РЕДВИР
— Нет. Этого не будет.
— Ради всех богов, — вспыхнула Джессамин и заходила по шатру; Безалиэль с Тессой как раз вошли и застали нас на повышенных тонах. — Ты упрямый мужик.
— Называй как хочешь, но собой ты не пожертвуешь.
— Объясни, пожалуйста, что именно ты собираешься делать, — вмешался Безалиэль, прервав нашу перебранку, которая не смолкала с той минуты, как они вошли и Джессамин изложила свой план. — Я не понимаю, о чём речь.
— Она собирается использовать себя как наживку, — процедил я. — И одна из этих долбаных тварей может её убить, утащить или запереть в земляной темнице, как они сделали с Бес и Саралин.
Джессамин остановилась и повернулась к Безалиэлю, меня будто не существовало:
— У меня есть дар сиренскин. Это сложно объяснить, но я умею приманивать — магией. Что-то вроде соблазна. Возможно, получится «соблазнить» одного из них и заставить его открыть темницу. Когда я держу сиренскин-магии, мои когти впрыскивают смертельный яд, так что я могу защититься. Кому бы ни казалось иначе.
— Или, — огрызнулся я и шагнул, нависая над ней, — он увидит в тебе лакомый кусок для своего хозяина и похитит.
— И если похитит, — парировала она, вспыхнув, — он откроет камеру — и вы ворвётесь, перебьёте их и освободите нас.
— Несносная женщина. — Я мотнул головой. — Слишком чертовски рискованно.
— А у нас есть другой выбор? — она всплеснула руками.
Я отвернулся, кипя от злости, не в силах на неё смотреть. Но поймал взгляды — полные надежды и отчаяния — моего ближайшего друга, моего командира, и его спутницы, нашей целительницы, которая уже сделала для клана всё, что могла. Тяжкая тишина легла между нами; челюсть свело так, что, казалось, зубы треснут.
— Дай им время, Тесса, — сказал Безалиэль. Он не стал дольше смотреть на меня умоляюще: прекрасно понимал, на что я иду, и не мог просить об этом. Хотя Джессамин права.
Они тихо вышли. Я застыл, как камень, скрестив руки; хвост сердито хлестал по ковру. Я почувствовал, как она подошла. Она обняла меня сзади, прижала щёку к спине — и я обвил её лодыжку хвостом. Даже злой на неё, я хотел держать её ближе, касаться, не отпускать. Уберечь.
И точно так же, как в тот первый раз, когда меня сорвало и я убил дриада-оленя, она усмирила мой нрав — одним мягким касанием. Как боги могли даровать мне столь совершенную женщину — и тут же потребовать рискнуть ею?
— Мы должны попробовать, — прошептала она.
— И как именно ты это задумала? Разденешься в лесу, призовёшь магию и начнёшь соблазнять одну из этих мерзостей, когда они явятся? Если явятся?
— Они вернутся за детьми. В этом хотя бы можно не сомневаться.
— На остальные вопросы ты не ответила.
Она помолчала, всё ещё обнимая меня сзади:
— Да. Именно так я и собираюсь сделать.
Я высвободил её руки и резко повернулся:
— Ты в своём уме? Они могут налететь сразу, там же, и овладеть тобой, как чудовища, какие они есть, — а не тащить к хозяину.
— Я сильная сиренскин. Я уже пользовалась этой магией.
— На этих големов она может и не подействовать. Это чудовища, мерзкие слепки. Не мужчины.
— Они из плоти и кости, — она провела ладонями мне по груди. — Надо попробовать, Ред.
Её взгляд — умоляющий, ясный — сломил меня. Я стиснул её в объятиях и прижал губы к её мягким волосам:
— Я не могу тебя потерять, Джесса. Ты — моё сердце, вся моя душа.
— Не потеряешь. Вы будете в засаде и поджидать. Готовы ударить.
— Как? Они учуют нас по ветру.
— Придумаем, как сбить запах. Но, пожалуй, лучше, чтобы вас было не слишком много. Только лучшие. Слишком большой отряд — слишком рискованно.
Я отвёлся, взял её лицо в ладони:
— Откуда в тебе столько тактической хитрости?
Она пожала плечами:
— Здравый смысл.
— Мне это не нравится, — сказал я.
— Знаю.
— Я это ненавижу. Хочется рвать зубами и когтями.
