая, что у меня нет сил, поддержки и знаний, это действительно единственный реальный путь вперёд.
— Все, кроме меня, живут на втором этаже?
Син качает головой, скрестив ноги и прислонившись к стене.
— Второй этаж предназначен для членов королевской семьи и некоторых мест общего пользования, которые чаще всего использует королева. Третий этаж предназначен для Альф, а также для тебя, дорогая, особенная Ванесса, — кокетливо говорит он, — а четвёртый этаж предназначен для Бет. Башни используются для большинства занятий, а первый этаж предназначен для массового посещения, с несколькими гостиными, чайными, кухней и, конечно же, лестницей, ведущей в лагуну и подземелье.
Я перестаю слушать, когда слышу, что третий этаж предназначен для Альф. Это значит, что Эви на моём этаже. У неё были средства проникнуть в мою комнату и каким-то образом испачкать кровью мою грудь — по крайней мере, у неё был доступ. И у меня также есть доступ, чтобы узнать, где находится её комната.
Я могла бы обыскать её.
Я не уверена, какие доказательства ищу, но, возможно, там что-то есть. Что-то, что могло бы привлечь её к ответственности и отомстить за Селесту…
— Хорошо, — уныло произносит Син, прерывая поток идей, проносящихся в моём мозгу. — Ты готова?
— Готова?
— Завтракать? — спрашивает он и машет рукой у меня перед носом. — Первый приём пищи за день? Бекон? Сосиски? Ветчина?
Верно.
— Ты только что перечислил три вида мяса.
— Потому что я умираю с голоду, и я — оборотень, и как бы мне ни хотелось провести весь день, глядя на тебя, дорогая, мне действительно нужно поесть. — Син притягивает меня к себе и пинает нижнюю, бесформенную плитку камина. Прежде чем я успеваю обдумать его слова или ту честность, которая зарождается в моей груди от них, камин… стонет. Я отскакиваю от него и прижимаюсь к другой стене. Это коридор. Это коридор, и, как и всё в замке, это не должно быть возможным. Земля сотрясается. И очаг медленно начинает сворачиваться сам в себя, открывая широкий прямоугольный проход, ведущий в огромную комнату.
— Что за…?
Пальцы Сина вплетены в мои, и он успокаивающе, по-дружески, сжимает их.
— Надеюсь, ты знаешь разницу между вилками для креветок и вилками для салата.
— Не знаю, — говорю я глупо. Нервно.
Син смеётся, и смех этот звучит так искренне, так ободряюще, что я делаю шаг. Затем ещё один. Выражение лица Сина снова становится похожим на принца, но он не отпускает мою руку, пока мы официально не входим в Большой зал. А потом я остаюсь одна.
Через несколько секунд я встречаюсь взглядом с тремя десятками самых красивых и, бесспорно, опасных людей, с которыми я когда-либо имела несчастье быть рядом. Я делаю глубокий вдох. С дрожащими губами срываются эти слова.
Большой зал вполне мог бы стать моей собственной камерой пыток, обставленной как роскошный банкет. Длинные столы беспорядочно окружают массивный круглый стол, покрытый бархатными скатертями и сверкающий золотым серебром. Со сводчатого потолка свисают люстры, свечи из сладкого пчелиного воска мерцают между декоративными бронзовыми розами и шипами. На металлических ветвях сидят вороны, и мне требуется время, чтобы осознать, что они ненастоящие. Несокрушимые птицы щебечут и каркают сладким утренним пением, прежде чем громко взмахнуть крыльями и взлететь к следующей люстре.
Окна также заливают комнату естественным освещением, и лёгкий ветерок, похожий на весенний ветер, запутывается в моих волосах и затягивает меня всё глубже и глубже в комнату.
И запах — у меня урчит в животе, мой нос подёргивается, когда я улавливаю пьянящие ароматы соленого бекона, колбасы с фенхелем и пикантных яиц с травами, которые подаются к белоснежным тарелкам, ожидающим нас. Я никогда в жизни не была так голодна и готова броситься на стул и начать есть. К сожалению, единственное свободное место осталось за круглым столом, между Каликсом и Антуанеттой. Прямо напротив Эви и по диагонали от Синклера. Возможно, это худшее место в доме.
Я нерешительно занимаю его, моё платье задевает Каликса так сильно, что он отодвигает свой стул от моего. Я сердито смотрю на него, он отвечает мне тем же. И Антуанетта — она отодвигается от меня, используя свои густые светлые волосы как занавес, чтобы отделить нас. Надеюсь, завтрак пролетит незаметно. Я беру вилку, но Син качает головой.
— Нет, — говорит он пугающе монотонным голосом. Он берёт салфетку и расстилает её у себя на коленях, затем берет последнюю вилку справа от себя. — Есть правила, которых мы придерживаемся.
Боже. Я бы хотела повторить его слова или, может быть, напомнить ему о том, что было четыре секунды назад в коридоре, когда он держал меня за руку, и его прикосновение обжигало мою ладонь. Но его взгляд вспыхивает, и он хмурится, и я… я думаю, он раскаивается. Конечно, нет никакого способа быть уверенной. Не перед нашими сверстниками, а перед всем Большим залом, когда они наблюдают за нами. Наблюдают за мной.
В том числе и Королева Волков, которая сидит на стуле в стиле барокко за столиком на двоих в глубине зала. Место рядом с ней пустует, приборы нетронуты и покрыты пылью, а на её собственных тарелках лежат яйца всмятку и тосты с маслом. Она поднимает бокал в моём направлении, и, хотя я знаю, что это вино, — чувствую горьковато-мускусный запах перебродившего винограда, — оно похоже на кровь.
У меня сводит желудок. Возможно, я не так голодна, как думала.
