Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 17

К непрестанно растущему бешенству Сораи, на то, чтобы взломать следующую дверь в её разуме и вглядеться в скрытое за ней воспоминание, у Икаруса ушло три дня. На очередную — двое суток. Затем — всего день. И за три недели, минувшие с момента её пленения, он проломил себе дорогу сквозь всё её детство, оставив за собой длинную череду выбитых ржавеющих створок.
Двери поддавались ему не сразу, хвала солнцам. Ему всё ещё приходилось выгрызать доступ с боем, затрачивая долгие часы яростного штурма, однако проникновение в то первое воспоминание запустило цепную реакцию, расшатало какую-то невидимую петлю в её сознании, и теперь преграды валились одна за другой, точно падающие костяшки домино.
Сорая целыми днями не выходила из медитативного транса: выстраивала бесконечные анфилады залов из воспоминаний, стараясь упрятать самые смертоносные тайны как можно дальше от загребущих рук Икаруса.
Удерживать оборону вечно было невозможно. Рано или поздно он доберётся до чего-то фатального, но это вовсе не означало, что она не может тянуть время, пока не нащупает способ вырваться из этой чёртовой душегубки.
Каждая ментальная схватка выжимала её досуха. Выныривая из собственного сознания, она подолгу просто лежала на каменных плитах, бессмысленно пялясь в потолок и пытаясь восстановить сбитое дыхание.
Терон.
Рейна.
Твиггс.
Джинкс.
После каждого сеанса Сорая вызывала в памяти их лица. Воскрешала перед мысленным взором уцелевшие гарнизоны, которые им ещё только предстояло потерять, и всех тех людей, что прятались за их стенами. Тысячи и тысячи мирных граждан и детей — каждый из них обречён на верную смерть, сорвись с её языка хоть крупица правды. Те самые люди, чьими жизнями придётся платить за её слабость.
Именно ради них она дралась с Икарусом не на жизнь, а на смерть; именно ради них пыталась выцарапать ему глаза всякий раз, когда он приближался, и каждую ночь до крови обдирала подушечки пальцев о кладку стен, выискивая расшатавшийся булыжник, который могла проглядеть прежде.
Было странно и мучительно наблюдать за собой прежней, из той жизни «до». Заново переживать воспоминания той девчонки, что смотрела на мир с чистым восторгом и верила, будто на свете нет ничего невозможного. Но ещё более жутко было переживать всё это бок о бок с Икарусом.
Несмотря на колоссальную важность возложенной на него задачи, вся спешка покидала палача в ту самую секунду, когда он выбивал очередную створку. Всякий раз Сорая ждала, что он развернётся и бросит поиски, едва убедившись, что за порогом скрывается очередной никчёмный фрагмент детских будней. Вместо этого Икарус неторопливо шагал сквозь её прошлое: приваливался плечом к стене или опускался на лавку и просто… молча наблюдал за тем, как она взрослеет. Словно эти крошечные крупицы её жизни имели для него ничуть не меньший вес, чем тайники с осколками Арки или стратегические планы ворделлианского командования.
Он проявлял странный, смутный интерес к человеческим привычкам — словно получал извращённое удовольствие, изучая повадки «низших созданий». Она подметила, как едва заметно сошлись к переносице его брови, когда маленькая Сорая, нацепив матерчатую шапочку лекаря, вооружившись прозрачным планшетом и белым балахоном, устроила форменный разнос техникам, присланным починить «захворавшего» Бертока: тогда механический лис схлопотал повреждения, помогая её матери выслеживать сбежавшего преступника на столичных улицах. Или то, как он озадаченно склонил голову набок при виде её первой самодельной «растяжки». В своё оправдание Сорая могла лишь сказать, что тот королевский гвардеец заслужил сполна: она просто не предполагала, что здоровяк с пушками размером с её туловище до икоты боится жестяных пауков, которых она на коленке склепала из металлолома, и уж точно не рассчитывала, что он подпрыгнет чуть не до потолка и со всего маху впечатается затылком в стену, когда ведро с механическими многоножками опрокинется ему на макушку. На караульном был шлем, так что отделался он лёгким испугом, но ора потом стояло на весь дворец.
