Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 45

Кто-то истошно кричал. Женщина, как показалось Сорае… В её голосе сквозило неподдельное отчаяние. И что-то до боли знакомое, хотя вспомнить, где она слышала эти вопли прежде, никак не удавалось…
Чьи-то ладони сжимали её лицо.
Она заморгала, и перед глазами проступили серые зрачки.
— Мне жаль, — сбивчивым шёпотом повторял мужчина. — Мне жаль. Мне так, так жаль…
Жаль? За что ему жаль? Он ведь ничего не… Чего именно он не совершал? Что-то произошло, Сорая знала наверняка. Что-то чудовищное.
— Мне так, жаль… — Голос мужчины срывался и дрожал почти столь же сильно, как его руки. — У меня не оставалось выбора. Я обязан был это сделать… Ты обязана была это сделать.
«Да-да, — хотелось крикнуть ей в ответ, — всё это прекрасно, но та женщина всё ещё кричит. Почему никто ей не поможет?!» Сорая попыталась спросить вслух, но собственного голоса не нашла.
— Пожалуйста, смертная. Тебе нужно успокоиться.
Успокоиться? С какой стати? С ней всё в порядке. Она просто… мокрая. И липкая. Почему она вся такая мокрая и липкая?
Что-то холодное прижалось к её лбу. Колючее покалывание волной прокатилось по черепу, а затем мир окончательно погрузился во мрак.
Женщина замолчала.
Сорая резко села на постели, выныривая в глухую, давящую темноту.
Она прерывисто хватала ртом воздух; сердце молотило в рёбра с такой силой, словно готово было раздробить грудину изнутри. Где она? Вокруг не было ничего. Лишь…
Окружающий мир возвращался медленно, урывками. Сперва проступили очертания деревянного шкафа в углу. Затем — диван из тёмной кожи, точь-в-точь такой же, на каком лежала она сама. Ростовое зеркало, прислонённое к стене подле массивного камина, где камень над очагом был высечен в форме двух летящих бок о бок драконов.
Она видела эту комнату в воспоминаниях Икаруса.
Её взгляд метнулся к каменным плитам пола, где теперь лежал узорчатый алый ковёр. Там умерла его мать.
Полено в очаге лопнуло с сухим треском; в звенящей тишине звук показался столь оглушительным, что Сорая едва не подскочила на месте.
Руки рефлекторно метнулись к бёдрам в поисках оружия…
На неё было наброшено шерстяное одеяло. Она вцепилась в истрёпанный край, чтобы сбросить его, и оцепенела.
Её пальцы были сплошь залиты кровью. Она посмотрела на вторую руку, и ледяной ужас сковал тело: кожа была столь же густо перепачкана багровой жижей. Откуда её столько взялось?!
— Ты цела?
Пульс сорвался на бешеный галоп; Сорая вскинула голову на голос Икаруса. Он стоял у тёмного выступа камина, наполовину скрытый густой тенью.
Лицо и серебристые волосы были чисто вымыты, но одежда… Казалось, его с ног до головы окатили из ведра свежей кровью.
— Что произошло? — О боги, неужели этот сиплый хрип принадлежал ей? Она никогда прежде не слышала собственного голоса таким: сорванным, надтреснутым… беспомощным.
Икарус опустил глаза в пол. Его кулаки были сжаты по бокам с такой яростной силой, что она не удивилась бы, увидев разрезы от ногтей на его ладонях:
— Мне пришлось перенести тебя обратно в замок после всего случившегося. — Его голос тоже звучал чуждо: слишком тихо и мягко, словно он говорил с тяжелораненым зверем, которого оставалось лишь пристрелить из милосердия. — Я пытался привести тебя в чувство там, но ты не переставала кричать.
И тогда воспоминания нахлынули сокрушительной лавиной. Кровь, сдавленные хрипы и разрывающиеся изнутри тела — образы с такой яростью обрушились на сознание, будто её раз за разом били по лицу.
