РЕДВИР
— Меня зовут Джессамин, — сказала женщина, ехавшая верхом на моём Волке, пока я шёл впереди.
Силы у Волка хватило бы унести нас обоих, но за её спиной были ещё привязаны свёртки шкур — мой шатёр и постель.
Да и приближаться к ней я не хотел. Ведьма. Днём она выглядит как обычная, но я не забыл, как прошлой ночью она ужалила меня своей магией. Да, была без сознания — неважно. За милым лицом прячется злоба — я в этом уверен. В конце концов, она от кого-то бежит. Будь невиновной — сказала бы, от кого и за что. Девушки бывают хитры, а к этой мне не стоит приближаться — она ещё и не из моего народа.
— Ты меня слышишь? — уточнила она.
— Слышу. Тебя зовут Джессамин. Запомнил.
— Кто-то у нас ужасно ворчливый. Ещё хуже, чем вчера.
— Я не спал. Дежурил. Вдруг те, от кого ты бежишь, взяли след и вышли на мой лагерь? Хоть ты и отказываешься говорить, кто они. Так что да, у меня скверное настроение.
— О, — просто сказала она. — Прости.
Почему-то её извинение раздражило ещё больше.
— А тебя как зовут? — наконец спросила она, когда мы выбрались на утоптанную тропу у ручья.
По краям лёд, а между камней вода всё же журчала. Эта тропа вела к пещере, где я часто останавливался во время охот.
— Редвир, — ответил я.
— Редвир, — повторила она. — Звучит… по-королевски.
Объяснять, что так оно и есть, я не стал. Это имя из рода правителей зверофейри. Моего рода.
— Расскажи о зверофейри.
Я помедлил, решая, сколько правды ей дать.
— А что ты о нас знаешь?
— Знаю, что вы — потомки одного из сыновей Викса, великого бога тёмных фейри. И что вы самые… — она запнулась, и я глянул на её лицо.
Щёки розовые. С чего это она смущается?
— Самые какие?
— Инстинктивные, — наконец выдала. — Среди тёмных фейри.
— Ищешь слово «животные». Не промахнулась бы.
— Ты о звериных чувствах?
— И о них. И о силе — неестественной.
— Это и есть ваша магия? — искренне спросила она.
Она и правда мало знает о нас. Магия есть у всех фейри. Кроме зверофейри.
— Говорят, раньше магия была и у нас. Дар — разговаривать с лесом, с деревьями и травами. Дриады берегли наш народ. Ещё у нас был дар — укрощать самых диких тварей чащ.
— Таких, как Волк? Похоже, этот дар у тебя остался.
— Нет. Монстров — вроде баргасов, найтвирм, солгавийских больших кошек. Драконов.
— Ух ты. И что случилось? Потеряли дар?
Я посмотрел на неё через плечо. Насмешки в лице не было.
— Никогда не слышала про проклятие зверофейри?
Она покачала головой. Ярко-красная коса лежала на плече, ветер тянул выбившуюся прядь, касаясь её щеки. Я старался не залипать на том, как этот волосок подрагивает. Выходило плохо.
Я повернулся вперёд и повёл тропой от ручья под природной аркой из ветвей и лиан. Весной здесь — сплошная зелень, сочная и густая; над головой звенят спрайты, в ветвях поют птицы. Но зима пришла рано и укутала лес снегом. Похоже, клан будет недоволен, что я так задержался в охоте. Придётся снимать лагерь и уходить из Ванглосы, как только вернусь.
— Расскажешь о проклятии? — оборвала мои мысли Джессамин.
История была нелёгкая, но почему-то я всё равно заговорил:
— Легенда гласит: давным-давно наш предок по имени Каладин был вождём своего клана — и величайшим из звериных лордов. «Величайшим» — то есть его клан был крупнейшим и самым богатым. У него было несколько жён и десятки детей, но и этого было мало.
— У зверофейри у всех по нескольку жён? — перебила она.
— Нет. Это древний обычай, ушедший. — Я сбавил шаг на каменистом уступе, откуда открывалась расселина и змейка ручья внизу.
— Ого…
Волк остановился рядом, и мы оглядели долину.
— Красиво… — прошептала она.
Если ей это кажется красивым — зимний стан бы её потряс. Не то чтобы она его увидит. Но мне понравился этот взгляд — удивление и восторг на её бледном лице.
— Тебе лучше, чем вчера? — спросил я, все-таки думая: не к бледности ли у неё склонность от слабости.
Она подняла на меня зелёные, как лист, глаза:
— Всё в порядке, — пожала плечами. — Разве что немного голодна.
Я поморщился: значит, голодать ей ещё сутки — ночевать нам снова в пути.
— Ела бы мясо — не голодала, — отрезал я.
Она усмехнулась:
— Верно. Только я его тут же вырву.
Я закатил глаза:
— Ягод зимой нет. Потерпишь до моей деревни.
— Потерплю. Так что там с вождём Каладином?
Мы двинулись дальше по тропе в лёгкий подъём, и я продолжил:
— У Каладина было много жён, но ни одна не была ему парой.
— Что значит — не парой? Ты же говоришь, у него дети. Значит, он с ними… — она смутилась, но смысл был ясен.
Светлые не спариваются, как мы.
— У зверофейри каждому предназначена совершенная пара.
— Откуда вы знаете, кто она?
Правда напугала бы её, поэтому я дал мягкую версию:
— Боги ведут и показывают. Каладин возомнил себя выше всех. Решил, что ему положена особая, отмеченная богами, пара. А неподалёку жила царица дриад.
