Этого просто не могло происходить наяву.
С глухим звоном в раскалывающейся голове Сорая заставила себя подняться на ноги. Прежде чем Икарус успел шагнуть за порог, она вцепилась в его предплечье и рванула назад изо всех оставшихся сил.
Острая боль пронзила ладонь — зазубренный шип на его доспехе вспорол кожу до крови. Плевать. Он не должен войти. Ему нельзя это видеть.
Она была бессильна остановить его.
Ему даже не потребовалось оборачиваться: ударная волна его магии врезалась ей в грудь, отшвырнув прочь по коридору её собственного разума. Сорая со всего размаху рухнула на спину — с такой сокрушительной силой, что воздух выбило из лёгких до последней капли.
Задыхаясь и хрипя, она перекатилась на живот и вскинула взгляд на проём. Он ушёл.
Нет. Нет. Нет.
Превозмогая боль, Сорая вскочила и бросилась следом. Ослепительный Свет ударил в лицо с такой яростью, что ей на миг показалось, будто глаза выжгло дотла. Она часто-часто заморгала — раз, другой, третий, а затем…
Они стояли посреди Люмиреля. Но не того обугленного праха, в который город превратился теперь, а в те далёкие времена — до…
Она уже и забыла, насколько он был прекрасен. Солнечные лучи ласково грели щёки; в глазах защипало от слёз, когда над головой по эстакаде монорельса с тихим свистом пронёсся сверкающий бело-золотой состав. Слёзы грозили хлынуть ручьём, пока она неотрывно смотрела и смотрела на стеклянные цветы всевозможных форм и оттенков, оплетавшие стены фасадов, мостовые и пролёты мостов.
В вышине плавно скользили небесные челноки, а по тротуарам рядом с людьми деловито трусили механические питомцы — ни единого следа въедливой ржавчины на их пластинах. И люди… О боги, вокруг было так много людей. В нарядных шелках всех цветов радуги, о существовании которых она почти успела забыть, с затейливыми золотыми ожерельями и венцами, они вглядывались в голографические диаграммы на тонких стеклянных планшетах в ладонях и неспешно шли бок о бок, озаряя улицы беззаботными улыбками.
Ни капли крови. Ни криков ужаса. Ни следа смерти. Лишь бескрайняя лазурь неба, ласковое солнце и люди, наслаждавшиеся жизнью ровно так, как им и было суждено.
В гуще толпы Сорая выхватила взглядом саму себя в детстве. Лет шести, быть может, семи, в широких белых штанах и жёлтом одеянии без рукавов, усыпанном серебряными бутонами, — под стать подвескам, вплетённым в две высокие косы, спускавшиеся чуть ниже груди. Берток тоже был там: он неотступно следовал за хозяйкой в защитной стойке, мягко помахивая хвостом в обманчиво расслабленной манере, вот только его линзы то и дело метались вправо и влево, сканируя каждого прохожего, вычисляя малейший намек на угрозу.
Маленькая Сорая отвлеклась от щебетавших подружек; широкая, сияющая улыбка расцвела на её загорелом лице прежде, чем она сорвалась на бег сквозь толпу — косы забавно подпрыгивали вокруг щёк при каждом шаге, — и с разбега бросилась в раскрытые сильные руки, которые взрослая Сорая уже никогда не чаяла увидеть вновь.
Никакая выдержка, никакая казарменная муштра не способны были сдержать слёзы, покатившиеся по её щекам, когда она увидела, как отец нежно целует малышку в макушку, или заглушить надрывный всхлип, сорвавшийся с губ, когда он легко подбросил девочку и усадил себе на плечи.
— Загадала желание? — спросил он, шутливо закружившись на месте, отчего маленькая Сорая залилась звонким детским хохотом.
От этого звука у взрослой Сораи болезненно сжалось сердце. Когда она сама в последний раз смеялась вот так?
Икарус подошёл вплотную и встал рядом:
— Я ждал от тебя большего. Одно короткое воспоминание — и великая Богоубийца ломается…
— Да заткнись ты, ради всех богов, — оборвала его Сорая, выплюнув слова с неприкрытой яростью. — Я не желаю слышать твой голос прямо сейчас.