Сорая с остервенением сорвала одеяло с ног; лёгкие сковало спазмом, и судорожный вздох сорвался с губ. Вся её форма была пропитана кровью. Её было неизмеримо больше, чем на самом Икарусе.
Грудь тяжело вздымалась, воздух толчками вырывался из горла.
Что она натворила?..
Заметив краем глаза движение, она повернула голову: Икарус медленно приближался к ней:
— Тебе нечего бояться. Я не трону тебя. — Он протянул руку, намереваясь коснуться её щеки…
Сорая резко отпрянула:
— Не смей прикасаться ко мне! Ты что-то сотворил со мной! Ты заставил меня… заставил убить того солдата!
Его рука бессильно упала вдоль тела. Не спуская с неё взгляда, он медленно опустился на колени прямо перед ней, оставив между ними добрых несколько футов разделяющего пространства:
— Что ты помнишь?
Судорожно моргая, Сорая прижала ладонь к виску, пытаясь собрать осколки воспоминаний воедино. Мысли ворочались с трудом, словно ноги в вязкой глине, но детали проступали отчётливо, стоило лишь сосредоточиться:
— Ты только что… вытащил осколок из моей ноги. Было адски больно, и ты оторвал кусок от подола своей рубахи, чтобы перетянуть рану. — Беглый взгляд на его одежду подтвердил: край полотна действительно был криво оборван. — Ты сжал моё лицо ладонями, — продолжала она. — Ты был таким… осторожным. А потом из-за поворота выскочил тот солдат, и Морана была там, и… Твоё сердце колотилось так бешено. Я помню эту мысль в ту секунду, когда ты перехватил меня. Ты… прижал палец к моему виску, а потом в мою голову словно плеснули ледяного тумана, и я… О боги. — Она зажала рот ладонью, глуша рвущийся наружу всхлип: — Я убила его.
Взгляд Икаруса снова соскользнул к каменным плитам пола.
— Что ты со мной сделал?! — потребовала ответа Сорая, и каждое слово ломалось судорожным рыданием: — Зачем… Зачем ты заставил меня разорвать его на куски?!
Он попытался скрыть реакцию, но болезненная гримаса перекосила его лицо:
— У меня не оставалось выбора.
Он говорил так, будто искренне верил в свои слова, но Сорае было плевать. Это не унимало раздирающей боли в груди и не склеивало разорванное пополам сердце.
Мука мгновенно уступила место слепому бешенству: Сорая выпрямилась во весь рост, оскалив зубы в яростном рыке — сейчас она готова была вцепиться ему в горло:
— Что ты сделал со мной?!
Икарус медленно поднялся на ноги. Он подошёл к порталу очага, упёрся пальцами в каменную полку, впиваясь ногтями в гранит, и уставился в бушующее пламя:
— Рамафаэлю никогда не было дела до твоих воспоминаний. — Голос его звучал бесстрастно. Мёртво. — Когда я взял тебя в плен, он связал наши жизни, чтобы дать мне более свободный доступ к твоему разуму… Это чистая правда, но всё это служило лишь прикрытием. Предлогом, чтобы влезть к тебе в голову и держать твоё внимание на поводке, пока я занимался истинной задачей.
Сорая сорвалась с дивана, не в силах больше усидеть на месте:
— Какой ещё задачей?!
— Всякий раз, погружаясь в твои мысли, я оставлял внутри тебя волокна своей магии. Чем больше воспоминаний я вскрывал, тем больше нитей вплеталось в твой разум. Чем глубже мы погружались, тем длиннее становились эти жгуты, и теперь… — Он с отвращением посмотрел на собственную ладонь, словно физически видел, как тончайшие невидимые струны обвивают каждый из его пальцев; словно всей душой ненавидел их. Ненавидел эту связь с ней: — Теперь они ведут ко мне.