— Это всё равно что разделить трапезу с собаками Инструктора Палко, — говорит Эви, не утруждая себя понижением голоса, обращаясь к Антуанетте — Нетти, мысленно поправляю я, единственной другой Укушенной в нашем классе. — Осмелится ли она хотя бы воспользоваться вилкой или просто вылижет тарелку дочиста языком?
— Эви. Королева слушает, — шепчет Нетти, и когда блондинка поворачивается, чтобы быстро взглянуть на меня, в её янтарных глазах тоже вспыхивает страх. Она дёргает себя за воротник, оттягивая его в сторону ровно настолько, чтобы я увидела неприятный шрам. Фиолетовые и красные перепонки. Почти как сыпь. Я щурюсь, пытаясь вспомнить, что это за шрамы, когда Каликс пинает меня ногой под столом. Я свирепо смотрю на него, но он кивает на Сина, и я быстро понимаю, что говорит принц. Он говорит, и мы все должны слушать.
— Мы благодарим Вселенную за наши благословения, мы благодарим звёзды за нашу силу, и мы благодарим луну за ещё одну мирную ночь. Пожалуйста, наслаждайтесь праздником. — Он нарезает колбаску, и окружающая нас знать следит за каждым его движением, и подносит её к губам. Только когда он прожуёт и проглотит, остальные тоже возьмутся за вилки и начнут есть.
Я моргаю в полном замешательстве, но Син объясняет:
— Обычно король начинает завтракать, но поскольку он скончался, честь переходит к первенцу.
— Мы не приступаем к еде, пока не поест Син, — говорит Каликс, отрезая ломтик бекона чуть менее пристойно, чем остальные оборотни. — А за ужином мы не приступаем к еде, пока не поест Королева волков.
— Понимаю, — говорю я во второй раз за десять минут. Я никогда не пойму это место. Я никогда к нему не привыкну. Я никогда не буду чувствовать себя здесь в полной безопасности. Но, когда все смотрят на меня, у меня нет другого выбора, кроме как начать есть. Каждый кусочек на вкус как яд.
Каликс фыркает про себя.
— Надеюсь, ты подготовил её к сегодняшнему дню.
— Нет. Это не моя работа, — спокойно отвечает Син. — Впрочем, не стесняйся, сделай это сам.
— Нет. Ни в коем случае. — Каликс тычет в меня большим пальцем. — Она — полная противоположность способной ученице. Она чуть не взорвала кабинет алхимии.
— Возможно, это просто её худший предмет.
— И ты думаешь, что-нибудь из сегодняшнего будет лучше? — Каликс взъерошивает свои тёмные волосы, хмуря брови. — Это уже само по себе шокирует, что она не упала замертво перед своим первым превращением. Она плохо подготовлена и не кажется очень сообразительной.
Эви хихикает над этим, и её брат тоже, а затем и все остальные. Кроме Сина.
Этого недостаточно. Его молчаливой преданности недостаточно, чтобы ослабить напряжение или ярость, сковывающую мои кости. Я не сделала ничего, что могло бы спровоцировать Каликса.
— Знаешь, я тебя прекрасно слышу, — удаётся мне произнести. — И я не планирую умирать в ближайшее время.
— Она нас слышит, — вторит ему Син, протыкая вторую сосиску, будто он сделал заявление века.
— Она сломает вилку, если будет продолжать держать её так, — беспомощно говорит Каликс.
— Ей всё равно. — Я сжимаю посуду с такой силой, что она сгибается, и Эви шипит от отвращения. Я отворачиваюсь от неё и вместо этого смотрю на Каликса. — Перестань говорить так, будто меня здесь нет.
— Прости его, — заявляет Син всё тем же безразличным голосом. — Большая часть замка считает, что он родился в сарае, как домашнее животное.
— Как звали твоего воображаемого друга детства? — рычит Каликс. — Напомни мне?
Син откидывается на спинку стула, его рубашка распахивается на ветру, обнажая упругие золотистые мускулы и сильную грудь. Боже, он прекрасен. Я отвожу взгляд, прежде чем мои щеки успевают покраснеть.
— Если ты пытаешься поставить меня в неловкое положение перед сэром Динклсвортом, то это не сработает, — говорит Син. — Он был гораздо лучшим товарищем, чем когда-либо был ты.
— О? — Каликс отправляет в рот кусочек яичницы, прожевывает и проглатывает, прежде чем спросить: — Сэр Динклсворт спас твою задницу, когда ты заблудился в лесу, и та странная леди чуть не похитила тебя?
— Она не была странной. Она предложила мне бесплатные конфеты, Каликс. Было бы предосудительно отказываться от такого дара.
Именно тогда я решаю не обращать на них внимания. Какую бы информацию я ни искала, её там не будет. Или где-нибудь рядом с нами. Даже Порция не выдерживает моего взгляда дольше, чем на секунду. Когда я прошу Майлза передать мне вазу с фруктами, он просто с ворчанием подталкивает её в мою сторону. А Эви — ну, она явно наслаждается моим присутствием за завтраком, раз не перестаёт шептаться об этом. Громко. С Антуанеттой. На глазах у всех.
Какой смысл быть Видящей Истину, если никто не хочет со мной разговаривать? Какой смысл быть оборотнем, если я не могу немедленно восстановить справедливость с помощью грубой силы?
В животе у меня снова урчит, и я осторожно отламываю несколько кусочков новой, разогнутой вилкой. Син не говорит мне, что я выбрала не ту посуду, поэтому я ем быстрее. Пока моя тарелка не опустеет, а Син и Каликс не перестанут препираться, как две старушки в зале для игры в бинго.
Никто не говорит мне, что конкретно ждёт нас на первом уроке этого дня — Сражении и Завоевании, — и мне остаётся предположить, что это либо очень хороший, либо очень плохой знак.