Она кожей чувствовала, как его взгляд сверлит её висок, подмечая каждую эмоцию, считывая малейшее движение. Ей было плевать. Она не могла оторвать глаз от отца. Каким сильным он выглядел. Как солнечные лучи играли в его коротких золотистых кудрях, в точности повторявших её собственные локоны.
Берток как раз подошёл к ним, когда маленькая Сорая победно вскинула сложенный листок пергамента; десятки золотых браслетов, унизывавших её руку до самого локтя, громко зазвенели друг о друга:
— Вот оно, готово!
Ответная улыбка её отца могла бы расколоть Железное небо:
— Превосходно. Тогда держим путь к Геллиане, малышка!
Мысли Сораи закружились вихрем. Геллиана… Желание… Праздничные парадные шелка… Неужели это значит… Она шумно втянула воздух, вновь озираясь по сторонам: на гирлянды флажков, протянутые между гладкими белокаменными фасадами, на праздничные объявления, мерцавшие на голографических панелях. Она была настолько выбита из колеи вторжением Икаруса в её память, что лишь сейчас осознала, какую именно дверь тот высадил с петель.
Это был Фестиваль Озарения.
Одна из древнейших традиций Ворделла. Празднества длились последние три дня уходящего года: живая музыка на площадях, танцоры, ярмарки лакомств, световые феерии в небесах и колоссальный карнавал с аттракционами, взмывавшими так высоко, что захватывало дух от чувства свободного полёта. Венцом торжеств служил канун нового года — День Озарения, когда суета на Ворделле замирала и семьи запирались в домах, чтобы обменяться подарками в узком кругу.
Начисто позабыв об Икарусе, Сорая побрела за отцом сквозь толпу — звуки её детского смеха и его раскатистого баритона полосовали грудь ничуть не слабее тех отметин, что она оставила на стенах своей темницы. Они вышли к подножию циклопической статуи, вздымавшейся ввысь на сотни футов.
— Я помню их, — произнёс Икарус. Ну разумеется, он пошёл следом. — Их было три. По одной для каждого из солнц.
Было. Потому что он и его выродки сровняли их с землёй в первые же дни вторжения: не ради того, чтобы занять чертоги, не из-за складов оружия и даже не из подозрения на повстанческие базы — а просто потому, что эти монументы служили символом надежды для ворделлианцев. Просто потому, что захватчики могли это сделать.
Большая часть колосса Геллианы всё ещё держалась над руинами, насколько знала Сорая, но остальные…
Проигнорировав его реплику, Сорая шагнула следом за отцом сквозь раздвижные золотые створки, встроенные прямо в стопы исполинской статуи. Просторный вестибюль до отказа заполнили горожане в струящихся шифоновых одеждах всех мыслимых оттенков: семьи с детьми, пожилые пары и даже несколько подвыпивших гуляк, беззлобно и нестройно распевавших гимн Ворделла, пока хмурый и явно получавший сущие гроши младший стражник пытался выпроводить их на улицу.
Да встанет она над миром с зарёй,
Дарует нам хлеб и душевный покой,
Да встанет она в вышине.
Навеки величием славься, венценосная мать,
Свети нам сквозь вечность и ярко пылай,
Гони пред собой безысходную тьму,
Да встанет она над землёй.
Они прошли через залу: Сорая лавировала в толпе, а Икарус шагал напролом — тела празднующих шли мелкой дымчатой рябью там, где соприкасались с его силуэтом. Они шагнули вслед за отцом в набитый людьми стеклянный лифт. За секунду до того, как кабина тронулась вверх, Сорая украдкой взглянула на Икаруса, ожидая увидеть, как тот выискивает потенциальные мишени среди стражников у стены. Но обнаружила, что он пристально разглядывает пожилого мужчину с пышными усами в дальнем конце холла: брови Демона сошлись на переносице, пока он наблюдал, как торговец продаёт с лотка золотой венец в форме восходящего солнца случайному прохожему.
— Можешь не утруждать себя запоминанием его лица, — бросила Сорая. — Он наверняка давно мёртв. Как и все, кого ты здесь видишь.
Когда лифт замер на верхнем ярусе, они вместе с остальными гостями вышли на широкую смотровую галерею, повторявшую изгиб каменных рук статуи, дойдя до самой чаши, вознесённой высоко над крышами столицы.