К счастью, отец и Алина оценили шутку по достоинству. Норин — ни в малейшей степени.
С каждым новым днём присутствие Икаруса в её памяти выбивало почву из-под ног сильнее, чем сам факт взлома ментальных дверей. Здесь для него не было ровным счётом ничего: ни стратегических сводок, ни военных шифров. И всё же каждый раз он оставался до конца.
Почему?
Скрестив руки на груди, Сорая стояла в светлом коридоре своего разума, безучастно наблюдая за тем, как он штурмует очередную преграду.
Сегодня он был на взводе. Каждый взмах его руки хлестал воздух резко и выверенно, словно сокрушительный удар палаческого тесака. Неужели Рамафаэль недоволен скоростью допросов? Наказал своего цепного пса? Она на это искренне надеялась.
Ещё один свирепый выпад — и золотая створка с жалобным скрипом распахнулась настежь.
Выпрямившись во весь рост с неприкрытым самодовольством на лице, Икарус бросил взгляд назад через плечо:
— Идёшь?
Не скрывая переполнявшего её омерзения, Сорая двинулась вперёд, намеренно задев его плечом при входе, и шагнула в залитую солнцем спальню: нежно-лавандовые занавеси из тончайшего газа мерно колыхались от тёплого сквозняка, механический лис делал вид, что крепко спит на её детской кровати, а её маленькая копия громко пререкалась с матерью.
— И расквасить нос этому мальчишке нельзя было подождать хотя бы до завтра, потому что?.. — с леденящей сталью в голосе отчитывала Норин, закручивая пальцы в кудри Сораи с такой силой, что голова девочки запрокинулась назад.
— Не такой уж он и маленький… И ничего я ему не разбивала!
Икарус окинул комнату цепким взглядом, задержавшись на закованном в сияющую броню командире перед ростовым зеркалом. Его лицо оставалось привычной каменной маской, но зрачки едва заметно расширились, едва он разглядел парадное платье маленькой Сораи:
— Это День вторжения.
— Надо же, наш умник вовсе не так глуп, как кажется со стороны, — ядовито бросила она, скользнув мимо него прямиком к распахнутым дверям балкона.
Она будет тосковать по этой комнате. И по Бертоку. Лишь нечеловеческим усилием воли Сорая заставила себя пройти мимо металлического зверька, не погладив его напоследок. Она понятия не имела, каким образом Икарус способен использовать лиса против неё, но давать ему зацепки не собиралась.
Оказавшись на балконе, Сорая оперлась о каменную балюстраду — светлый мрамор приятно согревал ладони теплом солнц — и прикрыла глаза.
Как же отчаянно она по всему этому тосковала. По ласковому жару светил на щеках, по щебету механических птах в воздухе, по деловитому гулу дворцовой прислуги и долетавшему снизу гомону шумных улиц. По самой… жизни. По людям, занятым своими простыми заботами. По всему тому, что когда-то казалось ей скучным и назойливым, а теперь она отдала бы последний вздох, лишь бы вернуть хотя бы единый день.
Мерные шаги приблизились сзади и затихли у перил. Не опуская лица от солнца, Сорая приоткрыла один глаз: Икарус стоял рядом, слегка щурясь на пылающий в зените диск Геллианы. Он часто так делал. Неотрывно смотрел на то из трёх светил, чей черёд восхода наступал. Прежде она не придавала этому значения, но для него, должно быть, было дико стоять вот так — под открытым небом, без глухого железного забрала на лице.
— И как? Всё оказалось таким, как ты себе представлял… наверху?
Желвак едва заметно дёрнулся на челюсти Икаруса. Движение было мимолётным, вспыхнувшим и угасшим в долю секунды, — она бы ни за что его не уловила, не следи за ним с такой пристальной настороженностью.
Ничего не ответив, он сцепил пальцы за спиной и молча зашагал обратно в детскую спальню. Он перестал являться в доспехах ещё несколько дней назад, сменив тяжёлые латы на тёмные рубахи, кожаные колеты и куртки — скроенные столь же безупречно и богато, с неизменным алым кантом на обшлагах и воротнике.