— Точно марионетка на струнах… — Именно так она чувствовала себя там, в Иллиеке. Словно невидимый кукловод дёргал за лески, заставляя её вскинуть руку. Кто-то стоящий за её спиной.
Сорая могла лишь в немом оцепенении смотреть на Икаруса. Какая же она дура. Какая беспросветная, самодовольная дура! Все эти недели она свято верила, что ведёт в счёте, пряча координаты баз и тайники с фрагментами Арки в самых глухих закоулках памяти, а в реальности — вовсе не водила его по лабиринту, но послушно брела на бойню, куда он сам её методично загонял.
— Именно, — Икарус уронил руку вдоль тела. — Перерождение даровало мне способность странствовать по чужой памяти наряду с телекинезом. Однако моя эфириальская кровь означает, что я принадлежу этому миру и одновременно чужд ему. Это позволило мне посеять крошечные крупицы себя в твоём сознании — осколки, которые я могу призвать к ответу в любой миг по собственной воле. Аэрис полагает, именно поэтому ты проявила силу: ты попросту выкачиваешь её из тех самых нитей, что я оставил в тебе.
Пальцы Сораи медленно поднялись к виску; слёзы обожгли глаза, когда она нащупала ту самую тупую, давящую боль, которая неизменно пульсировала в черепе после каждого их сеанса. Ту самую боль, которая, как она теперь в ужасе понимала, была вовсе не обычной мигренью. Неужели это и были те самые нити? Ошмётки его чужеродной магии?
Магия. Это слово набатом ударило по вискам. В Иллиеке она применила магию. Ту самую силу, которую, если верить его словам, прямо сейчас неосознанно крала у него.
Подчинившись животному инстинкту, Сорая резко выбросила руку в сторону его лица, концентрируя всю ту дикую мощь, что бурлила в ней секундами ранее, на кончиках пальцев, и сжала кулак.
Ничего не произошло.
Нет. Нет! Куда она делась?! Где эта проклятая сила?! Она была там — Сорая осязала её каждой клеточкой. В точности так же, как чувствовала ток чужой крови под подушечками пальцев ровно за мгновение до того, как оборвала жизнь солдата.
О боги… Сердце словно распороли надвое. Она убила его. Того несчастного бойца.
Дыхание Сораи сбилось на хрип. Комната вокруг медленно накренилась. Как она могла позволить провернуть с собой такое?! Как могла не распознать истинной сути его действий? Или, что ещё хуже — как посмела потерять бдительность? Как посмела увидеть в нём хоть что-то, кроме безжалостного монстра, коим он являлся на самом деле?!
— Я становлюсь такой же, как вы… — От одной этой мысли к горлу подступила тошнота.
— Нет. Мой удел — перемещать предметы. Я способен сомкнуть силу на чужих доспехах или костях и переломать их снаружи, но то, что сотворила ты… Ты раздавила его тело изнутри.
— Что это значит?!
— Ты — гемокинетик, — отрезал он, и в его голосе снова не дрогнула ни единая нота. Словно она разговаривала с каменным изваянием: — Ты способна управлять кровью.
Как Рамафаэль. Горькая желчь обожгла горло, но Сорая силой заставила себя сглотнуть её обратно. Заставила себя говорить дальше. Она не сможет победить эту заразу, если не уяснит правила игры:
— Значит, ты методично оплетал мой мозг своей силой… Зачем?! — Мука породила слепую ярость; слова срывались с губ острее боевых клинков, которыми ей нестерпимо хотелось располосовать его плоть: — Чтобы дёргать меня за ниточки, словно куклу?! А как же то Заклятие, над которым ты корпел всё это время? Оно тоже связано с этим?! То самое оружие, вокруг которого вы развели столько грёбаной секретности?! Вы хотите, чтобы я им управляла? Чтобы собрала его для вас?! Отвечай мне!
