Мои когти опускаются, вырываясь из пальцев, пока я царапаю Лиру. С каждым порезом на её нежной коже её хватка только усиливается. Я захлёбываюсь водой. Она заполняет мои лёгкие. Мои глаза. Мой нос.
Я не могу победить в этой битве. Только не против неё.
Волосы Лиры развеваются в воде, как чёрные чернила растекаются по кристально-голубой странице, а её взгляд обжигает. Она даже не моргает. Просто улыбается, как настоящий якорь, опускающий меня на дно морское.
Чёрт, чёрт, чёрт.
Я глотаю воду, которая отчаянно пытается вырваться из моих лёгких. Ногти Лиры вонзаются в мою кожу, и затем…
Мы поднимаемся.
Двумя толчками её длинных, изящных ног мы выныриваем из глубины и выскакиваем из лагуны. Я отшвыриваю её от себя в ту же секунду, как мы ударяемся о камень, и отползаю, выблёвывая галлоны воды, больше не заботясь об охране.
— Ты с ума сошла? — шиплю я. — Ты пытаешься меня убить?
— Мы не можем умереть здесь, глупышка. — Лира смеётся. Она отжимает волосы и ложится на спину на каменный пол. — Здесь никто не может умереть.
— Ты чокнутая.
— Это не очень любезно с твоей стороны.
— Да, что ж, прости меня. Я всё ещё задыхаюсь от океана.
— Это не океан, Ванесса.
— Что…
Она резко садится, и промокшая ночная рубашка шлёпается на пол.
— Мне нужно идти. С тобой всё будет в порядке. Помни, доверяй своим инстинктам. Твоё тело знает, что делать. Перестань позволять своему разуму сбивать всё с толку и прислушайся к своим ощущениям.
Она скользит вверх по лестнице, как мокрый призрак, и я не могу её остановить.
«Твоё тело знает, что делать. Перестань позволять своему разуму сбивать всё с толку и прислушайся к своим ощущениям».
Каждый дюйм моего тела покрывается гусиной кожей.
Селеста сказала мне это. На вечеринке на пляже. Она сказала это, когда больше всего нас беспокоили парни, в которых мы были влюблены. Я прижимаю колени к груди, сидя посреди комнаты, пока моё платье не становится мокрым от пота. Пока я не вспоминаю, почему я здесь — крики.
Я поднимаюсь на ноги, резко и болезненно втягивая воздух, и направляюсь к дверному проёму в дальней стене.
— Здесь… здесь кто-нибудь есть?
Узкая арка, явно сделанная оборотнями, ведет в узкую комнату с тошнотворно низким потолком. Если бы у меня была хоть капля клаустрофобии, она бы проявилась здесь. Стены, кажется, давят на меня, пожелтевший камень в пятнах плесени и водорослей. С потолка свисают металлические крючья с шипами. Я дотрагиваюсь до одного и шиплю. Моя кожа мгновенно покрывается волдырями.
Серебро.
— Кто там? — спрашивает женщина, кашляя. — Кто ты?
Эти слова — хриплый, страдальческий тон, которым они были произнесены, — заставляют меня вздрогнуть. Я продвигаюсь вглубь подземелья. В дальнем конце, скрытые тенями, стальные тюрьмы удерживают трёх человек с неровным сердцебиением и слабым дыханием.
Люди.
От них волнами исходит удушающий запах гниения. Пожилая женщина сидит на коленях, но её кости слишком слабы, чтобы держать её на ногах, будто весь жир растаял с её тела, превратив её в мешок из костей и сухожилий. Она снова кашляет, и изо рта у неё брызжет кровь. Она быстро прикрывает рот дрожащей рукой, её серые глаза и волосы выделяются на фоне темноты.
Рядом с ней, в своих клетках, сидят молодой человек с янтарными глазами, огненно-оранжевыми волосами и раной, проступающей сквозь тонкую хлопчатобумажную рубашку в центре груди, и ребёнок. Не старше пяти лет, с карими глазами и перепачканным грязью лицом. О Боже. Я падаю на колени перед решёткой и хватаюсь за прутья, не задумываясь.
Серебро обжигает мне ладони, и я с трудом сдерживаю крик боли.
Мальчик моргает, глядя на меня.
— Не прикасайся к прутьям, — говорит он и поднимает свои крошечные детские ручки. Они растаяли, превратившись в розовые лужицы.
— О боже, — бормочет женщина себе под нос, раскачиваясь вперёд-назад. — О боже, боже, боже.
Молодой человек молча наблюдает за мной, его ноздри раздуваются, а рана на груди кровоточит, кровоточит и кровоточит. Я не могу дышать, не могу глотать. К горлу подступает тошнота. Но я не могу блевать здесь, у них на глазах. И я не могу открыть решётку, чтобы выпустить их.
— Что мне делать? — спрашиваю я срывающимся голосом. — Пожалуйста, скажите мне, что делать.
— Твоя королева недостаточно поработала сегодня вечером? — бормочет женщина. — Или она послала тебя ещё больше помучить нас?
— Мучить вас… нет. Нет. — Я заставляю себя подняться на ноги. Моя душа разрывается на части. Моё сердце разрывается на части. Но я держу голову высоко поднятой, потому что они не должны видеть мой страх. — Я услышала ваши крики. Я пришла, чтобы спасти вас…
— Спасти нас? — Глаза женщины морщатся, а губы кривятся. — Забавно. После стольких мучений вы ожидаете, что мы поверим, что кто-то из вас когда-нибудь поможет нам? — Она отодвигается подальше в своей клетке, когда я бросаю взгляд на молодого человека. Он открывает рот, и застарелая коричневая кровь стекает по его подбородку. Бугорок, который когда-то был его языком, почти не виден в запёкшейся крови. Я прикрываю крик рукой.