Сорая думала, что без массивных броневых пластин он потеряет в стати, но ошиблась: казалось, доспехи когда-то просто отливали прямо по его меркам. Плечи оставались столь же широкими, талия — узкой и поджарой. Мощный, жилистый, опасный — и вместе с тем пугающе стремительный силуэт. Сложение хищника, способного с равной лёгкостью порхать в смертельном танце на клинках или голыми руками разносить в щебень каменные своды.
Когда он повернулся спиной, алые ножны, вшитые в ткань сегодняшней куртки, хищно блеснули на солнце свежей кровью. Этот узор повторялся на всей его одежде: пара сложенных крыльев, набранных из зазубренных клинков.
Она уже не раз пыталась выдернуть ножи из этих пазов, но проклятый выродок неизменно оказывался быстрее: разворачивался или намертво перехватывал её запястье за мгновение до броска — словно эта мысль вспыхивала в их головах в одну и ту же секунду. Неудачные попытки бесили до зубовного скрежета, но куда сильнее выводила из себя самодовольная ухмылка на его губах всякий раз, когда он ловил её за руку.
— Зачем они тебе?
Икарус оторвался от разглядывания подвески-колокольчика над её кроватью, которую она смастерила в восемь лет: кривые куски жести, сбитые проволокой в подобие чёрного дракона с зелёными глазами. Работа топорная, но это была её самая первая поделка. Отец был от неё в полном восторге, а потому вещица стала её любимой на долгие годы.
— Что?
— Ножи, — пояснила Сорая. — Почему именно красные крылья?
Резкая складка пролегла меж его бровей:
— Какая тебе разница?
— Да никакой. Просто… неужели ты никогда не ложишься на спину? Они ведь должны впиваться в рёбра день напролёт.
— И это говорит женщина, которая добровольно приварила зубья кастетов к тыльной стороне собственных ладоней.
Сорая скривила нос:
— Тут я сама подставилась, признаю.
— Именно.
— Прямо как ты, — Сорая сардонически осклабилась, победно вскинув правую руку с кастетом, где недоставало одного шипа. — Жаль, что след быстро сошёл. Мне чертовски нравилось то, как моё клеймо смотрелось на твоей физиономии.
Отметина продержалась всего день-другой — будь проклята их хвалёная демоническая регенерация, — но Сорая не могла сдержать улыбки всякий раз, когда он врывался в её камеру с этим синяком на щеке. Маленькие победы, но всё же.
Когда пробил назначенный час, они двинулись вслед за маленькой Сораей и Бертоком по широким галереям к стеклянному лифту.
— Какой вообще прок от этой шавки? — подал голос Икарус, едва кабина плавно тронулась вверх.
Сорае потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, о ком речь:
— О чём ты?
— У детёнышей ловчих клыки и то внушительнее. Лошадей я ещё могу понять — гужевой транспорт. Медведи или крупные хищники — ладно, бойцы из них, полагаю, сносные. Но это? — Он выразительно указал пальцем на лиса; восемь серебряных перстней на его руках холодно блеснули на солнце. — Сильно сомневаюсь, что его когти годятся на что-то большее, чем вскрывать консервные банки с пайком.
— Он, а не «оно». И к чему ты клонишь?
— В чём был практический смысл подобных моделей? — Икарус быстро осёкся, заметив её испепеляющий взгляд: — Его.
— Ради преданности и тепла. О, тебе это кажется смешным?
Икарус скрестил руки на груди, даже не пытаясь сдержать смешок — такой же низкий и глухой, как и его голос.
— И ты всерьёз думаешь, будто я поверю, что все те сто семьдесят с лишним лет, пока мы были заперты под землей, вы только и делали, что создавали оружие и технологии подрадикальнее и помощнее к нашему неизбежному выходу наружу, но при этом тратили драгоценное время на выведение таких созданий, как он — просто ради забавы и компании?
— Вопреки тому, что ты возомнил, мы не всегда сводились лишь к этой войне. Когда-то мы были нормальными людьми, с увлечениями, со своими жизнями… а потом пришли вы и…
— …и всё разрушили? — закончил за неё Икарус, вздёрнув бровь с тем самым высокомерием, от которого нестерпимо хотелось что-нибудь сломать. Желательно — его лицо.
