Я жду в тени своего дверного проёма, пока не взойдёт солнце, и наблюдаю, как другие Альфы уходят завтракать. Сначала Эрик, через четыре двери от меня. Затем мужчина, которого я никогда раньше не видела, который ведёт себя как дипломат, в шести дверях от меня. И, наконец, Эви. Она выходит в коридор, одетая в шёлковое и строгое изумрудное платье, и я бросаюсь обратно в свою комнату, прежде чем она успевает заметить меня. Прежде чем она поймёт, что я за ней наблюдаю.
Две двери. Лишь две двери разделяют Эви и меня.
Если она действовала скрытно, если она дожидалась, пока я усну, прежде чем прокрасться внутрь, то более чем вероятно, что за угрозами и саботажем стоит она. Она или её брат. Но сейчас я сосредоточена на Эви. Я думаю о её когтях на щеке Селесты, о её ядовитых оскорблениях на наших уроках.
Да, остальные ненавидят меня, но Эви, похоже, единственная, кто хочет моей смерти.
«Возможно, Эви была права, и тебе суждено стать удобрением на нашей лужайке».
Мои руки дрожат, будто я никогда не вынимала стекло из кожи, а в нос бьёт свежий запах крови. Я переодеваюсь в современную боевую одежду. Леггинсы из эластана и облегающую рубашку. Так удобнее передвигаться, красться. Я никогда раньше не делала ничего подобного, но я видела, как Селеста крала достаточно блесков для губ, чтобы понять, что лучше всего соблюдать максимальную осторожность и молчание. Мне нужно вести себя как обычно и действовать быстро.
Завтрак начинается через десять минут, но я могу позволить себе опоздать. Помимо того, что мне не подадут еду, опоздание во время приёма пищи не требует более суровых наказаний. А к тому времени, как прием пищи закончится, мы отправимся на занятия, и Эви, гипотетически, ничего не узнает. Конечно, это если всё пройдёт идеально, и я ничего не испорчу.
Я выскальзываю из своей комнаты и считаю каждый шаг, каждый вдох, пока добираюсь до её двери. Я не досчитываю и до двадцати, прежде чем оказываюсь перед ней. Моё тело дрожит от предвкушения.
«Ты позволяешь своим эмоциям управлять тобой».
Сегодня не позволю. Больше нет.
«Принимай её, когда она тебе на пользу, и подавляй, когда нет».
Я хватаюсь за ручку её двери, прогоняя страх, тоску и даже ярость, сосредотачиваясь на ощущении ледяной бронзы на ладони. Она легко поворачивается. Не заперта. Я сдерживаю улыбку, заставляя себя выдохнуть сквозь прилив энтузиазма. Эмоции оборотня жгут сильнее, чем эмоции смертного, и радость с таким же успехом может быть фейерверком, зажжённым у меня под рёбрами. Я прикусываю губу. Вдох. Снова выдох. Начинаю открывать дверь…
— Ты, — отрывисто произносит кто-то. — Что ты делаешь.
Чёрт.
Мой желудок сжимается, и я зажмуриваю глаза. Этот фейерверк гаснет в потоке холодного ужаса.
— Я… эм…
Дерьмо. Я не могу ничего объяснить. Не без того, чтобы меня не обвинили в государственной измене. Эви — принцесса, и даже если бы это было не так, я всё равно посторонняя. Я посторонняя, пытающаяся вломиться в её комнату. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт. Я заставляю себя повернуться лицом к незнакомцу и мгновенно узнаю его.
— Энтони, — шепчу я, и это имя всплывает из моего подсознания, почти непрошеное.
Парень в пыльном коричневом фартуке моргает, глядя на меня. Золотистые глаза ярко горят на его бледном лице, такие же, как тогда, когда он пытался подчинить меня в тронном зале сразу после моего первоначального превращения.
«Встань, приказал он. Встань сейчас же».