— Мягкая, — говорит женщина. — Ты мягкая.
Маленький мальчик говорит:
— Я скучаю по мягкости. — Он вытягивает шею, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы заметить, как по его коже ползут паутинки. Рубцы у него под рубашкой. Пот выступил у него на лбу.
О боже, о боже, о боже.
Они… их Укусили. Я проверяю, нет ли высыпаний у двух других, и, конечно же, они поднимаются вверх… все спиралью от шеи. Их Укусили.
— Как долго? — шепчу я.
Женщина сразу понимает.
— Я здесь уже три дня.
— Неделю, — хрипит мальчик, когда его нос превращается в рыло, а затем ломается. У меня скручивает желудок.
Молодой человек молчит, но его глаза расширяются, и он переворачивается на спину, когда его настигает приступ. Женщина кивает ему.
— Он пробыл здесь дольше всех, но я не могу сказать точное время. Мы… мы стали взаимозаменяемы. Когда меня бросили в эту камеру, там были пятна крови. Я не первая, кто здесь живёт.
Нет, нет, нет.
Они умирают. Они все умрут здесь, внизу, и никто не узнает. Всем будет всё равно. Они люди.
Прямо как Селеста.
Я бросаю взгляд на решётки — на висячие замки, закрывающие их. Серебро. Наглухо запаяны. Замочной скважины не видно. Но я оборотень. Конечно, я достаточно сильна, чтобы сломать их. Я хватаюсь за замок тюрьмы женщины, хотя он обжигает меня, угрожая расплавить кожу, и дёргаю.
— Бессмысленно, — говорит женщина. — Посмотри на нас.
Я дёргаю и дёргаю, но он не поддается. Паника душит мои лёгкие. Я не могу сосредоточиться, и в этом проблема. Мне нужно найти свой гнев. Однако он скрыт под слоями травм, и я не могу до него дотянуться.
— Ты нас выпустишь, и что, по-твоему, сделают охранники? Позволят ли они нам покинуть этот замок целыми и невредимыми? Позволят ли они тебе?
Я вздыхаю, отпуская замок и позволяя ему с лязгом встать на место. Не изменившись. Почему я не могу его сломать?
Однако она права. Я не могу уйти отсюда с ними. От них воняет… даже если охранники нас не увидят, они учуют наш запах за много миль.
— Ты не можешь умереть здесь, — говорю я ей, не желая встречаться взглядом со слезящимися глазами ребёнка, когда он дотрагивается до своего искалеченного носа. И никто другой тебя не спасет.
— Мы оплакивали наши потери в тот момент, когда эта женщина увезла нас в своей огромной чёрной машине.
Это… эта женщина? У меня перехватывает дыхание. В огромной черной машине.
— Что за женщина? Ты её видела? Ты не знаешь, это она тебя укусила?
— Я не знаю, — говорит маленький мальчик. — Я даже не знал, что меня укусили, пока они не привезли меня сюда и не сказали мне об этом. Они сказали, что я должен умереть. — Тише, он произносит, — я умираю.
Слёзы жгут мне глаза.
— То же самое, что случилось со мной, — соглашается женщина. — Однажды вечером я была на свидании на пляже, а на следующее утро осталась дома одна. Ничего необычного, пока днем не подъехал тот внедорожник и не увёз меня с улицы. Я помню, как женщина с синяками под глазами связала мне руки и ноги за спиной и бросила в эту тюрьму. — Женщина поднимает на меня широко раскрытый взгляд. — Это были пытки. — Она вздрагивает. — Так много пыток.
По её лбу стекают капли пота. Я отступаю на шаг. Женщина кричит. Гортанный и безумный. Укус овладевает ею, и она вцепляется в волосы.
Она умирает.
Они все умирают.
И они даже не помнят, как это с ними случилось. Это мог быть кто угодно. Это мог быть — у меня в голове всё переворачивается — чёрт возьми.
Синяки под глазами. У женщины, которая их схватила, были синяки под глазами. Королева Сибилла. Я бросаю взгляд на женщину в камере. «Однажды вечером я была на свидании на пляже…»
Я поворачиваюсь к мальчику.
— Ты тоже ходил на пляж?
Маленький мальчик кивает.
— С моей мамой. Она водила меня строить замки.
— А ты пошла на свидание?
Женщина перестаёт плакать. Её голос звучит тихо. Истощённо.
— Да. Мы познакомились в приложении для знакомств. Она пригласила меня на пляж. Было поздно. Мы устроили пикник на песке.
Молодой человек, который не может говорить, указывает на себя. Яростно хлопает себя по ране на горле.
— Ты тоже? — спрашиваю я.
Он яростно кивает.
— Понимаю. — Но это не так. Я знаю, что передо мной кусочки головоломки, но я не знаю, как они сочетаются друг с другом. С чего бы волку кусать всех этих людей? Почему всё так ужасно провалилось, что этих людей заперли и подвергли пыткам? Нетти сказала, что невозможно разделить душу на части столько раз. Значит, это делает один и тот же человек?
Они сделали это со мной?
И, самое главное, как этот двор — как королева — узнала о похищении каждого из нас?
— Мне нужно уходить, — бормочу я. — Но я вернусь, клянусь. Я принесу еду… одеяла… — Я выясню, кто это с вами делает, и остановлю их.
— Не беспокойся, — говорит женщина, прежде чем озвучить ту самую мысль, которая посещала меня с тех пор, как я ступила в подземелье. — Мы мертвы, что бы ты ни делала.