Она наклонила голову, открывая изящный изгиб шеи:
— Можешь укусить меня.
Я уставился на её совершенную бледную кожу; рот наполнился слюной. Я хотел вонзить туда зубы — чтобы она никогда не смогла принадлежать никому, кроме меня. Чтобы ни один мужчина не коснулся её, пока мой запах на её коже. Но я не имел права быть таким эгоистом. Боги отдали её мне, но сама она ещё не отдалась мне. Не навсегда.
— Сядь со мной, — я взял её за руку и повёл к лежанке из мехов.
Я замолчал, подыскивая слова, и тут она выдала величайшую нелепость:
— Ты не хочешь ставить мне метку. В этом дело?
Я рассмеялся:
— Джессамин. Я хотел этого с первого дня, как стерёг тебя — когда ты лежала в моём шатре на охотничьем стане.
— Неправда. Ты меня тогда ненавидел.
— Женщина, это святотатственная ложь, — фыркнул я.
— Тогда почему ты не поставил метку? — тихо спросила она. — Мы же спутники. Ты сам сказал.
Я кивнул, удерживая её руку обеими своими, развернувшись так, чтобы видеть её лицо:
— Как только я укушу, мой запах останется с тобой навсегда. Если через год, два — или десять — ты поймёшь, что жизнь клана не для тебя, что тебе ближе свои, более удобная жизнь в Мородоне, — у тебя уже не будет другого мужчины. Никто не захочет женщину с запахом другого, въевшимся в кожу. Особенно зверо-фейри.
— Я думала, зверо-фейри соединяются на всю жизнь.
— Так и есть, — подтвердил я. — Об этом и говорю. У меня не будет другой. И у тебя уже не будет другого, когда на тебе будет моя метка. Это перечеркнёт твой шанс выбрать иную жизнь.
— Но я хочу жизнь с тобой. Здесь. Мне не нужна другая.
Сердце у меня поднялось от её уверенности, но она — скалд-фейри. И принцесса к тому же. Я знал, как её растили — в удобстве и достатке, которых у нас нет. Ей нравилась жизнь клана — за то короткое время, что мы вместе, — но «вся жизнь» — совсем другое.
— Я просто хочу дать тебе время. Возможность выбрать меня. Выбрать клан Ванглосы. Когда метка поставлена — пути назад нет.
Она нахмурилась, глядя на наши сплетённые пальцы:
— Сколько, по-твоему, мне нужно, чтобы решить?
Я уже перетасовал это в голове не раз. Мне больно было давать ей срок. Зверь во мне хотел прижать её к мехам и вонзиться прямо сейчас, немедленно. Но я не стану тираном, не возьму без мыслей и без права — как мой отец взял мою мать. Я не стану таким самцом, зверо-фейри без чести.
— Когда вернёмся в Ванглосу — дашь ответ. Если… — я запнулся, глубоко вдохнул, — если ответ будет тем, на который я надеюсь, мы свяжемся на келла’мире под священным деревом нашего клана.
Она кивнула, глядя вниз, на мою ладонь, державшую её руку:
— Жаль, что зима ещё не кончилась.
Я коснулся губами тыльной стороны её кисти и прошептал:
— Сердце моё радуется слышать это. Я лишь хочу, чтобы в конце зимы ты была так же уверена.
— Я и не догадывалась, что ты такой терпеливый, — усмехнулась она, вскинув на меня глаза.
Я рассмеялся:
— Я — нет. Совсем нет. — Улыбка сошла. — Но я не стану своим отцом и не затолкаю свою женщину в жизнь, какой она не хочет.
Её брови сошлись:
— Что случилось с твоим отцом?
Впервые в жизни мне захотелось рассказать. Нет — рассказать ей. Если она узнает мой страшный прошлый и всё равно примет меня — может, это смоет ту вину, что так тяжко давит, — чужой грех моего отца, тенью тянущийся за мной.
— Мой отец совершил самый страшный проступок, на какой способен зверо-фейри — особенно лорд зверо-фейри. — Я встретил её взгляд, принимая на себя грех отца ещё до того, как произнёс его вслух. — Он встретил мою мать на сборе кланов на Йол Тундре в конце зимы. Она была дочерью лорда клана Болгар. Красивая, желанная многими самцами. Отец уверился, что она предназначена ему.
Я запнулся: горло перехватило, чем ближе подступал к роковому.
