Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 16

— Опаздываешь.
Едва успев собрать тело в плоть после фазового перехода, Икарус бросил взгляд через плечо — туда, где тень от стены здания ложилась на глухие чёрные ворота ограды. Любой другой принял бы клубящийся там тонкий покров марева за пустоту — за очередную струйку тех самых красных испарений, что укутывали это царство подобно почти прозрачной алой вуали. Но Икарус знал правду.
— Не знал, что ты ведёшь учёт моим отлучкам, Аэрис.
Туман пришёл в движение, тени свернулись внутрь себя, явив темнокожего эфириала в глубоком капюшоне.
— Терпеть не могу, когда ты так делаешь, — обронил Икарус, поправляя багровую отделку на рукавах чёрного колета. Он не видел друга с той самой ночи, когда привёл лекарей в замок к раненой Сероне, но это вовсе не означало, что ему по душе, когда к нему подкрадываются со спины.
Аэрис запустил пальцы в косы длиной до плеч, перехваченные серебряным кольцом у основания шеи, и зашагал следом за Икарусом вверх по винтовой каменной лестнице; в его золотых глазах плясали насмешливые искры:
— Знаю.
— Так зачем ты упорно повторяешь этот фокус?
— Прости уж, что мне не улыбалось любезничать с каждым встречным зевакой, пока я тебя дожидался. И прекрати язвить только потому, что сам не способен удерживать бесплотность дольше минуты.
Чистокровный эфириал, Аэрис владел дарами, способными соперничать с самыми жуткими кошмарами. Обращение в туман — способность распылять любую часть тела или всю плоть целиком в призрачную дымку, позволявшую бесследно растворяться в любой тени или же незаметно проскальзывать под рёбра врага и вырывать бьющееся сердце наружу, — было его излюбленным приёмом.
За долгие годы жизни Аэрис отточил этот дар почти до абсолютного совершенства, и хотя именно это сделало его одним из самых внушающих трепет генералов Рамафаэля, сам он предпочитал пускать силу в ход лишь ради того, чтобы улизнуть от пустой болтовни. С кем бы то ни было.
Смертоносным бойцом он был вне всяких сомнений. Светским львом — ни в малейшей степени.
В привычной для себя манере нелюдимого изгоя Аэрис лишь молча кивнул встретившей их на верхней площадке фее, не проронив ни звука, пока та распахивала двустворчатые двери заведения и приглашала их внутрь.
Главный зал гудел как растревоженный улей. На возвышении из тёмного дерева надрывались музыканты, пока воздушные танцовщицы кружились в полотнах и цепях, подвешенных к сводам потолка: взмахи обнажённых рук и крыльев свивали дым пепельных трубок и красные испарения в завораживающий, тягучий танец.
За стойкой из цельного алого кристалла сновали три подавальщицы: две грациозные дар’рак с волосами глубокого изумрудного оттенка принимали заказы, на лету смешивая выпивку слабой телекинетической тягой, а фея пустила в дело свои четыре стрекозиных крыла, взмывая и пикируя вдоль тридцатифутового стеллажа с бутылями за стойкой, выхватывая нужные кувшины и бокалы, дабы утихомирить бушующую внизу толпу.
Почти всё пространство пола занимали низкие круглые столы, забитые до отказа захмелевшими гуляками: те азартно швыряли на дерево монеты и кинжалы, некоторые спускали последнее добро до нитки, делая ставки на схватки, разворачивавшиеся в глубоких чашах, выдолбленных прямо по центру столешниц.
Бои мелких бойцовых тварей вовсе не были главной приманкой Питта — эта честь безраздельно принадлежала циклопическому круглому кратеру в самом дальнем конце залы, где сходились главные гладиаторы. Однако забавы на столах отлично скрашивали ожидание завсегдатаям, пока разогревочные поединки подходили к концу. Что должно было случиться с минуты на минуту, судя по свирепому шипению и разочарованному рёву, доносившемуся с центральной арены.