Воспоминание о принуждении королевы, должно быть, поразило его, потому что он отступил на шаг, держа тряпку и ведро дрожащими руками.
— Я… Я не хотел… то есть, я надеюсь, что не обидел вас, мисс Харт. — Его взгляд опускается на его поношенные ботинки. — Это был не мой выбор — пытаться командовать вами.
Я поднимаю руку, чтобы успокоить его, но он отстраняется, зарываясь в густые пряди своих рыжевато-каштановых волос.
— Я знаю, — говорю я. — Всё в порядке.
— Я… меня послали прибраться в комнате Эви, — бормочет он, и я не могу смириться с тем, что его голос звучит так молодо. Ребёнок в униформе на два размера больше, чем нужно. У меня скручивает желудок. Адреналин бурлит во мне. Было бы легко заставить его. Я хочу заставить его. Меня пугает ещё один всплеск эмоций — жажда контроля. Я думаю, было бы легко, чувствуя себя скорее волком, чем девушкой, заставить его помочь мне.
Энтони теребит свою тряпку, отрывая кусочки ткани от подола крошечными коготками. Он даже не может взглянуть на меня, будто один только взгляд моих странных фиолетовых глаз грозит погубить его. Он может погубить его.
— Мне жаль, — говорит он, повторяя свои намерения, хотя они были достаточно ясны и в первый раз. А потом он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. От него исходит облако ржавого страха, и я понимаю — он ждёт, что я его накажу.
Вот как действует двор Королевы Волков.
Сильные управляют слабыми, а Энтони ниже меня как в классовой, так и в волчьей иерархии.
Я поджимаю губы.
— Убирайся отсюда, — огрызаюсь я. — Приберись в другой комнате. Никому не говори, что видел меня, и я никому не расскажу об этом разговоре.
Энтони кивает, приседая в полупоклоне, прежде чем, улыбаясь, удалиться сначала по коридору, а затем по лестнице. Я смотрю, как он удаляется, и у меня перехватывает дыхание от желчи. Я не принуждала его. Я не могла. Может, я и чудовище, но я не буду вести себя как чудовище. Только не с невинным. Я думаю о горничной, которую лорд Аллард принудил, а затем об Уне, и закрываю глаза, когда врываюсь в комнату Эви, моя грудь поднимается и опускается от возобновившегося напряжения. В любом случае, мне не нужно было заставлять его молчать; страха достаточно. Более чем достаточно.
Двор Королевы Волков смертельно опасен, и прямо сейчас я всего лишь ещё одна пешка в его порочной игре.
Но ненадолго.
Быстро закрыв за собой дверь, я перевожу дыхание и прислоняюсь к изящному комоду, украшенному резьбой в виде старинного корабля. У меня может быть несколько минут, чтобы обыскать вещи Эви. Через несколько минут появится кто-нибудь ещё. Мне нужно уйти до того, как это произойдёт — если это произойдёт. Я надеюсь, что этого не произойдёт.
А пока я поворачиваюсь к комоду и выдвигаю ящик. В комнате Эви всё выглядит в морском стиле и под старину. На стене висит деревянный штурвал, из угла в угол свисают океанские сети, в которых запутались морские звёзды и ракушки, и карты — больше карт, чем я когда-либо видела, развешаны по всей поверхности. Часть Северной и Южной Америки, часть Азии и кусочек Королевства Высших — часть, доступная только непосредственно за пределами замка Севери, — отмечены тонкими крестиками, сделанными чернилами цвета индиго. Как будто она отмечает места, где побывала, или те места, которые ей хотелось бы посетить.
А на комоде — из всех вещей, которые она могла бы поместить в позолоченную рамку, — стоит трогательная фотография Нетти. Светлые волосы развеваются вокруг её ангельского личика, когда Антуанетта смеётся. Я провожу по ним кончиками пальцев. У меня щемит сердце. У меня есть — у меня было — так много видео, подобных этому с Селестой. Счастливые воспоминания. Самые лучшие воспоминания.
