Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 14

Под Разломами время текло совершенно иначе.
Солнечные лучи не касались ворделлианской земли уже долгие годы, но наверху часы сменяли друг друга просто: стоило лишь взглянуть на Железное небо. Тусклая серая хмарь, выпивавшая все краски из мира, означала день, а на смену ей приходила сплошная, беспросветная тьма — ночь.
В этой бездне ничего подобного не водилось: лишь чёрный монолит скал да сочащиеся кровью алые кристаллы, куда ни брось взгляд.
Она приноровилась шипами кастета выцарапывать засечки дней на стене под подоконником — ведь если ей суждено страдать здесь, почему эта каменная кладка должна оставаться целой? По её расчётам, она провела в темнице около четырёх дней, хотя поручиться наверняка Сорая не могла.
То, что она принимала за своё утро, неизменно начиналось с того, что в камеру ураганом врывался Икарус. Они схлёстывались тотчас — и на кулаках, и на словах, потому что пошёл он к чёрту, если рассчитывал, будто она покорно ляжет на тюфяк и сделает хоть одну минуту её заточения лёгкой для него.
В первые два дня ей удалось нанести пару метких, сокрушительных ударов ногами, но вскоре чужак стал ещё с порога намертво пригвождать её тело к стене или полу своей магией. Трус паршивый.
Он наведывался в темницу по несколько раз на дню и порой часами копался в её голове — так долго, что череп, казалось, вот-вот лопнет по швам. Всякий раз после таких ментальных вторжений Сорая оставалась лежать на плитах — задыхающаяся, взмокшая от пота, не способная собрать зрение воедино, пока стены застенка, а затем и силуэт самого Икаруса медленно не обретали резкость прямо перед тем, как тот исчезал с яростным хлопком фазового перехода.
Каждая такая пытка отзывалась адской болью, но её внутренние двери держали натиск, так что Сорая считала это победой. Хотя без пульсирующей мигрени, намертво въедавшейся в виски после его ухода, она бы вполне обошлась.
Сорая отдала бы всё на свете за возможность выйти на связь с Ма’вареа — или хотя бы за то, чтобы замок Икаруса не стоял у чёрта на рогах, посреди глухой мёртвой пустоши. Обитай тюремщик в столице Бельвадора, среди тех самых ярусов, что теснились вокруг дворца Алины, она находилась бы достаточно близко к Ма’вареа, и тот мог бы попытаться вытащить её наружу.
А может, это ничего бы не изменило. Мысль заскреблась в желудке тухлой отравой. Вдруг шпион прекрасно знал, где её держат, но просто счёл, что риск штурма не оправдает потерь?
«Ты всего лишь рядовой боец. А бойцов легко заменить».
Сорая не питала наивных иллюзий о том, будто мир остановится из-за её пленения. Скорее всего, Ма’вареа явился на очередное рандеву по расписанию, а Норин отправила кого-то другого на замену. И всё же неужели за два года совместной работы она не оставила в его памяти достаточного следа, чтобы он хотя бы задался вопросом, куда она запропастилась?
Оставшись в одиночестве, она находила способы скоротать время. Первым делом дёргала за цепь под потолком, запуская подобие допотопного душа в толще верхних камней — неизменно оставаясь в одежде, — а смыв с кожи липкую въедливую грязь подземелий, принималась за тренировки. Бой с тенью, скручивания на пресс, гимнастика. Никогда не загоняя тело до изнеможения, но нагружая мышцы ровно настолько, чтобы держать тело и рефлексы в боевой готовности на случай, если подвернётся внезапный шанс для побега.
Шанс так и не выпадал, но мечтать ей никто не запрещал.
Мысленный перебор десятков способов, которыми она прикончит Икаруса, едва их кровная связь будет разорвана, помогал пережить эти серые сутки. А пересказывать ему каждый из этих вариантов во всех кровавых подробностях прямо в лицо помогало ещё сильнее.
Питалась она с серебряных подносов, возникавших из ниоткуда — непременно в те секунды, когда она отворачивалась к окну. В первый день она едва притронулась к еде, но когда на вторые сутки голодовки одна из её ментальных дверей угрожающе задрожала в петлях, Сорая стала вычищать тарелки до крошки. Пусть прочность её ментальных щитов и не была напрямую завязана на физическую форму, рисковать наобум она не смела — ставка была слишком высока.
Еда не была отвратительной — скорее… непривычной. Странные мясные блюда с фиолетовым пюре, похлёбка из птицы с плавающими на поверхности сухими галетами и лепёшки с крупными ломтями сладких плодов внутри — словно всё это стряпал дорвавшийся до кухни ребёнок, которому впервые позволили готовить и который просто свалил в одну кучу всё, что ему нравилось.