Пробираясь сквозь толпу, Икарус ловко снял два кубка с подноса проходившей мимо разносчицы в платье с неприлично глубоким вырезом. Щёки девицы вспыхнули румянцем, когда он небрежно бросил серебряную монету ей на поднос — жест, который не укрылся от взгляда Аэриса:
— Ты ей приглянулся.
Икарус протянул другу кубок и сделал щедрый глоток из своего. Тёмно-багровое вино обожгло гортань восхитительным теплом: травы и пряности приятно закололи язык, требуя немедленно повторить пробу. Феи могли быть посредственными бойцами, но, Тьма подгорная, варить хмельное они умели как боги.
— Не в моём вкусе.
Он осушил кубок до дна и перехватил второй у той же подавальщицы, когда Аэрис негромко спросил:
— И где же ты пропадал?
— Навещал лекарей.
— Как Серона? — уточнил Аэрис ровно в то мгновение, когда сидевший за соседним столом дар’рак подскочил на ноги и победно вскинул кулаки к потолку, расплёскивая пенное пойло на плечи соседей:
— Да! Вот так! Оторви ему грёбаные лапы!
Икарус скользнул взглядом к чаше стола: одна из двух чешуйчатых тварей, с виду напоминавших крупных ящероподобных грызунов, намертво вцепилась мелкими зубами в лапу соперника. Второй зверёк завизжал от боли, но стоило схватке показаться предрешённой, как он резко вывернулся: взмах кожистых крыльев взметнул рассыпанные по кромке кольца серебра и золота сверкающей волной, и зубы твари сомкнулись прямо на сонной артерии обидчика.
Кровь брызнула на ставки. Половина стола взорвалась ликующими воплями, сгребая выигрыш, вот только кровь проигравшего зверя принадлежала бойцу того самого дар’рак. Тот развернулся — дикий азарт в его глазах за секунду вымерз в ледяное бешенство — и выхватил из-за пояса тесак:
— Ты жульничала! Ты помогла своей твари магией, я всё видел!
Сидевшая напротив женщина без колебаний сдёрнула со спины собственный кинжал:
— Ни черта подобного!
Мужчина бросился вперёд, она ушла из-под удара — и в следующую секунду весь стол утонул во всеобщей резне. Питт всегда славился этим свойством: вытаскивать наружу как лучшее, так и самое отвратительное дерьмо из каждого, кто томился под Разломами.
Наблюдая за тем, как соседний стол с грохотом втягивается в побоище, Икарус ответил:
— Идёт на поправку. Через день-два сможет вернуться в замок.
И хвала Тьме, что так.
После того проклятого провала на побережье его дракона пришлось немедленно переправить в Наэманор — цитадель туманов и мёртвого камня далеко на северо-востоке. Вход туда дозволялся лишь искуснейшим врачевателям, и однажды надев траурную вуаль, принося свой лик в жертву священному ремеслу исцеления, они больше никогда не покидали этих стен.
Икарус знал, что там зверь находится в надёжных руках, но от этого разлука не становилась легче. Спокойствием нрава он не отличался и в лучшие времена, а мысль о том, что она остаётся за сотни миль от него, завязывала его внутренности в тугой морской узел.
Он до сих пор исходил яростью на самого себя за то, что допустил подобное. В одно мгновение они делали контрольный облёт Анабарийского побережья, выискивая отбившихся людей, которые могли не знать о налёте и прийти в поисках укрытия, — а в следующую секунду дальнобойные орудия восстали прямо из волн океана.
К счастью, Серона успела заметить залп и заложила резкий крен, прикрыв наездника собой, вот только весь чудовищный удар Света пришёлся прямо по её плоти. Икарус сомневался, что когда-нибудь сможет вытравить из памяти её раздирающий душу предсмертный вопль — или те стоны боли, что сопровождали весь обратный путь до замка.