И вот, стоя посреди комнаты Эвелин Ли, даже после того, как меня раз чуть не поймали, я колеблюсь.
Сочувствие камнем ложится на дно моего нутра. Как могла девушка, в сердце которой столько любви, так сильно ненавидеть меня? Если только я чего-то не перепутала. Может быть… может быть, она вовсе не ненавидит меня. Может быть, она ещё не стала продуктом этого двора, а просто злая девчонка, как в тех видео про хулиганов, которые мы смотрели в школе. Возможно, всё, что ей нужно, — это объятия и… и дружба.
Я на цыпочках отхожу от комода, не трогая её безделушек, и подхожу к деревянной полке, уставленной стеклянными колбами и настойками с этикетками. Некоторые бутыльки пузырятся, в то время как большинство остаются блестящими и чёрными, как ночь. Я быстро читаю этикетки.
Смесь аконита и ивы. Настойка болиголова. Цветочная эссенция дикой моркови Queen Anne’s Lace. Зоантид кораллов и отвар пионов.
Рядом с каждым названием оживает рейтинг смертоносности, когда я прикасаюсь к ним, белые этикетки меняются на дьявольски красные и тёмно-эбеновые. Некоторые бутылки даже трясутся и свистят. Но я не нуждаюсь в предупреждениях — я достаточно усвоила на уроках, чтобы заметить, что в этих бутылочках содержатся самые смертоносные яды, известные как людям, так и оборотням. Хотя, только смесь аконита может оказать на нас какое-то длительное воздействие. Я отхожу, немедленно заставляя их замолчать.
Алхимия.
Магические манипуляции и создание нечеловеческих материалов и заклинаний.
Так и должно быть — этот дар самый могущественный, какой я когда-либо видела при дворе, а Эви… Она лучшая на наших занятиях по Алхимическому Конструированию. Хотя там мы варим снотворное и делаем вино из виноградных косточек и волшебных фруктов. Ничего более сложного и смертоносного, чем эти. Я бросаю взгляд вверх, как раз вовремя, чтобы упасть на пол и откатиться в сторону от проклятого топора. Лезвие опускается с потолка прямо на меня, каким-то образом обнаруживая, что я — предатель. Или, возможно, просто обнаруживая, что я — не сама Эви.
Конечно, её дверь была не заперта — она оставила свою комнату заминированной. Но это не доказательство. Даже ядовитые смеси не являются причиной для её осуждения. Я ползу по полу, пригибаясь достаточно низко, чтобы зачарованный топор перестал целиться мне в голову, возвращаясь на прежнюю траекторию патрулирования по потолку, и проглатываю гнев, клокочущий в груди.
Возможно, Эви испытывает ту же неконтролируемую, ужасную ярость, и именно поэтому ссора с Селестой переросла в её смерть и моё превращение. Это даже объясняет, почему Эви так сильно ненавидит меня. Потому что я могу быть последним кусочком головоломки, который она хочет похоронить.
Но я не могу найти этому доказательств. Я не могу найти никаких доказательств. Я заглядываю под её кровать, обшариваю взглядом её открытый гардероб. Там есть драгоценности и крылья, развевающиеся на спинах красивых платьев, и ещё фотографии Нетти в рамочках над её туалетным столиком, но это не улики. С пляжа ничего нет. Никаких писем с угрозами или бомб. Низкое рычание вырывается из моего горла, и топор замирает в воздухе, затем слегка поворачивается в мою сторону. Я пристально смотрю на него. Только когда я замираю и замолкаю, он возобновляет свой сторожевой вальс от стены к стене.
Мне нужно уйти.
Эта идея была нелепой. Я ничего не добилась, и Энтони, возможно, уже оповестил весь замок о моём преступлении. Я поворачиваюсь на животе к двери, но мой взгляд снова натыкается на туалетный столик. На бутылке застывшего алого вина, стоявшей перед ним.