Магический щит на окне, не позволявший сбежать, ничуть не мешал обзору и не глушил звуки снаружи, поэтому добрую часть времени Сорая проводила на широком подоконнике: она чертила в памяти карту окрестностей и жадно прислушивалась к шуму этого чуждого мира. Рано или поздно она вырвется на свободу, а значит, стоило разузнать всё, до чего можно дотянуться.
Насколько она могла судить, темница располагалась в самом сердце замка, открывая отличный вид на все окна и балконы восточного и западного крыльев, огибавших территорию сзади в форме полумесяца.
Внизу вместо привычного сада раскинулся каменный внутренний двор, освещаемый свечами в стеклянных фонарях, подвешенных на тонких железных столбах на высоте двадцати футов, словно старинные уличные фонари. Двор обрывался отвесной пропастью, уходящей на такую глубину, о которой ведали лишь солнца, а за ней вздымалась сплошная стена бесконечных скал.
Рейна всегда твердила, что территория Бельвадора наверняка простирается куда дальше разведанных рубежей, но этот колоссальный простор подземных хребтов, уходящий далеко за горизонт, бил по натянутым нервам с новой силой.
Здесь располагались не просто базы, лагеря и казармы захватчиков — прямо под их ногами все эти годы скрывался целый мир, размерами ничуть не уступавший их собственному.
В дальнем конце двора бил фонтан, выстроенный вокруг изваяния танцующей феи, а под окном Сораи стоял железный стол с несколькими стульями и длинной скамьёй. Из массивных металлических чаш гордо поднимались толстые стволы тёмных деревьев, а на клумбах цвели бутоны с чёрными, алыми и зелёными лепестками, каких Сорае видеть ещё не доводилось; за всей этой флорой методично ухаживала фея с длинными иссиня-чёрными волосами.
На простую прислугу она не походила — если только местная прислуга не щеголяла в роскошных платьях в пол с глубоким вырезом на спине и не укладывала волосы в сложнейшие причёски, приличествующие скорее торжественному балу или государственному приёму.
Впервые заметив фею — которую, как Сорая быстро вызнала из подслушанных обрывков разговоров, звали Эмельдой, — она не смогла отвести глаз. И дело было не только в россыпи сверкающих самоцветов на рукавах её аметистового наряда, способных прокормить население небольшого острова, и не в четырёх стрекозиных крыльях добрых пяти футов в длину, сиявших полосами золотого и розового шифона и казавшихся совершенно чужеродными в этой сырой мгле, — дело было в том, что фея никогда не оставалась одна.
Эмельда была отнюдь не единственной обитательницей этой твердыни.
Темнокожий мужчина почти каждое утро сопровождал её по двору, неся плетёную корзину, куда она складывала срезанные побеги. Сорае ещё в первый раз показалось, будто с его глазами что-то не так, а на следующий день её догадка подтвердилась: мужчина растворился в воздухе прямо возле Эмельды и мгновение спустя возник вновь, протягивая ей бокал с водой.
Этот мужчина был эфириалом.
Сорая была почти уверена, что между ними не просто дружба: эфириал искал малейший повод переплести свои пальцы с её ладонью. Но там крутился и второй. Столь же статный красавец с короткими кудрявыми чёрными волосами и таким обилием пёстрых татуировок на шее и кистях рук, что торговцы антиквариатом прежних эпох позеленели бы от зависти. Дар’рак, судя по выправке, хотя его скрытую силу Сорае разглядеть пока не удалось. Она видела эту парочку вместе уже не раз: они часами сидели на каменном бортике фонтана, о чём-то неспешно переговариваясь.
Сорая даже не пыталась прятаться за решёткой — какой в этом был прок? Бежать ей всё равно было некуда, а если они жили в этом же замке, то прекрасно знали о пленнице наверху.
Обитатели двора болтали исключительно о пустяках: что подадут на ужин, в каком наряде Эмельда отправится на следующий визит в Питт — что бы это место собой ни представляло, — или какие кусты требуют полива и обрезки. Ни один из них ни разу не поднял взгляда на окно темницы — словно намеренно избегая смотреть в её сторону.
Всё время, свободное от тренировок, наблюдений и еды, Сорая посвящала сортировке собственных воспоминаний. Она до сих пор понятия не имела, каким образом ей удавалось «ставить ментальный щит», как выразился Икарус, но стоило тому ринуться на штурм её разума, как Сорая вызывала в воображении ту самую дворцовую галерею, мысленно запирая все свои тайны за тяжёлыми золотыми дверями, — и в следующую секунду уже стояла там, плечом к плечу с Икарусом, перед строем несокрушимых створок из золота и стали.