Икарус резко вскинул голову; в отсветах каминного пламени его глаза полыхнули бешеным огнём, когда он оторвался от очага и в два шага надвинулся на неё:
— Ты ничего так и не поняла, Вус Милиста! — зарычал он, оскалив зубы; в этой ярости клокотала звериная жестокость, пусть даже на самом дне его зрачков и тлело нечто, до боли напоминавшее раскаяние: — Та дрянь, которую я взращивал в твоей голове, зовётся Демоническим Заклятием. Это ты. Ты и есть оружие!
— Нет… — Она качнула головой и отшатнулась назад; леденящий ужас пустил корни в самых глубоких уголках её естества: — У вас целая армия тварей, владеющих магией! Какая от меня разница?!
— Разница в том, что под действием Заклятия ты превращаешься в живую ищейку, готовую разорвать любого, кто встанет на пути к заданной цели. И Рамафаэль намерен использовать тебя, чтобы твоими руками привести нас к вашим осколкам Арки.
Земля словно разверзлась под её ногами. Реальность оказалась во сто крат кошмарнее любых её худших кошмаров:
— Я ни за что не приведу вас к ним! Я сдохну раньше, чем отдам их вам в руки!
— У тебя не будет выбора.
— Почему? — выдавила Сорая сквозь стиснутые до крошева зубы. — Вы ведь и раньше захватывали в плен ворделлианских солдат. Зачем было ждать до сих пор?
За этим непременно крылась веская причина. Сквозь оглушительный вой в ушах, сквозь бурю слепой ярости и душащего отчаяния, грозивших стереть само её существование в порошок, она знала это наверняка.
Икарус не отрывал взгляда от ковра. Он прикрыл веки, глубоко втянул воздух, а когда снова посмотрел на неё, его глаза напоминали омертвевшие, пустые стекляшки, начисто лишённые чувств:
— Древний не просто так назвал это Демоническим Заклятием. Да, для управления нашей обычной силой слова не нужны, но здесь случай особый. Ему требовался не просто пленник высокого ранга, знающий координаты тайников с осколками Арки, — ему нужно было смертоносное оружие. Кто-то, умеющий убивать без колебаний; кто-то, кто пойдёт по трупам ради цели и сметёт любого врага на своём пути. Ему нужна была ты, Богоубийца. Потому что глубоко внутри, под всей этой золочёной шелухой и лицемерной праведностью, ты в точности такая же, как я.
Сорая сорвалась с места, ринувшись через залу прямо на него:
— Мы не одинаковые! Не смей, сука, говорить, будто мы похожи, потому что это ложь!
— Разве? Хочешь сказать, на твоём счету меньше отнятых жизней, чем на моём? А может, даже больше?
— Это другое!
— И чем же? Неужели ты всерьёз веришь, будто оттого, что ты воюешь на «правильной стороне», убитые тобой перестают считаться мертвецами?
Он не сделал навстречу ни единого шага, но внезапно словно навис над ней исполинской тенью; само его присутствие вытеснило воздух из комнаты, лишая её возможности вздохнуть:
— Думаешь, раз те, кого ты кромсала на куски, носили глухие шлемы, твоя душа осталась хоть на каплю чище моей?! Что ты хоть чем-то лучше меня?!
— Я лучше тебя! — сорвалась на крик Сорая. — Ты убиваешь без капли жалости! Я не хочу убивать, но делаю это, потому что идёт война! У нас больше нет непозволительной роскоши быть милосердными! Только не теперь, когда Рамафаэль обрёл такую силу!
— Верно, идёт война. Так ответь мне на один вопрос: сколько из тех солдат, которых ты методично выкашивала на полях сражений одно за другим, имели дома жён, преданно ждавших их возвращения?
Ударь он её под дых кованым сапогом — и то было бы не так больно.
— Я… Это не… Это ничего не…
— Сколько из тех несчастных душ, которых ты хладнокровно казнила, были чьими-то сыновьями или дочерьми? — продолжал он наступать.
