Этой ночью в небесах стояла жуткая, неестественная тишина. По идее, следовало радоваться, вот только Сорая никак не могла отделаться от сосущего чувства, будто что-то было… не так. Она и сама не понимала почему. Сенсоры не засекали ничего выходящего за рамки нормы, а на себе она несла более чем достаточно оружия, чтобы чувствовать уверенность. И всё же по позвоночнику то и дело пробегал ледяной холодок, точно царапая свежими когтями.
Или же дело было в том, что она слишком привыкла летать в одиночку, и теперь любое присутствие рядом действовало на нервы. Каким бы мелким ни был незваный попутчик.
— И как давно ты встречаешься с этим кротом? — поинтересовалась птица, которую Сорая вытащила с того света две ночи назад. Механический птах переминался по истерзанной приборной панели истребителя, блестя новым полированным корпусом, точно одинокое солнце на фоне непроглядной черноты по ту сторону фонаря кабины.
— Около двух лет. — Держа одну руку на штурвале, Сорая плавно вела машину в набор высоты; под бёдрами глухо и ровно вибрировал двигатель.
Она пролетала этот маршрут столько раз, что могла вести истребитель с закрытыми глазами. Руки работали на чистых рефлексах: подавали машину вперёд, перещёлкивали тумблеры и выбивали команды на панели без лишних раздумий. Обычно во время таких перелётов ей удавалось расслабиться и настроиться на встречу, заранее прикинуть, какие слова подобрать для разговора с тем, кто буквально за шкирку вытащил человечество с самого края пропасти вымирания.
У фамильяра, впрочем, были совсем другие планы.
— Там очень темно, — заметил он, уставившись в полотно чернильной мглы, тянувшейся без конца и края.
— Ну так и на дворе полночь.
— Это я знаю. Но я ничего не вижу. Как ты понимаешь, куда мы летим?
Вместо того чтобы объяснять бедняге, что ему же лучше не видеть того, что осталось от их некогда сияющего стеклянного мира, Сорая ткнула пальцем в тусклые проекции графиков и сеток на стекле фонаря:
— Видишь эти изогнутые линии? Оранжевые — это топографическая карта, а зелёные — горы и высотные руины внизу, которые схватывают локаторы. — Она указала на жёлтую шкалу в углу: — А это компас. Сводя все три ориентира, можно лететь куда угодно, даже вслепую.
— А нельзя просто включить прожекторы?
— Можно. Но если наружу будем видеть мы, то и снаружи отлично увидят нас.
А попадаться кому-либо на глаза сейчас было категорически не с руки. Особенно когда они шли над бывшей живописной долиной, где раньше искрились лазурные воды в обрамлении бескрайних полей пурпурных цветов — живых, не стеклянных, — давно пересохшей и захваченной аракнами, кошмарным отродьем полупауков-полулюдей, о которых Сорая предпочитала не вспоминать, если не хотела, чтобы по коже начинали бегать мурашки.
Ещё один сорт ужаса, притащенный в этот мир Рамафаэлем, — но с этой напастью они разберутся в другой раз.
Птица развернулась на обновлённых лапках, подбитых силиконовыми подушечками ради бесшумной поступи, и внимательно уставилась на Сораю:
— Теперь снаружи всегда так темно?
— Не настолько, как в полночь, но в целом — да.
— Почему?
— Тебя собрали задолго до вторжения. Разве ты сам не помнишь?
Объективы его новых глаз тихо зажужжали, фокусируя зум прямо на её переносице:
— Моя память была полностью стёрта. Я не помню ничего из того, что происходило до последних двух дней.
То есть до того момента, как она пустила ему пулю в лоб. Значит, мало того что она его казнила, так ещё и начисто снесла бедняге память? Отличная строчка в её и без того бесконечный список грехов. Просто прелестно.
Вина уколола Сораю достаточно глубоко, чтобы снизойти до пояснений:
— Дар’рак… народ, способный использовать магию, — быстро уточнила она, заметив, как фамильяр озадаченно склонил голову набок, — прекрасно знали, что всё наше общество работает на энергии солнц. И пока они сидели в заточении, они возвели четыре башни, высеченные из чёрного монолита. В День вторжения эти башни пробили Разломы, вырвались на поверхность и начали извергать плотные пепельные тучи, отрезавшие нас от небесных светил. Чтобы не угаснуть, мы создали мобильные «подсолнухи» и закрепили их на фюзеляжах машин вроде этой, рассчитывая выкачивать Свет напрямую из верхних слоёв.
— Но аппараты не смогли летать? — догадался он.
— О, летать-то они летали. Ровно до тех пор, пока на полной скорости не влетали в эти новые облака и не разбивались вдребезги. Видишь ли, эта гарь оказалась непроницаемой, крепче закалённой стали. Настоящее Железное небо, нависшее над нашими головами, которому нет конца.
— Будто клетка?
— Именно так. Будто железная клетка.