— Мать любила другого — воина по имени Гунлин из её клана. Отец знал. Гунлин и моя мать собирались закрепить связь на зимнем празднике. Это обычай: многие выбирают именно этот день, чтобы лечь вместе и узнать, благословили ли боги их как спутников.
Память унесла меня к тому дню, когда мать рассказала мне эту историю. Я и мальчишкой не раз заставал её в слезах. Она прятала их и говорила, что ничего. Но однажды — когда я стоял на пороге совершеннолетия и должен был стать воином клана — она сказала правду.
— Но прежде, чем Гунлин и моя мать успели это сделать, отец увёл её в лес и овладел ею — против её воли. Она не была его спутницей, но похоть и жажда сделать её своей королевой оказались сильнее. — Я откашлялся и отвёл взгляд, следя, как языки пламени лижут жаровню у ложа. — Он пригрозил: если она не промолчит о том, что при их соитии узел не образовался, он убьёт её возлюбленного.
— О, Редвир… — хрипло прошептала Джессамин. Я не смог поднять на неё глаз. Тем более что не всё было сказано.
— Мать защитила своего Гунлина и связала себя с отцом. Долго она не могла зачать; я стал их единственным ребёнком. Но в день келла’мира, что сделал меня полноправным воином Ванглосы, она отвела меня от праздника. Обняла, благословила, сказала, что знает: однажды я буду лордом, которого будут уважать и любить. И ушла.
Я закрыл глаза: если бы можно было повернуть время, остановить её.
— На следующий день мы нашли мать, плывущую лицом вверх в озере Морин.
Она ахнула и крепче сжала мою ладонь обеими руками. Пока она не успела произнести, как это ужасно, я быстро закончил.
— В ту же ночь мы сожгли её на погребальном костре. А отец ушёл в лес и вонзил клинок себе в сердце.
Я ждал, что она что-нибудь скажет: что мой отец чудовище, что история — сплошное горе, что ей больно за меня. Но она не сказала ничего из этого.
Она поднялась с ложа и расшнуровала корсет лифа, спустила его с плеч и уронила на пол. Это было не то, чего я ожидал. Я остался сидеть, неподвижный, пока она сдёргивала сапожки и чулки; потом подошла, опустилась мне на колени, оседлала бёдра.
Не колеблясь, она провела тонкими пальцами по моей челюсти и накрыла мои губы своими. Я тоже не колебался. Вцепился пальцами в её волосы и удержал, входя языком в её рот на стоне. Запах её возбуждения только подстегнул.
Её пальцы возились со шнуровкой моего жилета, но я расправился с ним быстрее и отбросил в сторону. Она всхлипнула и провела короткими ногтями по моей груди сверху вниз, прижалась промежностью — и промочила мне штаны. Мне было всё равно. Мне это нравилось. Я только что рассказал ей печаль — а она сходила с ума от желания. Я не понимал почему, но дураком не был.
Схватив её за талию, я приподнял и взял в рот розовый сосок, играя кончиком языка, пока она не вскрикнула и не выгнулась в моих руках. Я помучил её ещё: виловатым языком скользнул по ложбинке между грудями к другой, легко чиркнул клыками по набухшей вершине.
— Ах… да.
Откинувшись на меха, я потянулся к шнуровке брюк:
— Оставайся сверху. Я буду трахать тебя так. Я хочу видеть, как ты кончаешь, — сказал я, и голос мой был ровным, жёстким от желания.
Её зелёные глаза скрылись под чёрным, полузакрытыми веками, щёки пылали. Она всё ещё стояла надо мной, задыхаясь, ожидая, руки её беспокойно скользили по бёдрам и животу. Когда я расстегнул брюки и освободил член, крепко сжимая его у основания, её рот распахнулся — одна рука соскользнула к груди, чтобы прикрыть её, но она тут же отдернула ладонь, окрашенная стыдом.
— Нет, детка, — я сжал её бедро свободной рукой и направил вниз. — Хочу видеть, как ты прикасаешься к себе. Сожми их для меня… эти идеальные груди.
Головка моего члена коснулась её входа в тот миг, когда она начала опускаться. Осторожно, робко, она подхватила грудь, сжала её, большие пальцы провели по вершинам сосков, и из неё вырвался тихий, монотонный стон.
Я сжал её бёдра и чуть толкнулся вверх. Она была до краёв наполнена влагой — я вошёл в неё легко, до конца.