За этой засадой стояла Богоубийца, Икарус был уверен в этом на все сто. Сам он этого не видел, но среди солдат дар’рак давно ходили упорные слухи: эта девка славилась дьявольской способностью собирать оружие буквально из воздуха, подхватывая прямо посреди боя две ржавые железки с земли и мгновенно склёпывая из них нечто новое и вдесятеро более смертоносное.
Он готов был поклясться, что те скрытые орудия спроектировала именно она. Он буквально воочию видел её, склонившуюся над чертежами: лицо перепачкано машинной смазкой, золотистые волосы скручены в тот самый проклятый тугой узел на затылке, а на губах играет предвкушающая улыбка при мысли о том, сколько мук её изобретение причинит его воинам. О, как же ему до безумия хотелось вцепиться в эти её грёбаные локоны и…
Нет. Не сейчас. Дыши глубже.
— Где Мэл? — спросил он, надеясь, что смена темы собьёт нарастающую глухую ярость, не отпускавшую его с того самого дня, как он пленил эту ненормальную смертную.
— А ты как думаешь?
Икарус проследил за мрачным взглядом Аэриса через весь переполненный зал: у каменного парапета, нависшего над главной ареной — самим кратером, — плотным кольцом сгрудились мужчины дар’рак, феи и аракны, ловя каждое слово одной-единственной женщины.
Эмельда неторопливо потягивала вино из серебряного кубка. Её бледная кожа призрачно сияла лунным светом на фоне смоляных иссиня-чёрных волос, сегодня уложенных в высокую причёску с ниспадающими прядями, скреплённую белыми кристаллами под стать узорам на широких рукавах её тёмно-синего платья.
Глаза нежно-розового оттенка ослепительно искрились, когда она коснулась предплечья ближайшего воина дар’рак, мягко сжав его мускулы, и запрокинула голову, заливисто смеясь над какой-то его шуткой.
Ничего более жалкого Икарусу в жизни видеть не доводилось. Эти существа считались беспощадными убийцами без страха и упрёка, но сейчас они роились вокруг Эмельды точно голодные мошки вокруг последнего осеннего цветка, униженно вымаливая любую подачку, какую той заблагорассудится уронить.
Аэрис ощутимо напрягся всем телом, когда тот же дар’рак самодовольно расправил плечи и заговорил вновь. Эмельда смотрела ему прямо в глаза, сияя такой открытой улыбкой, будто во всём мире не существовало никого, кроме него, — пока её взгляд не выхватил Икаруса. А следом — Аэриса.
Мягко извинившись перед воздыхателями, Эмельда легко заскользила сквозь толпу к ним: её стрекозиные крылья виртуозно сложились вдоль спины, пока она лавировала между чужими локтями и кружками эля, чтобы в следующее мгновение обвить шею Аэриса руками и запечатлеть поцелуй на его щеке:
— Где вас двоих черти носили? Бой Малакая вот-вот начнётся!
Словно вторя её словам, над сводами затрубил боевой рог, а все факелы на стенах синхронно мигнули трижды. Почти все присутствующие в зале разом поднялись со своих мест.
Переплетя пальцы с ладонью Аэриса, Эмельда повела их туда, где у входа за багровые портьеры застыл богато одетый фея рядом с тяжёлой разделительной цепью. Распорядитель приподнял ограждение, и все трое спустились по ступеням в отдельную ложу, нависавшую прямо над бойцовской ареной. Эмельда гордо прошествовала мимо шёлковых штандартов, на ходу сменив опустевший бокал на свежий прямо с каменной стойки, и перегнулась через перила, вглядываясь вглубь кратера.
Икарус встал справа от неё у парапета. Аэрис занял место по левую руку и без лишних церемоний поднёс её пальцы к губам, целуя костяшки:
— Я скучал, любовь моя, — шепнул он прямо в её кожу.