— Чую, концовка будет плохая, — пробормотала она.
— Точно, — буркнул я и продолжил: — Царица его отвергла. Тогда он взял её силой. Это преступление — и тяжкий грех перед богами: дриады рождены ими. Он не знал, что эта царица — дочь Эльски, Богини Леса. Когда Эльска узнала, что сделали с её дочерью, она явилась в сердце его селения. Каладин пал на колени, молил о пощаде, но Эльска не вняла. Коснулась его головы — и он стал более подобным зверю. — Я глянул назад: она слушала, не отрываясь. Я взмахнул хвостом. — Тогда хвостов у нас не было. И лица были иными. «Зверофейри» нас звали за родство с дикими животными и власть соединяться с ними.
Среди тёмных именно мы теперь выглядим чудовищнее всех. Но это — после проклятия Каладина.
— С нынешнего мгновения, — объявила Элска, — магия отнимается у тебя и у всех твоих. Останется лишь звериная часть вашей природы. И в тебя, вождь, я поселяю свой гнев. Он будет жить в тебе всегда — и в твоём роде после тебя, — чтобы помнил ты о мире, что отнял у моей дочери. Пусть моя ярость терзает тебя вечно и напоминает о том, что ты похитил.
Джессамин молчала позади, пока мы приближались к месту ночёвки.
— Это правда? — наконец спросила она.
— Так передают, — ответил я. Не добавил лишь, что уверен в этом по собственному недугу: когда во мне вскипает ярость, остаётся только уходить в чащу и бродить, пока не отпустит.
— Грустно, — сказала она.
— Почему? Потому что на меня неприятно смотреть? — я ухмыльнулся через плечо.
Щёки у неё вспыхнули.
— Нет. Я не об этом.
Я рассмеялся:
— Ведьма, мне не нужно льстить. Я знаю, что я зверь. И хоть Каладин и навлёк на нас проклятие, мы — народ мирный. Как бы ни согрешили предки, теперь у нас достойная жизнь, пусть нас и мало.
— Почему вас мало?
Это было больнее. Признаваться я не хотел. Во времена Каладина зверофейри были многочисленны. Теперь кланов — единицы. Наши женщины редко беременеют. Потому я и не упрекал своего сотника Безалиэля, когда он привёл в деревню светлую фейри Тессу: помимо того, что она — его пара, она быстро зачала и родила ему здорового сына.
— Нас меньше, чем было, — только и сказал я. — Каждую новую жизнь в клане мы бережём как драгоценность.
Мы вышли к повороту, где устье пещеры смотрит на просторную долину внизу. Я любил этот стан ещё и за то, что оттуда видно далеко, а спина прикрыта скалой. Сейчас, когда на мне висит женщина с тайными врагами — врагами, которых она так и не назвала, — мне нужна была именно такая крепость.
Волк, зная распорядок, сам остановился у пещеры.
— Здесь и заночуем, — сказал я, развязывая тюк шкур у него за спиной.
Слышал, как она спрыгнула с Волка, пока я разворачивал свёрток у круглого входа.
— Ты уверен, что там не живёт баргас? — спросила она дрожащим голосом, заглядывая в полутьму.
Ухмыляясь, я вытянул серую шкуру и расстелил рядом с прочими.
— Жил. — Кивнул на серую шкуру. — Но я с ним разобрался. Не вернётся.
Она распахнула глаза и подошла ближе, уставившись на шкуру, что грела её прошлой ночью.
— Это… баргас?
— Шёпотом не нужно. Он не услышит, — фыркнул я.
Она судорожно сглотнула, прижала к груди тонкую перепончатую ладонь:
— Я не знала, что ты охотишься на… гигантских медведей.
— Считаешь, я на такое не способен? — приподнял я бровь.
Её взгляд скользнул по мне снизу вверх; горло снова дёрнулось — сглотнула. Я невольно выпрямился, задрал подбородок; кровь пошла горячей волной от её тихого, вовсе не насмешливого разглядывания.
— Ни секунды не сомневаюсь, — сказала она откровенно и, моргнув, покраснела, отвела глаза.
Проворчав, я прошёл мимо — не нравилось, как сильно меня задело её признание:
— Соберу трут. Нужен огонь. Синего угля нет.
Для обычной охоты я взял бы достаточно, но в этот раз задержался дольше. Сам тогда не понимал — почему. Снова тот беспокойный зуд, а может, и что-то ещё.
— Я помогу, — её лёгкие шаги последовали за мной наружу.
— Держись ближе, — распорядился я. — Здесь тихо и будто спокойно, но в этих лесах водятся вещи, которых не увидишь и не услышишь, пока не поздно.
— Понимаю, — отозвалась она и шла следом, пока мы искали хоть что-то сухое для костра.
Для светлой фейри голова у неё на месте. Про их породу говорят — глупы и невежественны, особенно в лесах. Она — не такая. Она меня удивляла.
И я снова подумал: что же она такого сотворила, что бросилась из родных мест в бегство? Меня из Ванглосы ничто бы не выгнало — ни грехи, ни проклятие моего отца. Наоборот, это сделало меня крепче: я перешагнул через его дурную славу и стал ещё упрямее — стать лучшим лордом, какого видел наш клан.
Что же натворила эта женщина, если бежала так далеко, что очутилась в чужих краях, под натиском нортгалльской зимы — и в руках… моих?