Это не укладывалось в логику, но раз приём работал, он работал, и ставить под сомнение свой единственный спасительный факел посреди этой чёрной ямы она не собиралась.
Пока что двери держали осаду, но сколько ещё продлится оборона на фоне нарастающей ярости Икаруса, оставалось загадкой. Впрочем, наблюдать за тем, как его ледяное терпение трещит по швам, доставляло ей изрядное удовольствие.
Похоже, в её лице этот палач наконец нашла коса на камень — и о боги, до чего же это было приятно.
Усевшись по-турецки на холодном каменном полу камеры, Сорая прикрыла веки и попыталась расслабиться. Она никогда не жаловала медитации — руки начинали чесаться от скуки, стоило замереть на месте дольше положенного, — но вот Рейна это занятие обожала.
Сорая ухватилась за образы, которые подруга описывала когда-то в беседах. Она позволила мыслям течь свободно, выметая из головы думы о войне, крылатых феях и серебровласых чудовищах, и сделала глубокий вдох. Въедливые испарения всё ещё оседали на нёбе при каждом вдохе, но теперь это ощущалось скорее глухим покалыванием в гортани и грудине, нежели обжигающей ледяной болью.
Сорая сосредоточилась на этом ощущении: проследила, как терпкий холодок поднимается по носоглотке при вдохе, стекает в трахею и заполняет лёгкие, наполняя тело странным, непривычным покоем.
Первым делом она выстроила перед внутренним взором самые опасные воспоминания. Секретные доклады матери; разведвыходы по закладке законспирированных баз на случай, если прежние укрытия обнаружат дар’рак; координаты схронов, где повстанцы прятали уцелевшие фрагменты Арки. Она представляла каждую деталь начертанной золотыми чернилами на плотных синих листах — точь-в-точь как чертежи, висевшие на стенах её мастерской, — и раскладывала эти схемы на мысленном полу вокруг себя.
Убедившись, что не упустила ни крупицы, она перенеслась в воображении в новый коридор, увидела, как прячет каждую тайну за отдельную золотую дверь и поворачивает массивный ключ.
Она чувствовала себя круглой дурой всякий раз, когда захлопывала очередную воображаемую створку. Никаких гарантий, что этот фокус работает, а не является пустой тратой времени, у неё не было. Но если она сумела воздвигнуть эту ментальную цитадель из пустоты, то кто запретит ей самой решать, какое воспоминание ляжет за какой засов?
Глупая надежда, возможно, но сидеть сложа руки она не могла.
Затем она принялась прятать прошлое в обратном порядке: день, когда отец смастерил для неё учебную горелку и выдал защитный щиток, разрешив работать рядом с ним в оружейной; чтение на парковом газоне в самом центре столицы, пока у её ног мирно дремал механический лис Берток; тот день, когда она впервые сумела ровно заплести косу матери в саду возле их дворцовых покоев, утопавших в зарослях фиолетовых стеклянных цветов; вечер, когда восьмилетний Терон неловко пригласил её на танец на школьном балу…
Глупые, тёплые крохи памяти. Но собранные воедино, они могли послужить ещё одной линией обороны. И если мерить мерками этой войны, она без малейших колебаний пожертвует парой детских воспоминаний, если эта цена позволит сохранить жизни людям на уцелевших базах.
Сорая заставляла себя вглядываться в каждый мысленный чертёж перед тем, как запереть его под замок, запечатлевая в памяти каждое лицо на синей бумаге, напоминая себе о том, какая цена будет заплачена в случае её провала.
Она едва успела повернуть ключ в последней двери, как гул снаружи выдернул её обратно в каменную стылость темницы. Не раскаты грома, но… хлопанье крыльев.
Икарус и его дракон вернулись.
Тяжело вздохнув, Сорая поднялась на ноги. Ноющие мышцы отозвались глухой болью, пока она счищала пыль с наколенников: тронутый ржавчиной металл в этом подземелье отливал ещё более ядовитой зеленью и синевой, если подобное вообще было возможно. Она подошла к окну и выглянула наружу. Вдали, рассекая серую мглу, летел дракон Икаруса. Вернее, не летел — нёсся камнем, практически падая на замок, словно сбитый в небе истребитель, и даже не думал сбавлять ход. Ни на трёхстах футах. Ни на двухстах. Ни на сотне.