В ответ Эмельда едва заметно шевельнула крыльями, приподнимаясь в воздухе ровно настолько, чтобы их лица оказались на одном уровне, запустила ладони ему в затылок и накрыла его губы своими. Крылья замерли; Аэрис властно обхватил её за талию, прижимая к себе, и ответил на поцелуй — глубоко, исступлённо, не таясь. Прямо на глазах у всей ревущей залы.
Икарус закатил глаза и отвернулся, переводя взгляд на слуг, торопливо сгребавших с окровавленного песка арены последние обломки оружия и куски оторванных конечностей перед выходом следующих бойцов.
Едва два дня порознь — а вели себя как молодожёны в первую брачную ночь.
Будь то свежеиспечённые «Железные», вышедшие в тираж генералы или молодые аракны, жаждавшие доказать свою состоятельность, — попытать счастья на арене дозволялось любому. Бои подбирали под аппетиты публики. Порой на потеху толпе выводили пленных людей, суля свободу в случае победы над чудовищем из вечернего списка. Победить людям не удавалось никогда. Прежде излюбленной наживкой служили взрослые ловчие, но теперь, когда многие кладки обратились в золу, Питту пришлось приспосабливаться.
Круглая, незамысловатая площадка с плоским каменным настилом не отличалась особым величием, и всё же ярусы трибун внизу ломились от зрителей, а каждая отдельная ложа — вроде той, где стоял он сам, — была до отказа забита высокопоставленными генералами и полевыми командирами. Икарус физически ощущал их взгляды на себе: они сверлили его висок, словно холодный поцелуй лезвия. Любой из этих ублюдков пошёл бы на всё, лишь бы занять его место.
Он медленно обвёл глазами каждого из них, кривя губы в усмешке и осушая кубок до дна — всем своим видом бросая немой вызов: «Ну давай, попробуй, рискни». Никто и никогда не осмеливался бросить ему перчатку в этих стенах — и один за другим взгляды трусливо сползали в пол.
Мужчина в багровых одеяниях шагнул на середину подвесной платформы над рингом:
— Дамы и господа! — прогремел он; зычный голос легко вспорол гул трибун. — Надеюсь, все уже сделали свои ставки, ибо настал бой, которого вы ждали весь вечер!
Громоподобный шквал аплодисментов прокатился по ярусам, сменившись глухим скрежетом: каменная плита у края площадки поползла в сторону. Две длинные, изогнутые суставчатые ноги вонзились в настил, и на арену выметнулся самый исполинский аракна из всех, кого Икарусу доводилось видеть. Тварь издала оглушительный рёв, обращённый к трибунам, победно вздев длинное копьё с зазубренным лезвием, словно специально выкованным для того, чтобы срубать мясо до самой кости.
— А парень-то крупный, — заметила Эмельда.
Икарус покосился на неё уголком глаза:
— Наконец-то соизволила оторваться от поцелуев?
С улыбкой она небрежно хлопнула его тыльной стороной ладони по кирасе. Эмельда окинула Икаруса долгим, оценивающим взглядом, а затем снова перегнулась через парапет:
— Мне кажется, или его человеческий торс и впрямь массивнее, чем положено?
Забавно, но его посетила ровно та же мысль. Если паучья половина тела аракн продолжала расти на протяжении всей жизни, то гуманоидный верх застывал в развитии, едва особь достигала зрелости. Этот боец явно разменял немало лет: вокруг глаз залегли лучики глубоких морщин, а в чёрных волосах до плеч серебрилась седина.
— Ну так что, спорим? — мурлыкнула Эмельда; россыпь золотисто-розовых веснушек на её носу и щеках блеснула, когда она повернула лицо к нему. — Пять серебряных монет на то, что Малакай размажет его за четыре минуты.
Как правило, Икарус азартных пари не заключал, но порой…
— Восемь серебром на то, что управится за шесть.
Малакай был более чем способен раздавить полупаука вдвое быстрее, вот только толпа сегодня жаждала крови, а его друг никогда не упускал случая устроить дешёвое, но зрелищное представление.