Она была бы похожа на бутылку из-под ликёра, если бы я не видела её содержимое раньше. Бросив быстрый взгляд на топор, я начинаю по-армейски ползти к ней. Медленно. Конечно. И когда топор плывёт в противоположном направлении, я хватаю бутылку и переворачиваю её в руке. Несмотря на то, что снаружи она остаётся устойчивой и твёрдой, содержимое внутри расплёскивается и издаёт резкий аромат.
Оно пахнет кровью.
Я с трудом сглатываю, капая красной капелькой себе на палец.
Это может погубить меня или подтвердить все мои опасения. Но ничего не происходит.
Она продолжает стекать вниз, как стекала бы любая другая жидкость. Нет. Нет, нет, нет. Это должно быть доказательством. Это должно быть доказательством. Я смотрю, как капля скользит по моему запястью, и моё сердце подскакивает к горлу. Она впитывается в мою кожу. И исчезает.
Чёрт возьми.
Я смотрю на бутылку, вспоминая слова, которые были нацарапаны на мне: «УБИРАЙСЯ, СУЧКА». Это была Эви. Она сделала это. Это её вина. Угрозы, пляж… Всё это указывает на смерть Селесты.
Когти вырываются из моих рук. Бутылка выскальзывает у меня из рук, и топор замечает это — опускается, разбивая стекло. Мне плевать. На топор, на дурацкие незаполненные карты Эви, даже на её дружбу с Нетти. Ярость захлёстывает меня, как всегда, захватывающая и порочная, но на этот раз — на этот раз я не останавливаю её.
Я подожду здесь, пока она вернётся, и тогда я нападу. Я буду драться. Даже если проиграю, я заставлю её истекать кровью. Я знаю, что могу заставить её истекать кровью. Это всё, чего я сейчас хочу. Причинить ей боль. Заставить её заплатить.
Но как только я встаю, готовая выхватить топор из воздуха и разломать его об колено, кто-то рывком открывает дверь и, схватив меня за плечи, вытаскивает в коридор.
Эви.
Мои клыки обнажаются.
Эви.
Я не думаю, я реагирую. Неконтролируемая ярость взрывается во мне, и я не могу её контролировать. Я не хочу её контролировать. Рыча, я кусаю зубами всё, что могу. Раздаётся низкое мужское шипение, а затем меня швыряют в соседнюю комнату. Бросают на пол. Дверь захлопывается, и Каликс заслоняет её.
— Что, чёрт возьми, с тобой не так? — рычит он, хватаясь за плечо. Между его пальцами сочится кровь из того места, где я его укусила, но это менее удивительно, чем вид его обнажённой груди. Полотенце обёрнуто вокруг его талии. Влага, оставшаяся после купания, прилипла к его коже, а шрам на боку только подчёркивает его мускулы. Восемь кубиков пресса, более рельефных, чем всё, что я видела раньше. Я закипаю на его тёмно-сером коврике, заставляя себя снова посмотреть ему в лицо.
— Ты укусила меня, — говорит он.
Я облизываю клыки, желая укусить его снова.
— Харт. Приди в себя.
Но ярость поглотила меня. Я больше не я. Я не помню собственного имени, не говоря уже о том, что я должна бояться этой версии себя.
— Я… не могу.
Я поднимаюсь на колени. Дыхание душит меня до тех пор, пока лёгкие не становятся похожи на бомбы, готовые взорваться. Костяшки пальцев ломаются-хрустят. И голова… В ней стучит. Я хочу убить Эви. Я должна убить Эви. Я закрываю глаза. Самая маленькая, тихая часть моего мозга, та часть, которая остаётся человеческой, умоляет меня остановиться. Я дам себя повесить. Я упущу любой шанс отомстить, если сорвусь здесь. На глазах у Каликса. Это не я. Я выше этого. Но это не так. Я — ярость. Я — месть. Я хочу, чтобы Эви истекала кровью.