Вцепившись в каменные откосы оконного проёма, Сорая затаила дыхание и подалась назад, инстинктивно готовясь к сокрушительному удару о скалы. Однако в самую последнюю долю секунды ящер распахнул исполинские крылья, с яростным свистом загребая воздух и гася скорость у самой земли. На мгновение он завис в воздухе, затем поджал перепонки и тяжело рухнул на каменный настил двора.
Замок сотрясло мелкой дрожью. Сорая видела, как дракон запрокинул морду и зашёлся визгом — настолько оглушительным, что ей пришлось зажать уши ладонями, спасаясь от ультразвука. Казалось, задрожали даже сталактиты под сводом пещеры.
Тварь взревела вновь. Нет, не взревела — это был крик. Низкий, полный нечеловеческой муки стон, будто тысячи обречённых глоток заголосили разом.
С ним творилось что-то страшное.
Икарус исчез из седла меж лопаток зверя и мгновение спустя возник внизу на брусчатке — бок о бок с фигурой в глухом чёрном балахоне. Лицо спутника наглухо скрывала плотная тёмная вуаль, а на лбу поблёскивала тонкая кованая диадема, усыпанная десятками мелких рубинов. Целитель дар’рак.
Сорвав с головы шлем, Икарус яростно оскалился, что-то рявкнув; черты его лица перекосила слепая ярость. Дракон с натужным стоном накренился, низко опустив морду и обнажая правый бок, где зияла глубокая рана, которую Сорая прежде не разглядела. Чешуя чуть ниже правого плечевого сустава была содрана напрочь, а вместо неё тянулась рваная борозда воспалённого ало-розового мяса, уходящая к самому основанию хвоста и верхней кромке бедра. Даже сюда, на верхотуру башни, донеслось омерзительное зловоние горелой плоти, от которого Сорая невольно сморщила нос.
Дракона приложили Светом. И дозой немалой, если судить по устойчивым струйкам сизого чада, всё ещё поднимавшимся над выжженным мясом. Стационарное орудие, поняла она. Слишком тяжёлый урон. Неужели Икарус притащил лекаря лишь затем, чтобы прикончить зверя и оборвать агонию?
Целитель осмотрел рану с безопасного расстояния, затем отрицательно мотнул головой, явно отказываясь браться за работу, — ровно до тех пор, пока из-за спины Икаруса не взмыла дюжина клинков. Ножи замерли над его плечами оскаленными головами гадюк, готовых к смертельному броску в любую секунду.
Осторожно вытянув руку — словно ожидая, что при малейшем резком движении чудовище отхватит кисть по локоть, — лекарь сделал шаг вперёд. Мягкое серое свечение окутало перчатку его руки, в точности повторившись на самом глубоком участке обугленной раны зверя.
Дракон взвыл с такой силой, что каменный пол под ногами Сораи заходил ходуном. Пока лекарь колдовал над раной, во дворе стали появляться новые фигуры в мантиях, прибывая парами: один врачеватель и сопровождающий его эфириал в чёрном капюшоне. Тот исчезал и секунды спустя материализовался с очередным лекарем в охапке, затем снова и снова — пока вокруг хрипящего ящера не сомкнулось кольцо из девяти магов. Они синхронно повели ладонями по кругу, сплетая чары, пока чудовище билось в агонии.
Икарус стоял лицом к зверю, открывая Сорае идеальный обзор на тыльную сторону своих доспехов: сплошная матовая чернота, за исключением опустевших сейчас алых пазов, вмонтированных прямо в спинную пластину. Они широко расходились над лопатками и сужались к пояснице, повторяя очертания пары сложенных за спиной крыльев с красными перьями.
Прежде Сорае не доводилось видеть ничего подобного.
Когда дракон снова надсадно взвизгнул, один из лекарей подался вперёд. Сорая даже сверху успела сообразить, что тот подобрался непозволительно близко, но среагировать никто не успел: ящер крутанулся на месте и с размаху впечатал тяжеленный шипастый хвост целителю прямо в корпус. Тело мага свечой взмыло в воздух, с тошнотворным костяным хрустом впечаталось во внешнюю стену цитадели и мешком рухнуло на плиты.
Больше он не шевелился.
Когда эфириал возник во дворе в последний раз, уже с пустыми руками, он широким шагом подошёл к Икарусу и откинул капюшон, открывая взору тугие чёрные косы, стянутые у основания шеи и уходившие под ворот.
Тот самый эфириал, которого она видела в саду с Эмельдой. Он наклонился — с той плавной, ленивой грацией, на которую способны лишь твари, наделённые безграничной силой, — и что-то негромко шепнул Икарусу на ухо.