Каждое из трёх солярных изваяний держало над полисом подобную чашу, и Фестиваль Озарения неизменно открывался ритуальным угасанием пламени, горевшего в них непрерывно круглый год. Как и заметил Икарус, этот колосс был частью священной триады: Солано высилась на берегу Энзура, крупнейшего рыбацкого порта на юго-востоке, вздымая струящиеся мраморные подолы и браслеты из звёзд на запястьях; Аполлас на западе — чуть меньше своей сестры, но ничуть не уступавшая ей в ослепительном сиянии; и наконец, владычица самого могучего из трёх солнц — Геллиана, царившая в самом сердце Люмиреля.
У всех трёх статуй вместо голов пылали солнечные диски, но в отличие от дочерей, по точёному стану Геллианы из белоснежного мрамора сбегали жилы чистого золота. И если Солано сжимала в ладони огненный клинок, а Аполлас — смертоносный цеп, то свободная рука Геллианы оставалась пустой.
Сорая замерла рядом с отцом у самого бортика чаши — призрак из будущего, которому тот так и не успел порадоваться, — и жадно вглядывалась в его черты. Сейчас она была почти одного роста с ним. Было невыносимо больно осознавать, как мало отцовского осталось в ней самой — дело было не в чертах лица (она действительно походила на него), а в лучистых морщинках вокруг глаз и в уголках губ. Доведётся ли ей хоть когда-нибудь обрести такие же?
Она думала об отце постоянно. Каждый божий день, если быть до конца честной с собой. Но с каждым прожитым годом вспоминать отдельные чёрточки становилось всё труднее: точный оттенок его карих глаз, то, как лучики морщин только начинали собираться у висков… Память выветривалась, точно камень статуи, оставленной на десятилетия под ударами песчаных бурь.
Но только не здесь. В этом воспоминании она отчётливо видела каждую родинку, каждую мелкую царапину… О боги, как же отчаянно она по нему тосковала. Видеть его здесь — улыбающегося её маленькой копии так, будто перед ним стояла сама богиня Геллиана, — сковывало грудь Сораи тисками, которые сжимались всё туже и беспощаднее.
Лишь шаг Икаруса вперёд оборвал это наваждение. Отец не был настоящим, мысленно осадила она себя. Икарус не мог причинить ему вреда. И всё же она инстинктивно шагнула наперерез. Заслонила обоих своим телом, точно щитом. Она вскинула глаза на лицо Демона с немым вызовом: явь это или морок, но посмей он хотя бы пальцем пошевелить в сторону её отца, она отсечёт эту руку и ею же хлестнёт его по физиономии.
Впрочем, до драки дело не дошло: Икарус молча посторонился ровно в ту секунду, когда отец бережно опустил маленькую Сораю на каменные плиты.
Золу прошлогоднего огня уже вымели начисто; дно чаши устилали сотни и сотни крошечных сложенных листков пергамента.
— Что это такое? — негромко спросил Икарус.
Голос Сораи пересох, когда она выдавила:
— Страхи. Болезни. Разбитые надежды. Заветные желания. Всё то, чего ты всей душой жаждал достичь или что надеялся навсегда оставить в уходящем году.
Она и сама не понимала, с какой стати делится этим с ним. Внушала себе, что от его знания ничто в этом мире не изменится.
Традиция всё равно почти умерла. Поначалу повстанцы ещё пытались сохранить обычай, но с каждым новым годом костры становились всё скромнее. В прошлый канун они зажгли три крошечные глиняные копии статуй — то, что прежде вздымалось к небесам, теперь без труда помещалось на ладони, — но находить повод для благодарности было чертовски трудно, когда вокруг тебя громоздились горы свежих трупов.
— В обычные дни эти статуи были просто забавой для приезжих, — продолжила она, всё так же не отрывая взгляда от отца, — но в последние дни года здесь было не протолкнуться. Люди часами стояли в очередях, только чтобы подняться сюда и бросить клочок бумаги на дно чаши. Ровно в полночь, в канун Дня Озарения, огонь зажигали вновь, и все эти свитки сгорали дотла, даруя нам возможность шагнуть в новый год очищенными.