Трибуны благоговейно затихли, когда каменные плиты в противоположной стене арены со скрежетом разошлись.
На Малакае не было ни брони, ни клинков. Скалясь во весь рот, он вышел на песок в одних чёрных сапогах и кожаных штанах, с голым торсом — ну разумеется, иначе и быть не могло: этот позёр до мозга костей упивался своей театральщиной. Он вальяжно прошагал прямиком к нависшему над ним аракне:
— Сиськи Алины… Ну и здоровенный же ты ублюдок, а?
Оскалив пасть, аракна с визгом чиркнул наконечником копья по камням, взметнув веер багровых искр. Стало быть, с гонором. Икарус оперся локтями о каменные перила ложи. С такими противниками схватки всегда выходили занятными.
Когда рог протрубил сигнал к бою, Эмельда указала унизанной перстнями рукой на круглые часы из чернёного железа под сводом потолка:
— Время пошло.
Аракна атаковал первым. Он рванул вперёд со скоростью пушечного выстрела; Малакаю чертовски повезло отделаться срезанной прядкой на макушке, когда он в самую последнюю долю секунды ушёл из-под свистнувшего наконечника.
Отступая спиной вперёд, Малакай показательно вскинул раскрытые ладони: яркие разноцветные татуировки на его коже и рельефные кубики пресса перекатывались в свете факелов.
Аэрис насмешливо фыркнул:
— У него что, рубахи нет?
Эмельда приглушённо хихикнула:
— Ты же знаешь, он душу продаст ради восторгов толпы.
А толпа тем временем подалась вперёд, не смея дышать, пока он раз за разом нырял под выпадами копья: не контратаковал, уворачивался в последний миг на волосок от насаживания на остриё, но ровно настолько близко, чтобы трибуны захлёбывались от восторга.
— Упс, мазила! — осклабился Малакай, когда паук снова со свистом рассёк воздух мимо его виска. — Давай, дружище, я прямо здесь! — Он шутовски развернулся к зрителям: — Чего он ждёт-то вообще?!
Под дружный хохот зала разъярённый аракна с рыком ринулся в новую атаку.
Малакай крутанулся на носках, уходя с траектории выпада, и захохотал вместе с публикой:
— Вы только гляньте на него! Казалось бы, парень на восьми ногах должен бегать чуть шустрее, а?
Когда смех на ярусах перерос в откровенный гогот, аракна с яростью ткнул копьём в нижний уровень, метя в бёдра. Малакай легко уходил от каждого выпада, кружась и выделывая замысловатые па прямо между массивными паучьими лапами соперника с полнейшим пренебрежением к опасности.
— Ему бы поостеречься, — обронила Эмельда, когда очередное движение зазубренного лезвия едва не снесло их другу руку по локоть. — Этот паук сейчас лопнет от бешенства, если тот продолжит так зарываться.
Слова едва успели сорваться с её губ, как противник резко сменил тактику и с размаху обрушил тупой деревянный комель древка прямо в затылок Малакая.
Кость глухо хрустнула. Толпа судорожно ахнула, когда Малакай кубарем полетел через всю арену; трибуны взорвались одобрительным рёвом, стоило аракне перехватить копьё наконечником вперёд и неторопливо двинуться следом для добивающего удара. Местная публика не знала жалости и легко меняла фаворитов.
Натужно простонав, Малакай рывком сел и ошалело огляделся по сторонам, вцепившись пальцами в ушибленный затылок и покачиваясь из стороны в сторону, словно шлюпка посреди штормового моря. Моргнул, потряс головой. И, казалось, лишь с опозданием сообразил, что паук исчез из поля зрения, — прежде чем тварь выметнулась из тёмного угла, нацелив остриё аккурат ему в сердце.
Пальцы Эмельды до белизны впились в каменный парапет.
Малакай дёрнулся в сторону, чудом разминувшись со смертоносной сталью, но угодил прямо под удар одной из многочисленных суставчатых лап. Сокрушительный пинок — и его с хрустом впечатало в каменную стену арены.