— Заткнись! — Сорая попятилась назад, но Икарус неотступно следовал за ней — неотвратимая чёрная тень, сдирающая кожу беспощадной правдой.
— У скольких из тех дар’рак, фей и эфириалов, что захлёбывались криком под дулами твоих винтовок и орудийных систем, дома остались дети? Малыши, которые ждали их шагов на пороге, но так и не дождались — потому что ты оборвала их жизни?!
— Заткнись! — выплюнула Сорая, задыхаясь от яда. — Мы не одинаковые!
Она метнулась в атаку, сгорая от яростного желания впечатать стальные шипы кастета ему в лицо — лишь бы заставить его замолчать навеки. Но Икарус перехватил её кисть на лету. Температура в комнате мгновенно рухнула до ледяной точки, и её силой выволокло в пространство его разума. Вот только на сей раз он показал ей не свои воспоминания. Это были воспоминания другого человека. Дверь внутри двери — то, что он когда-то выудил из чужой головы.
Сперва перед глазами встал мрачный каменный коридор: ей двадцать лет, тугая золотая коса мерно раскачивается маятником за спиной, пока она пробивает себе путь сквозь цитадель дар’рак с солнцевинтовкой наперевес. Бежали враги или нападали — не имело значения: она хладнокровно расстреливала их всех подряд, безучастно глядя на то, как тела валятся на плиты, не дрогнув ни единым мускулом на лице, и тут же переводила прицел на следующего. И на следующего.
Картина сменилась: теперь она видела себя в кресле пилота ударного глайдера — со смертоносным, хищным блеском в глазах расстреливающей крылатых созданий прямо в небесах.
Затем — грязь передовой: она с размаху обрушивает золотой щит на чей-то шлем, снова и снова, пока чужая кровь не заливает её броню, а от шлема под ударами не остаётся ничего.
Быстрее взмаха ресниц перед внутренним взором проносились сцены — жуткая хроника всех совершённых ею кровавых расправ. То истинное чудовище, которым она являлась на самом деле.
Вот оно что, — подумала Сорая, и сердце её с глухим треском раскололось пополам от этого осознания. Вот ради чего она понадобилась Рамафаэлю. Не потому, что была дочерью Норин, и не ради стратегических сведений, которые держала в голове. А ради этого. Ради этого нечеловеческого взгляда. Потому что владыка подземного мира разглядел монстра в человеческом обличье — тварь с пылающими зелёными глазами, ненасытную до чужих смертей, покрытую кровью с ног до головы; создание, внушавшее ужас даже его собственным чудовищам.
Ему требовалась Вус Милиста.
Ему нужна была Богоубийца.
Когда наваждение рассеялось, Сорая рухнула на холодный каменный пол, точно сломанная тряпичная кукла. Она судорожно обхватила себя руками за плечи; её сердце было разбито в пыль. Тело забилось в крупной дрожи, пока глухие, надрывные рыдания накрывали её сокрушительной волной невыносимого горя.
Икарус был прав. Она могла сколько угодно прятаться за удобными иллюзиями морали и оправданиями в духе: «Они сами на нас напали». Но как отрицать то, что он только что выставил ей напоказ? Икарус был монстром, но и она была ничуть не лучше.
Это был финал. Конец войны стоял на пороге — и именно она послужит его орудием.
Икарус опустился на колени перед ней. И пусть она едва могла проталкивать воздух сквозь дыру в собственной груди — дыру, которую методично выдалбливала сама каждым жестоким поступком с самого первого дня этой бойни, — она нашла в себе силы поднять на него взгляд и прошипеть голосом, столь надломленным и полным ярости, что едва узнала его:
— Мне следовало прикончить тебя в День Вторжения.
— Да, — прошептал в ответ Икарус, и его лицо застыло холодной, бесчувственной маской: — Следовало.

Вы пропустили