В детстве Сорая каждый год наблюдала за этим действом с дворцового балкона, кутаясь в тёплое одеяло на руках у отца, заворожённо глядя, как пепел взмывает высоко в ночное небо, и гадая, какие сокровенные тайны сейчас улетают прочь вместе с искрами.
— И что же ты загадала? — спросил Икарус, когда маленькая Сорая с озорной ухмылкой бросила свой клочок пергамента на общую гору.
— Чтобы всё оставалось в точности таким, как есть. Навсегда.
Она мотнула головой, прогоняя слёзы, вновь грозившие хлынуть по щекам, пока отец опускал в чашу собственную записку, а затем с ласковой улыбкой гладил Бертока по металлическому затылку. Он улыбался всегда. Каждую секунду.
— Ты ведь понимаешь, что это бессмысленно, — произнесла Сорая после затянувшейся паузы. — Это воспоминание не даст тебе ни крупицы сведений о нашей армии.
Она не позволит Икарусу увидеть её надлом. Ни сейчас. Ни когда-либо впредь.
— Столько бесплодных трудов, — добавила она, вкладывая в каждое слово столько яда, сколько вообще могла выдавить из сведённого судорогой горла, — и всё, чего ты добился, — детская сказка. Ты, должно быть, чудовищно разочарован.
Икарус сделал шаг ей навстречу — без сомнения, рассчитывая увидеть, как она испуганно отшатнётся, — но Сорая словно приросла сапогами к плитам.
— Напротив, — протянул он; его голос упал почти до вкрадчивого низкого рокота. — Это зрелище открыло мне всё, что требовалось узнать. Твой разум далеко не так неприступен, как ты пытаешься внушить самой себе… И то, что ты проболтаешься о чём-то действительно важном, — лишь вопрос времени.
Икарус не отводил взгляда, пока морок воспоминания вокруг них медленно таял и распадался на клочья; его серые глаза оставались столь же безжизненными и холодными, как и прежде.
Палящие гребанные солнца, как же люто она его ненавидела. Ей и в голову не приходило, что в человеческом сердце способно уместиться столько чёрной ненависти, сколько она сейчас испытывала к существу, застывшему прямо перед ней. Она хотела его смерти. Всем существом жаждала сжать его виски ладонями и давить, вдавливать костяшки кастета пальцами глубже и глубже, пока его черепная коробка не лопнет по швам.
Она буравила его глаза немигающим взором, зная наперёд: каждая крупица ненависти и презрения, кипевшая в его взгляде, зеркалом отражалась на её собственном лице.
Пока наваждение не рассеялось окончательно, возвращая их обоих в сырую темницу его замка.
Голову пронзила чудовищная, разрывающая боль.
Так происходило после каждого сеанса. Стоило силе Икаруса отступить, как в мозгу оставались фантомные осколки его магии — словно в оба виска вогнали по зазубренному лезвию и методично проворачивали их вокруг оси снова и снова, пока она не валилась на колени и ладони, превращаясь в задыхающийся, жалкий комок на ледяном полу, ожидая, когда приступ схлынет.
Боль наконец отпустила ровно настолько, чтобы Сорая смогла разомкнуть свинцовые веки. Икарус уже стоял перед ней на одном колене, и у неё не осталось ни капли сил оттолкнуть его прочь, когда ледяные пальцы сомкнулись на её подбородке, силой запрокидывая голову назад.
Он впился взглядом в её зрачки с такой испепеляющей яростью, словно её бросили в бушующий костёр. Медленно повернул её лицо вправо, затем влево — его серые омуты не дрогнули ни на долю секунды.
Что, дьявол его раздери, он там высматривал? Страх? Боль? Проверял, не обратили ли его чары её рассудок в размякшую кровавую кашу? Что бы он ни искал, найти желаемое ему явно не удалось.
Едва силы вернулись в мышцы, Сорая резким рывком вырвалась из его хватки:
— Тронь меня ещё хоть раз — и я переломаю тебе пальцы до единого.
Взгляд Икаруса задержался на её лице ещё на мгновение, после чего его челюсти свело судорогой, и он растворился в пустоте без следа.
Любительские переводы книг всего мира