Кровь брызнула на кладку. Толпа взревела от восторга, когда паук принялся методично наносить удары снова и снова. Малакай свернулся в клубок на песке, прикрывая разбитую голову окровавленной рукой; его губы лихорадочно шевелились.
Аракна на мгновение прервал избиение, утробно осклабившись:
— Молишься, щенок? В этом мире не осталось богов, способных спасти тебя из моих лап.
Арена замерла в гробовой тишине. И лишь когда полупаук навис над распростёртым телом Малакая, лишь когда он наклонился, чтобы прижать остриё копья к его обнажённому животу, Малакай произнёс — достаточно громко, чтобы каждое слово разнеслось по всем рядам трибун:
— Молитвы-то не за меня, дружище.
В следующее мгновение он резко выбросил руку вверх, намертво смыкая пальцы на широком мускулистом горле твари.
Синее пламя — цвета самого тёмного, штормового океана — с сухим треском вспыхнуло на его пальцах. Аракна взвыл от нечеловеческой агонии; все восемь его суставчатых лап беспомощно заскользили по залитому кровью настилу в слепой попытке вырваться и дать дёру. У него мог бы остаться шанс, окажись на месте Малакая любой другой противник.
В последней отчаянной попытке спастись паук взмахнул копьём. Малакай небрежно отбил выпад второй рукой: оружие с треском разлетелось в щепки от удара о каменную кладку.
Пламя разгоралось всё яростнее, всё ослепительнее — пока каждый наблюдавший за поединком зритель не был вынужден зажмуриться и отшатнуться от ревущего огненного смерча, бушевавшего в кулаке Малакая.
Визг аракны оборвался на полуноте: обезглавленная туша с глухим стуком шлёпнулась на окровавленный настил.
Навалилась абсолютная, звенящая тишина.
Ровно до тех пор, пока Малакай не подхватил всё ещё дымящуюся отсечённую голову за волосы и не вскинул взгляд на трибуны. Скалясь так широко, что на щеках обозначились глубокие ямочки, он показательно продемонстрировал трофей публике и звонко пропел:
— Та-да-а-ам!
Толпа взревела в едином экстазе. Восторженные крики, свист, улюлюканье — всё это обрушилось на пироманта щедрее любого денежного дождя; зрители были полностью у его ног. Ровно шесть минут.
Вполголоса выругавшись сквозь зубы, Эмельда отсчитала восемь серебряных монет прямо в подставленную ладонь Икаруса:
— Самодовольный ублюдок.
Икарус не сдержал усмешки, сгребая выигрыш в карман штанов:
— Повезёт в следующий раз, милая.
Покончив с боем, Малакай с лёгкостью перемахнул через ограждение первого яруса и — к вящему восторгу обожающих его поклонников — полез прямо по головам и спинкам сидений наверх, пробираясь в их отдельную ложу.
Коротко бросив дежурные поздравления, Эмельда попрощалась с мужчинами и поспешила удалиться, дабы пофлиртовать в верхних залах:
— Оставь танец для меня, красавица! — крикнул ей вслед Малакай.
Аэрис молча провожал её взглядом, скорбно опустив уголки губ.
Малакай от души хлопнул его ладонью по спине:
— В чём дело? Грозный эфириал уже скучает по своей жёнушке? Ему нужны обнимашки? Ну давай, иди сюда, старый тюфяк, я тебя пожалею!
Он широко распахнул объятия, но Аэрис лишь злобно оскалился и наотмашь отбил его руки.
Впрочем, Малакая это ни капли не смутило. Хохоча, он подошёл к широкой чаше с водой, которую Икарус заранее велел поставить в глубине их ложи:
— Всё ещё считаешь, что я теряю хватку?
Аэрис оперся локтями о каменный парапет:
— О нет, ты наглядно доказал обратное. Прошу прощения, что вообще посмел в тебе усомниться.