Каликс опускается на корточки рядом со мной, его золотистые глаза горят, когда он изучает меня. Я не могу встретиться с ним взглядом. Я едва могу дышать. Мои кости хрустят. Я вскрикиваю от невообразимой боли и сгибаюсь, прижимая ладони к полу.
Каликс кладёт руку мне на спину.
— Выпусти, — говорит он. — Ты уже давно не можешь сдерживать волка.
— Нет. — Нет, нет, нет. Огонь обжигает мои вены. Моя кровь кипит. — Я н-не могу…
— Ты превращалась полностью после Утопления?
Я качаю головой. Мне удавалось избегать этого уже несколько недель. Каждый раз, когда от нас ожидали превращения, я ускользала и убегала. Я не хочу быть такой. Я не хочу быть монстром.
Каликс чертыхается.
— Тебе нужно. Все твои эмоции нарастают и нарастают, и, если ты не освободишься от них, ты разобьёшься вдребезги. Ты взорвёшься. — Он наклоняется ближе. — Это как пар, Харт. Ты должна выпустить его.
— Я хочу убивать, — выдыхаю я.
Позвоночник раскалывается. Кожа начинает шелушиться. Рыдание вырывается из горла. Это похоже на смерть. Похоже на ад.
Нет, нет, нет, нет, нет, нет.
— Знаю, что хочешь, — говорит он, и его голос звучит печально. — Но я остановлю тебя, прежде чем ты успеешь. Это моя работа.
Я вытягиваю шею и смотрю на него, на красную дымку, покрывающую его идеальную обнажённую кожу.
— Ты даже не занимаешься спаррингом.
Его губы изгибаются в подобии улыбки.
— Это то, что ты видела.
Я раздираю ковёр десятью когтями, с тихим поскуливанием пытаясь удержаться на ногах. Он сразу понимает.
— Я могу справиться с тобой, Харт. Изменись. Я не выпущу тебя из этой комнаты.
Я больше не могу сдерживаться. Тоска, боль, ярость — всё это вырывается из меня, как гейзер. Я превращаюсь в волка, и Каликс делает то же самое. Хотя его превращение происходит быстрее, и он не кричит.
Все человеческие сомнения, которые у меня были раньше, мгновенно улетучиваются.
Каликс загораживает дверной проём, почти на высоту двери и вдвое шире её, и я рычу на него, всё ещё ощущая вкус его крови на языке, в то время как его шерсть встаёт дыбом в ответ на этот звук. Он встряхивает своей тёмной шерстью. Его губы изгибаются в нездоровой усмешке. Язык его тела бросает вызов: «Рискни».
Я наклоняю голову. Наблюдаю. Каликс больше меня. Шире. Но у него и стойка шире, и тяжёлые предметы часто даются медленнее. Я буду быстрой. Я не буду драться честно. Я бросаюсь на него с внезапным порывом движения. Если я прорвусь сквозь него или заставлю его отойти от двери, то смогу добраться до Эвелин.
Я могу оторвать ей голову от шеи.
Каликс не двигается. Он также не реагирует на столкновение клыков и костей. Как стена из адаманта, он стоит совершенно неподвижно, издавая низкое, леденящее кровь рычание, даже когда я замахиваюсь на него. Пока я пускаю кровь. «Подвинься». Я бросаюсь к нему. Ударяю его, как мешок с кирпичами. «Просто подвинься».
Но он этого не делает. Он даже не прогибается.
Моя очередь рычать. Я предупреждающе впиваюсь клыками в его волчью шею, но он только смотрит на меня. Сквозь меня. Его глаза вспыхивают золотом. А затем — красным. Только на мгновение. Этого хватает, чтобы у меня перехватило дыхание, я потеряла равновесие и споткнулась на шаге.
Чёрт.