Икарус окаменел. Каждый мускул на его спине натянулся до предела, прежде чем он резко крутанулся на пятках. И Сорае потребовалось всё её мужество, чтобы не отшатнуться назад, когда эти серые омуты встретились с её взглядом.
Чистая, леденящая душу ярость ударила снизу вверх, искажая каждую черту этого почти безупречного лица, словно смятый лист пергамента.
Не разрывая зрительного контакта, Икарус исчез. Сорая едва успела обернуться, как он уже возвышался над ней в камере — почти нос к носу. Тяжёлая, клокочущая магия разрывала воздух вокруг него с такой осязаемой мощью, что железные прутья решётки натужно застонали, закручиваясь внутрь в тщетной попытке не быть затянутыми в эту чёрную дыру, которой он сейчас являлся. Даже факелы в настенных нишах разом погасли — будто сами угли испугались того, что он сотворит с ними, дерзни они гореть в его присутствии.
Кромешная тьма поглотила темницу, и в ту же долю секунды ледяная рука сомкнулась на её горле. Ужас прошил тело Сораи подобно удару молнии, обращая кровь в кипящее пламя. Не думая ни секунды, не видя ни его силуэта, ни пространства вокруг, она отвела левую руку назад и со всей сокрушительной силы вбила кулак в темноту прямо перед собой.
Что-то с хрустом треснуло. Икарус согнулся пополам, выпустив её горло с глухим ядовитым шипением.
Сорая мешком рухнула на пол, точно камень в омут; правое бедро и поясницу обожгло короткой вспышкой острой боли.
Она наплевала на боль, вышвырнув из головы всё лишнее, кроме одной-единственной мысли: он повредил решётку. В слепом припадке ярости его магия вырвала прутья из камня пола, точно сорную траву.
Она перемахнула через его согнувшуюся фигуру. Сердце дробно молотило в горле, в рёбрах, в висках, пока пальцы вслепую шарили по железу в поисках проёма, сквозь который можно протиснуться наружу…
Икарус железной хваткой вцепился ей в икру и с силой дёрнул назад. Сорая вскрикнула от бессильной ярости; ногти сорвались в кровь, пока она скребла пальцами по загаженным каменным плитам в отчаянной попытке зацепиться хоть за что-нибудь.
— Ну уж нет, не выйдет! — прорычал он; слова прозвучали диким звериным рыком. — Второго триумфа за день ты не получишь!
Он рывком перевернул её на спину ровно в то мгновение, когда все факелы на стенах вспыхнули вновь.
Второго? Что это, чёрт возьми, значит?
У неё оставался ровно один удар сердца, чтобы заметить бешенство, всё ещё полыхавшее в глазах Икаруса, и багровый отпечаток собственного шипастого кастета на его правой щеке, прежде чем его пальцы намертво стиснули её лицо, и он тараном вонзился в её рассудок.
Так больно не было ещё никогда. Даже внутри собственного сознания Сорая рухнула на мраморный пол, задыхаясь и хватая ртом воздух, пока зрение затягивало мутной пеленой от сокрушительного давления в висках.
Позади гулко застучали подкованные сапоги. Ледяной озноб промчался по позвоночнику, когда Икарус перешагнул через её распластанное тело и тяжёлой поступью направился к ближайшей золотой двери.
Он буквально вибрировал от бешенства. Сорая физически чувствовала эту ярость в воздухе — она горчила на нёбе привкусом ядовитой аккумуляторной кислоты.
Дело дрянь. Это… дьявол. Ему категорически нельзя было лезть в её разум в таком невменяемом состоянии. Кто знает, какие непоправимые увечья он нанесёт её психике при подобном срыве.
Она попыталась рвануться за ним, поползти по полу, но нервные импульсы в мозгу словно оборвались, не доходя до парализованных конечностей.
Ну же. Шевелись. Шевелись!
Опираясь на локти, Сорая заставила себя приподняться, тщетно пытаясь стряхнуть парализующий дурман в черепе и сфокусироваться на том, что творит Икарус.
Застыв перед створкой, он вскинул обе руки и с размаху рассёк воздух перед собой — точно потрошил раненого зверя, как проделывал на поле боя сотни раз. Прежде эти удары не приносили ему успеха. Но прежде он никогда не вторгался в её память в столь первобытном бешенстве.
Громоподобный треск расколол пространство разума, отдаваясь колокольным звоном в ушах Сораи.
И прямо там — на месте, где столько дней несокрушимой твердыней держалась золотая сталь, — зияла рваная дыра прямиком в её прошлое.