Удовлетворившись этим признанием, Малакай принялся за кропотливое занятие — принялся смывать въевшуюся чужую кровь со своего лица и волос. Во многих отношениях эти двое были столь же несхожи, как восток и запад. Взрывной темперамент Малакая и его готовность перерезать горло любому, кто осмелится хотя бы недовольно вскинуть бровь в его сторону, идеально уравновешивались ледяной выдержкой Аэриса, способного мыслить масштабно и знавшего, что терпеливое ожидание всегда окупается сторицей. Они были абсолютными противоположностями, но безупречно дополняли друг друга. Когда снисходили до того, чтобы не цапаться.
— «Теряю хватку», говорит, — хмыкнул Малакай, выплёскивая пригоршню воды себе на затылок. — Если кто здесь и теряет хватку, так это Икарус.
Икарус вопросительно вскинул бровь:
— Что ты сказал?
— То, что слышал. Ты держишь человека в темнице уже сколько дней? И всё, что сумел выудить, — пара дурацких детских воспоминаний? На твоём месте я бы молил Тьму, чтобы эта весть не просочилась наружу. — Ухмыльнувшись, он шутливо помахал окровавленным пальцем перед носом Икаруса: — Это чертовски скверно скажется на твоей устрашающей репутации, мистер Демон.
— И ты, конечно же, собираешься им разболтать?
Малакай сделал вид, будто всерьёз задумался над вопросом:
— Не-а. Мне слишком нравится жить в твоём замке.
И ходить у Икаруса в заместителях — в те редкие дни, когда он соизволил снизойти до исполнения своих прямых обязанностей.
Тушу убитого аракны уволокли с ринга, и откуда-то сверху протяжно взвыл рог, возвещая о начале следующего поединка — пусть даже ярусы теперь опустели наполовину. Так происходило всегда, если только на песке не дрался сам Малакай. Каким бы раздражающим и отбитым на всю голову психопатом ни был этот пиромант, одного у него было не отнять: кровавые шоу он закатывал отменные.
На арену вышел молодой безоружный боец дар’рак без доспехов, а следом за ним вытолкнули человека с ногами, скованными короткой цепью на щиколотках. Икарус едва сдержался, чтобы не покачать головой от этого зрелища. Человеку выдали примитивный пистолет и побитый наруч на правое предплечье, но кандалы с ног могли бы и сбить — хотя бы ради того, чтобы уравнять шансы в драке.
Рог протрубил повторно. Пока остатки толпы отвлеклись на арену, в зрачках Аэриса вспыхнуло золотистое пламя. Икарусу не требовалось касаться воздуха ладонью, чтобы понять: друг только что отсёк их ложу от остального зала невидимым звуконепроницаемым куполом силы.
— Как продвигаются поиски в голове у смертной? — вполголоса поинтересовался Аэрис. — Есть подвижки?
Икарус снова скользнул взглядом по силуэтам военачальников в соседних ложах:
— Не особо. Её воля оказалась куда крепче, чем я рассчитывал.
Мокрая физиономия Малакая тотчас вынырнула из чаши с водой:
— Что, дружище, осечка вышла? Могу сам за неё взяться, если ты там буксуешь.
Аэрис смерил дурака таким взглядом, словно примеривался отвесить ему увесистую затрещину:
— Ты не умеешь ходить по памяти.
— Знаю, — Малакай похабно поиграл бровями. — Зато у меня найдутся другие способы заставить дамочек визжать во всё горло.
Икарус крутанул указательным пальцем в воздухе, призывая его к порядку:
— Меньше трепа, больше мыла.
Малакай тихо хмыкнул, но спорить не стал и послушно вернулся к плесканию в чаше.
Аэрис лениво наблюдал за тем, что происходило на арене внизу:
— Она не могла выработать иммунитет к твоей магии? Рассудок — штука капризная, там всё может пойти наперекосяк.
— Сомневаюсь. С подобным мы прежде никогда не сталкивались.