Я выпрямляюсь, но уже слишком поздно. Он слишком хладнокровен и расчётлив, чтобы не заметить промаха. Лёгким движением своего чудовищного тела он швыряет меня на пол. Теперь глаза у него золотые. Всё ещё золотые. Он прыгает на меня, сильнее вдавливая в пол.
Я смотрю на него снизу вверх, а он смотрит в ответ. Неподвижный. Невозмутимый.
Я не знаю, как долго мы так простоим. Он прижимается ко мне, удерживая на месте, несмотря на то, что я сопротивляюсь и царапаюсь. Преодолевая бурю эмоций, которые сотрясают нас обоих. Но через несколько минут — или, может быть, часов — эмоции начинают спадать. Они отступают, как волны на пляже. И это приятно. Даже умиротворяюще. Мои когти втягиваются.
Но это не тлеющий, яростный взрыв превращения в волка. Это медленное таяние. Болезненное восстановление. Я вскрикиваю — вой переходит в визг — и Каликс сбрасывает меня с себя. Вцепившись клыками в свою постель, он набрасывает на меня тонкую простыню, и моё тело, содрогаясь, возвращается в свою обычную человеческую форму. Остатки моей боевой одежды разбросаны по земле вокруг нас.
Боже. Я дрожу под тонкой простынёй и хватаюсь за ноющий череп, когда остатки моей ярости утихают. Я идиотка.
Каликс меняется за долю секунды, даже не издав стона, и я слышу шуршание брюк и рубашки. Я изо всех сил стараюсь не вспоминать, как выглядело его тело, когда я вошла. Когда я его укусила. Что я наделала?
— Каликс…
— Не надо, — говорит он, как всегда, грубовато. — С твоей стороны было глупо не трансформироваться.
— Я этого не знала, мне никто не говорил. Но…
— Нам не нужно больше это обсуждать.
Я выглядываю из-под простыни. Он медленно застёгивает рубашку, ловкие пальцы скользят по его прессу и поднимаются к груди. Синклер, может, и ангел, но Каликс — дьявол. Жестокий, красивый зверь. Мускулы на его спине перекатываются при каждом движении. Он держит мою судьбу в своих руках и знает это. Я не прочь умолять. Ради Селесты я готова встать на колени и разрыдаться.
— Эви угрожала мне, — выпаливаю я. — Я нашла доказательства в её комнате. Сегодня утром она разбила у меня стекло.
— Ты исцелилась, — говорит он, как всегда безразличным тоном. — Не так ли?
— Да, но что, если в следующий раз я не исцелюсь?
Какое-то время он не отвечает, и тишина зудит, как сыпь.
— Эвелин Ли — будущая королева этого двора и полноправная принцесса. Если мы хотим получить доказательства её проступков, они должны быть конкретными и неоспоримыми. Ты — никто, Харт.
Правда, стоящая за его словами, смягчает их остроту, но то, как он их произносит… Как будто он оценивает меня, будто я представляю угрозу, а она — нет, беспокоит меня.
— Ты собираешься рассказать им? — шепчу я. — Остальным членам двора? Принцу…?
О Боже. После того момента, что мы с Сином пережили вместе — каким бы неправильным он ни был — мне невыносима мысль, что он увидит меня такой. Невыносимо представлять, как он смотрит, как меня потрошат.
Каликс хмурит брови. Его кадык дёргается, когда он сглатывает.
Пожалуйста. Пожалуйста, не сдавай меня, думаю я. Он говорит прежде, чем я успеваю попросить.
— Нет. Я не скажу им. На этот раз.
Он смотрит на меня, проводя рукой по волосам, и, хотя его хищническая натура исчезает, сила остается в его напряжённых мышцах и челюсти. Я снова вспоминаю тот момент в коридоре, когда мы были с ним и Сином. Люди шепчутся о нас обоих, а тайна его происхождения вечно витает в воздухе. Служанки избегают его. Люди, кажется, боятся его. Но почему?