Сорая не доставила ему удовольствия ответить.
Лифт замер, и они последовали за её молодой копией и Бертоком в тронный зал.
Икарус хранил молчание, пока внутрь вкатывали кресло Алины. В его глазах не промелькнуло ни тени эмоций, когда её сердце не выдержало и весь дворец заходил ходуном. Ни когда сама Сорая провалилась сквозь перекрытия пола, ни даже когда массивные когти преследователя разорвали Бертока на ошмётки.
Однако стоило им вернуться в дворцовый коридор, где грянули настоящие крики, он всё же отвёл взгляд.
Какой бы мучительной ни была эта память, Сорая не удержалась от ядовитой усмешки:
— В чём дело? Я думала, ты будешь в восторге. Переживаешь свой триумф заново? — Она указала туда, где две феи, вцепившись ворделлианскому солдату в обе руки, разлетелись в противоположные стороны и разодрали его пополам — лишь одно из бесчисленных искалеченных, залитых кровью тел вокруг. — Вы ведь именно этого хотели, правда? Чтобы мы вас боялись? Отомстить тем, кто загнал вас под землю на долгие века, пусть даже никто из нас тогда ещё на свет не родился. Ну так что же, — взмахнула она рукой, — любуйся. Наслаждайся.
Он повернул голову влево. Туда, где мужчина средних лет молил приближающегося дар’рак пощадить троих испуганно жавшихся за его спиной детей. Когда солдат вскинул ладонь и шея мужчины с хрустом переломилась, Икарус отвернулся. Его челюсти сжались так яростно, что Сорая удивилась, почему не слышит треска крошащихся зубов.
Неужели это… задевало его? Ого. Значит, под той мёртвой глыбой, которую он звал своей грудью, всё-таки пряталось сердце? Любопытно. Сорае стало интересно, насколько сильно нужно надавить, чтобы он дал трещину.
— Что с тобой? Представление не по вкусу? Оказывается, наблюдать за бойней тысяч невинных людей не так уж весело, как тебе казалось?
Икарус снова промолчал. Он глубоко втянул воздух и прикрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от творившейся вокруг резни.
Резни, от которой Сорая не собиралась позволить ему отвести взор.
Она обошла его спереди и толкнула кулаком в грудь:
— Это всё ваших рук дело. Давай же. Упивайся. Смотри внимательно на то, что вы сотворили, и попробуй заявить мне, будто мы поступили несправедливо, замуровав вас под землей.
Она толкнула его ещё раз, упиваясь тем, как его каменная маска с каждым ударом даёт едва заметную трещину.
Сорая вскинула руку, собираясь вцепиться ему в лицо и силой заставить смотреть на плоды его деяний, но он шагнул в сторону. Кончик её мизинца мазнул по его челюсти — и в то же мгновение она провалилась сквозь брешь в мироздании.
Не стало больше ни Икаруса, ни Ворделла, ни огня, ни воплей — только падение, бесконечное падение, а затем — камень.
У Сораи перехватило дыхание; от удара о твёрдый пол по костям полоснуло острой вспышкой боли, уступавшей разве что бешеной пульсации внутри черепа.
Потребовалось время — и несколько глубоких вдохов вкупе с глухо пробормотанными обещаниями содрать с Икаруса шкуру дюжиной изощрённых способов, как только перестанет кружиться голова, — но в конце концов ей удалось перекатиться на бок, припасть на четвереньки и, болезненно морщась от каждого движения, подняться на ноги.
Она стояла посреди коридора со стенами из чёрного камня и высокими стрельчатыми окнами.
Сорая расправила плечи. Это что… Она снова в замке Икаруса? Как такое возможно? Она не чувствовала, чтобы он ускользал из её разума — но как тогда она очутилась здесь? И почему не в темнице?
Два целителя дар’рак внезапно вынырнули в коридор; низко склонив головы, они переговаривались между собой на шипящем наречии своего народа.
Позвоночник Сораи мгновенно одеревенел. Руки метнулись к бокам, пальцы рефлекторно потянулись к оружию, которого при ней не было, пока целители стремительно приближались…
…и прошли прямиком сквозь неё.
Сорая моргнула. Какого чёрта?..