Впрочем, эта смертная обладала скверной привычкой преподносить сюрпризы на ровном месте. Икарус не мог сбрасывать со счетов даже такой вариант.
Смыв кровь, Малакай сдёрнул со спинки кресла у стойки чёрную рубаху, натянул её через голову и подошёл к Икарусу с другой стороны:
— Выкладывай, что тебе нужно.
— С чего ты взял, будто мне вообще что-то нужно? — отозвался Икарус, наблюдая за тем, как человек на песке отчаянно дёргает запястьем, пытаясь развернуть силовой щит. Свет слабо блеснул на дуге наруча, но тут же угас в ничто. Аккумуляторы были пусты.
— Ты никогда не приходишь на мои бои просто так. Только если приспичило, — просто отрезал Малакай.
Икарус не считал это чистой правдой, но в последнее время его силы действительно были на пределе. На этом этапе затянувшейся бойни всё остальное — всё, что не касалось допросов, планирования атак, а теперь ещё и копания в убогих воспоминаниях пленной человеческой девки, — отходило на десятый план.
— Ну давай, — подначил Малакай. — Не томи душу.
— Мне нужна ваша помощь.
— В чём угодно, — отозвался Аэрис без малейших колебаний. — Что требуется?
— Помогите мне поймать шпиона.
Неподдельное изумление отразилось на лицах обоих.
Аэрис мгновенно принялся сканировать взглядом соседние ложи, уже наверняка выстраивая в голове цепочку подозреваемых:
— Есть хоть какие-то зацепки, кто это?
Икарус едва заметно повёл плечом:
— Пока никаких. Но птица явно высокого полёта, судя по характеру слитых сведений.
— Выходит, «Багровый», — Аэрис сделал крошечный глоток вина из кубка; его глаза забегали по трибунам куда быстрее, мгновенно отсекая тех, кто не подходил под описание.
Справа от Икаруса Малакай зашёлся беззвучным смехом:
— О-о-о, так мы теперь под подозрением? Ты пришёл учинить нам допрос с пристрастием, босс? — Он картинно сжал запястья перед собой и рухнул на колени: — Умоляю, будь со мной понежнее… На моей нежной шкурке синяки остаются от одного взгляда!
Икарус молча сгрёб Малакая за воротник рубахи и одним рывком поставил на ноги:
— Ты хоть к чему-то в этой жизни способен относиться серьёзно?
Всё ещё похохатывая над собственной шуткой, Малакай вразвалочку подошёл к стойке. Снял с полок несколько пузатых бутылей, придирчиво оглядел этикетки, а затем пожал плечами и щедро плеснул по солидной порции каждого пойла в один бокал, взболтав термоядерную смесь.
— А я считал всё это праздными слухами, — негромко произнёс Аэрис. На него Икарус по крайней мере всегда мог положиться.
Шёпотки о предателе ползли по подземельям уже два года: о нём вполголоса судачили в грязных кабаках на самых глубоких ярусах этой бездны, в гарнизонных казармах, на тренировочных полигонах и даже здесь, в Питте, где пьяные сплетни лились столь же щедрой рекой, как выбитые зубы и распоротые кишки.
Слухи никогда не жили долго. Рамафаэль предельно оперативно отправлял на тот свет любого, кто осмеливался хотя бы шёпотом обронить слова «шпион» или «Ма’вареа», — но толки неизменно всплывали вновь, пробиваясь сквозь каменную кладку, точно неистребимые ядовитые сорняки.
Лишь единицы знали страшную правду: шпион всё ещё был жив, оставался на свободе и мог оказаться любой из тех тварей, что прямо сейчас разочарованно выли на трибунах, пока скованный цепями человек с пола подхватывал обломок зазубренного наконечника копья и со всей ярости вбивал его прямо в незащищённую спину бойца дар’рак — словно они сами не занимались ровно тем же самым каждую секунду своего проклятого существования.