— К-кто ты такой, Каликс? — удаётся мне спросить, поднимаясь на ноги, завернувшись в его простыню. — Кто ты на самом деле?
Я не знаю, то ли он отвечает, потому что хочет заткнуть мне рот, то ли потому, что наконец готов объясниться. Но он прислоняется к двери и говорит:
— Я — Каликс Севери, сын Коры Севери, сестры Сибиллы и предательницы крови двора.
Предательница крови. Предательница крови.
— Чт…
— Помнишь законы нашего двора? — спрашивает он и ждёт, пока я перечислю их. Как только я это делаю, он кивает. — Моя мать нарушила все до единого. Она влюбилась в человека и разоблачила наш двор. Она укусила его, чтобы обратить без разрешения. И… когда её поймали… — Он опускает взгляд. Его глаза сужаются от боли. — Она убила всех, до кого смогла дотянуться. Друзей. Оборотней. Кора Севери была окончательной предательницей. И — она была моей матерью. Её любовником-человеком был мой отец.
Ой.
Я… я не знаю, что сказать, и внезапно я словно возвращаюсь в свою старшую школу, стою перед классом английского и пытаюсь произнести монолог. Я не могу вспомнить слова. Я не могу думать.
— Каликс, я… Мне так жаль.
Он усмехается, запуская руку в один из своих ящиков и вытаскивая огромную чёрную рубашку.
— Не стоит. Она заслужила то, что получила. — Он протягивает мне одежду и отворачивается, и мне остаётся только предположить, что я должна надеть. Так я и делаю. Только когда я одета, когда остальная часть меня скрыта под его рубашкой, я откашливаюсь.
— И каково же было её наказание?
— Ты одета?
— Да.
Каликс снова поворачивается, и его взгляд на секунду задерживается на моих обнажённых ногах. Я скрещиваю руки на груди, и он быстро моргает, словно вспоминая себя.
— Они лишили её всех оставшихся титулов и изгнали. Превратили в Волка-одиночку, — говорит он. — Её оставили умирать, но, прежде чем она смогла это сделать, у неё появился я. Королева Сибилла взяла меня в охранники к своему сыну. Защитник наследного принца — мой жизненный долг оберегать Синклера. Это лёгкое наказание за преступления моей матери.
Охранник Сина. Наказание. Теперь я ненавижу его честность. Он верит в то, что говорит.
— Ты не такой, как твоя мать, Каликс.
— Да. Не такой. — Он делает шаг ко мне. — Потому что я каждый день работаю, чтобы поступать правильно. Я подчиняюсь приказам. Я следую закону. Я серьёзно отношусь к этому двору, и ты тоже должна это делать. У тебя две проблемы. Ты чуть не проиграла в бою, и ты проиграла здесь. — Этот хищный взгляд прожигает меня насквозь. — Если это повторится, если ты не сможешь сдержать свой гнев, я тебя уберу. Без вопросов. Ты представляешь угрозу, Ванесса, а моя работа — устранять угрозы.
От этого заявления у меня внутри всё вспыхивает, горячо и яростно, в то время как его честность успокаивает мою грудь. От него исходит тепло. Опасность.
— Х-хорошо, — заикаюсь я. — Два промаха.
Он ерошит свои чёрные волосы, и между нами повисает неловкое молчание. Возможно, это потому, что он в нескольких дюймах от меня, и единственное, что на мне есть, — это его рубашка. Или, возможно, потому, что он всё ещё может передумать. Он мог бы выдать меня прямо сейчас и посмотреть, как с меня сдирают кожу, как рассказывал мне Син про герцога и герцогиню.
«Их языки были вырваны, руки оторваны, а кожа содрана с костей».
Интересно, что хуже. Наказание или изгнание. До сих пор не могу понять, что меня ждёт, когда всё будет сказано и сделано.