Она развернулась, глядя вслед фигурам в мантиях, исчезнувшим в дверном проёме в десяти футах от неё. Как они могли её не заметить? И как умудрились пройти насквозь, точно она была призраком? Будто её здесь и вовсе не существовало?
Если только её и правда здесь не было?
Ответ пришёл сам собой, когда по коридору пронёсся ещё один целитель — с охапкой тёмной ткани в руках — и точно так же промчался сквозь неё.
Потому что она находилась больше не в собственных воспоминаниях. Она была в памяти Икаруса.
Как, это вообще возможно?
Сорая бросилась следом за третьим целителем. Если её догадка верна, у неё оставались считаные минуты, прежде чем Икарус найдёт её, и она ни за что не покинет это место, не выяснив хоть что-то о мужчине, который неделями держал её в плену.
Она нырнула вслед за лекарем в просторные покои с алыми портьерами и резной деревянной мебелью, словно сошедшей с музейных постаментов.
Первым ударил запах гниющей плоти, следом — смрад запёкшейся крови.
В массивном очаге у дальней стены ревело пламя, тёмные поленья шипели и стреляли искрами, но даже этот жар не мог разогнать могильный холод, впившийся в кости Сораи в ту секунду, когда она переступила порог.
Любая магия оставляла за собой студеный след в воздухе, но с подобным ей ещё сталкиваться не приходилось. Она обхватила себя руками; дыхание вырывалось изо рта серым облаком пара.
Шесть целителей с лицами, скрытыми чёрными покрывалами, торопливо сновали по комнате: одни с корзинами, наполненными тёмно-фиолетовыми травами, другие держали в руках небольшие серебряные приборы, запятнанные кровью. И лишь один стоял у массивной кровати с балдахином в центре покоев.
Мужчина на ложе не просто умирал — нет, казалось, смерть уже очень, очень давно наступала ему на пятки. Серая кожа вокруг рта и глаз отслаивалась лохмотьями, нос почти целиком сгнил. На тыльной стороне запястья и ладони вздулись зловещие чёрные вены толщиной с палец, а на черепе уцелело лишь несколько жёстких тёмных волосков.
У постели стоял серебровласый ребёнок. Икарус. Лет восьми от роду, судя по его росту.
Мальчик обратился к лекарю, осматривавшему умирающего; тот провёл рукой по груди пациента и покачал головой.
Женщина, выступившая из тени угла, не могла быть никем иным, кроме как матерью Икаруса. На ней было плотное чёрное платье в пол с длинными рукавами; воротник и ряд пуговиц по центру платья украшала алая отделка, а прямые, как стрелы, серебряные волосы струились до самых бёдер потоком сияющей, свежерасплавленной стали — разительный контраст с её глазами. Не карими и не бронзовыми, а чистого, пылающего золота, словно заглядываешь в самое жерло раскалённой обжиговой печи.
Лишь у одного отродья чудовищ бывали такие глаза.
Мать Икаруса была эфириалом. Сорая и раньше подозревала нечто подобное. Вот почему он был способен совершать фазовый переход, на что не был способен ни один другой дар’рак.
Ходили смутные слухи об опытах внутри армий Рамафаэля по скрещиванию рас, призванных распространить врождённые дары среди сородичей. Разведка докладывала, что рождённые в тех экспериментах дети так и не проявили выдающихся способностей, но Икарус, судя по всему, стал исключением.
Отец — дар’рак, мать — эфириал. Неудивительно, что он взлетел по командной иерархии войска Рамафаэля так стремительно.
Его мать подошла к целителю. Она произнесла что-то на языке дар’рак, и лекарь тотчас поспешил вон из комнаты.
— Дышите глубже, госпожа, — успела вымолвить целительница, прежде чем шагнуть в коридор.
Мать Икаруса едва удостоила её взглядом, ответив:
— Дыши глубже, друг мой.
Она опустилась на край кровати и провела бледной ладонью по испарине на лбу мужчины.
— О, Кадок, я надеялась, нам отмерено больше времени вместе, — тихо проговорила она, улыбаясь изуродованному гнилью лицу так, словно перед ней было прекраснейшее творение на свете. — Но, похоже, в этой жизни наш срок подошёл к концу. Быть может, нам больше повезёт в следующей.