— Ты вся мокрая, — выдохнул я, подаваясь выше, чувствуя, как её грудь подрагивает в собственных ладонях. — Вот так… чёрт, да.
Дольше сдерживаться было невозможно. Она — самое прекрасное, самое чувственное создание, которое я когда-либо видел. И она — моя.
— Держись, милая.
Она наклонилась ближе, опёрлась ладонями мне на грудь, и я двинулся навстречу — резким, требовательным ритмом. Её грудь вздымалась в такт, и с каждой вспышкой движения из моего горла вырывался рык, низкий и звериный. Когда я почувствовал, как её тело дрогнуло, как волна оргазма захлестнула её, мышцы сжали меня изнутри до боли.
— Ах!.. — вскрикнула она, и этот крик только подстегнул меня — я вбивался сильнее, глубже, беспощаднее.
В следующее мгновение я перевернул её под себя, прижал, удерживая за голову, в то время как её рыжие волосы рассыпались по мехам, по моим рукам, по всему моему миру. Я двигался в ней, будто безумец, не в силах остановиться, каждым толчком прожигая огонь, который уже невозможно было удержать.
Она стонала, тело её дрожало, и оргазм не отпускал — или, может, за первым последовал второй. Кожа засияла бледным светом, и по её лбу, рукам, груди проступили метки магии.
Вдруг в её взгляде мелькнула решимость. Она потянулась вверх и схватила меня за рога, продолжая двигаться, будто беря власть над своим зверем.
— Ты, может, и не готов подарить мне свой укус, — прошептала она, — но я подарю тебе свой.
Она широко раскрыла рот, обнажая изогнутые клыки, и притянула меня к себе. Я подчинился без слов. Когда её зубы прорвали кожу у основания шеи, из меня вырвался глухой стон — и тут же меня накрыло. Я кончил глубоко в ней, рыча от переполняющего наслаждения.
Эйфория взорвалась внутри. Я прижал её к себе, поднялся, оставаясь в ней, запертый узлом, чувствуя, как дрожит каждый мускул.
Она стонала, посасывая мою кровь, и её яд, сладкий как блаженство, растекался по венам. Я тонул в ней — в её запахе, в её теле, в её прикосновениях. Я мог бы умереть так — с её клыками в моей шее, с собой в ней. Моя Джессамин. Моя любовь.
Я ахнул, осознав это, — и дрожь прошла по всему телу. Это чувство могло уничтожить меня, разбить на тысячу осколков, если бы она ушла.
Но я должен был дать ей выбор.
Она подняла голову, скользнув клыками из моей кожи. Капля моей крови осталась на её нижней губе. Я всё ещё держал её — ладонью за заТалок, другой рукой за талию, но ближе всего нас связывал узел.
Она коснулась моей щеки, как тогда, когда я рассказал ей о своём отце. В её взгляде было столько тепла, что сердце сжалось.
— Ты не твой отец, — сказала она мягко, лизнув губы и поцеловав меня. — Ты не несёшь его позора. И не виноват в смерти матери. Это были его решения.
Я знал это. Безалиэль говорил мне то же. Я сам себе это повторял. Но, услышав эти слова от Джессамин, я поверил.
— Ты — хороший вождь, — продолжала она, целуя в щёку, потом в подбородок. — Защитник своего клана. Своих друзей. И… мой защитник.
Сердце болезненно сжалось. Я уткнулся лицом в её волосы, вдыхая до упоения.
— Может, я должен отметить тебя сейчас. Не отпускать.
Она покачала головой, улыбнувшись с лёгкой насмешкой.
— Нет. Подождём. Ты ведь хочешь, чтобы не осталось ни капли сомнения, верно?
— Верно.
— Тогда — до конца зимы. Когда вернёмся в Ванглосу.
Мы больше не говорили. Улеглись под меха, тесно, как одно целое. Она быстро уснула, дыхание стало ровным. А я долго лежал без сна, думая о завтрашнем дне.
Её план, возможно, был единственным, что у нас оставалось, — и при этом хорошим. Гримлоков всегда тянуло к магии. Они созданы ею — даже если тьмой. Значит, они придут на зов её дара сиренскина.
Вот только я не мог позволить себе уснуть. Я должен был убедиться, что всё пойдёт как надо.
Но проклятье… сколько же способов всё испортить.