По другую сторону постели глаза юного Икаруса блестели от непролитых слёз:
— Неужели мы правда ничего не можем сделать?
— Ничего. — В голосе его матери не звенела боль. Лишь холодная, бесстрастная правда. — Если испарения решили, что его час пробил, значит, так тому и быть.
Заходясь кашлем, Кадок попытался приподняться, невзирая на явную, раздирающую боль:
— Это… их вина…
— Тсс-с. — Мать Икаруса накрыла его ладонь своей и бережно уложила обратно на подушки. — Осторожнее, любовь моя. Не стоит тратить те крохи времени, что у тебя остались, на мысли о них. — Слова звучали плавно, но отрывисто — так говорила женщина, не терпящая пустых причитаний и бессмысленных иллюзий.
Когда Кадок закашлялся вновь, хриплый скрежет, донёсшийся из глубины его грудной клетки, заставил Сораю невольно подойти ближе.
На этом этапе войны Сорая знала предсмертные хрипы так же близко, как биение собственного пульса, но это… Этот звук был ей незнаком. Слишком громкий. Слишком грубый и механический. Словно два булыжника с силой тёрли друг о друга. Что за дрянь творилась с этим созданием?
Кадок забился на постели; этот богомерзкий скрежет нарастал, становясь всё громче и громче, пока Сорая чуть не испытала облегчение, когда всё наконец смолкло. Но лишь до того мига, пока юный Икарус прерывисто не вздохнул и не опустил ладонь на грудь мужчины. Покои застыли в гробовой тишине — а затем Икарус истошно закричал.
Мальчик бросился на кровать; его худые пальцы дрожали, вцепившись в плечи мужчины, и отчаянно трясли его. Голова Кадока моталась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы, но он не приходил в себя.
— Нет! Нет! Нет! Очнись! Пожалуйста, отец, очнись!
Отец. Враг или нет, это слово вонзилось Сорае в грудь, точно лезвие клинка.
Перебравшись ближе к отцу, Икарус сцепил пальцы в замок у него на грудине и подался вперёд, собираясь начать непрямой массаж сердца…
Глухой, трескучий грохот разорвал тишину комнаты. Вскрикнув, Икарус отпрянул так резко, что сорвался с края кровати и ударился затылком о каменный пол. И даже Сорая не сумела совладать с ледяным ужасом, сковавшим её тело, когда она взглянула на грудь его отца и увидела там не кровь и раздробленные рёбра, а зияющую чёрную пустоту.
Ледяные пальцы неожиданно впились Сорае в предплечье. Она резко развернулась — как раз вовремя, чтобы встретить налитый слепой яростью взгляд серых глаз, прежде чем комната с треском схлопнулась в небытие.
Икарус с размаху впечатал её в стену в ту самую секунду, когда они материализовались в темнице:
— Что ты только что сделала, тварь?!
Бешенство в его глазах начисто выбило из неё способность связывать слова:
— Я не знаю… Я даже не знала, что способна на такое… Я… мне жаль.
Взгляд Икаруса полыхал белым калением. Хватка на её плечах на мгновение ослабла — лишь затем, чтобы его пальцы сомкнулись на её горле, сдавливая дыхание:
— Если ты ещё хоть раз провернёшь подобное, я тебя прикончу. Ты меня слышишь?! — Сорая попыталась оторвать его пальцы от шеи, но железный захват было не сломить. Он встряхнул её о стену с такой силой, что перед глазами всё поплыло. — Плевать на приказы Древнего! Если ты выкинешь такое ещё раз, я тебя, сука, убью!
Ей не представилось случая ни возразить ему, ни обратить внимание на тонкую струйку крови, сочившуюся из его левой ноздри: он разжал пальцы и исчез с сухим треском.
Прерывисто хватая ртом воздух, Сорая уставилась в пустоту на то место, где он только что стоял. Она медленно сползла по стене на пол; её разум был переполнен эхом криков, сиянием пылающих золотых глаз и надтреснутым голосом испуганного маленького мальчика, о сокрушительной внутренней сломленности которого она даже не догадывалась под всеми этими слоями пропитанной кровью брони.