— И она лишает вас притока энергии, — произнёс он не вопросительно, а как доказанный факт. Смышлёная железка.
Сорая кивнула:
— Поначалу запасов в накопителях хватало, но у нас на Свете завязано абсолютно всё. Выращивание злаков. Работа медицинских блоков и содержание безопасных убежищ — не говоря уже о зарядке оружия и истребителей, без которых нам не дать отпор. На всё это уходит чудовищный объём сил, а без доступа к солнцам резервы тают с бешеной скоростью.
— И когда они иссякнут, вы останетесь беззащитными.
— Да.
— И все умрут.
— С тобой чертовски весело, ты в курсе?
— Нет. Мой корпус полностью отлит из сплавов и проводов. В моей системной конфигурации не предусмотрена возможность превращаться в нечто весёлое или круглое.
— Я поняла. Это была шутка.
— А что такое шутка?
— Это… проехали.
Зуммер сенсора на панели тихо пискнул, оповещая о том, что они выходят к границе Мансийского озера — и покидают охотничьи угодья пауков, хвала богам. Сверившись с курсоуказателем, Сорая довернула ручку управления на девяносто градусов влево у самой кромки берега и выровняла машину.
Погода благоприятствовала полету, так что шли они с опережением графика. Ещё двадцать минут — и они на точке рандеву.
Птах перескочил на противоположный край консоли, изучая бледно-голубую диаграмму:
— А это что?
— Уровень кислорода в кабине.
Он повернулся к оранжевому индикатору:
— А этот?
— Остаток мощности.
— Показания довольно низкие. Они должны быть настолько малы?
— Ты собираешься задавать вопросы всю дорогу? — вздохнула Сорая.
— Смотря как сложатся обстоятельства.
— Какие ещё обстоятельства?
— Будешь ли ты снова в меня стрелять.
Сорая с трудом подавила стон. Руководствуясь благородным порывом начать отношения с чистого листа и по совести, она честно призналась птице, при каких обстоятельствах тот обрёл новую жизнь. И пернатый, очевидно, не собирался спускать ей это с рук.
— Повторяю в сотый раз: мне правда очень, очень жаль.
Фамильяр невозмутимо отвернулся к бронестеклу, пропустив извинения мимо ушей.
— Зато я тебя починила, — попробовала она зайти с другой стороны, а когда реакции не последовало, добавила слегка смущённо: — И заменила всё ржавое старьё. И установила кучу первоклассных модификаций, так что теперь ты функционируешь плавнее и точнее, чем любой другой фамильяр в округе.
И лучше почти любого механизма во всём арсенале Ворделла — муки совести Сораи в ту ночь разгулялись на полную катушку. Именно поэтому она позволяла птице буквально висеть у неё на плече с момента его пробуждения: меньше всего ей хотелось, чтобы Норин проведала, сколько бесценных военных узлов она «спустила на ветер», возвращая его к жизни.
Птица задумчиво стрекотнула приводами, а затем выдала короткий чирик. Сорая предпочла счесть это знаком прощения. Ну или хотя бы перемирия.
Она поспешила перевести разговор в другое русло, пока птица не передумала:
— А из прошлого ты вообще ничего не помнишь? Своё имя, например?
— У нас нет имён. Только серийные номера.
Не совсем правда. Фамильяры получали имена от семей, в которых служили, но раз уж этот бедолага начисто позабыл прошлое…
— И какой у тебя номер?
— Серийный номер Т-В. Партия 11-ГС.
— Выходит, Твиггс?
— Твиггс, — медленно повторила птица, словно пробуя звук на вкус механическим клювом. — Да. Мне нравится.
Сорая улыбнулась:
— Значит, будешь Твиггсом.
К счастью, до координат встречи они добрались раньше, чем в голове Твиггса расшатались свежие винты от переживаний по поводу остатка топлива или вечной тьмы за бортом.
Парой щелчков по тумблерам Сорая посадила машину, и прозрачный колпак кабины с тихим жужжанием сервоприводов пополз назад.
Благодаря застёгнутой под горло форменной куртке она была защищена до самого подбородка, однако ледяной воздух всё равно обжёг открытые щёки и пальцы колючим морозом.
— Сиди здесь.
— Зачем брать меня с собой, если мне нельзя пойти на встречу? — в синтетическом тоне Твиггса прозвучала неприкрытая обида.
— Я тебя не брала. Ты заяц, который залетел в кабину прямо перед самым стартом.
Твиггс раздражённо щелкнул металлическим клювом:
— Так мне нельзя?
— Нет.
Твиггс протяжно и громко вздохнул:
— Оно и к лучшему. Не хотелось бы снова схлопотать пулю.
О, он и впрямь не собирался спускать ей это с рук, верно?
— Полагаю, такова моя жалкая участь, — продолжил он чересчур мелодраматично для создания, целиком отлитого из сплавов и проводов. — Быть не более чем расходным материалом. Скитаться по свету в вечном страхе, не ведая, в какую секунду моя полезность подойдёт к концу…
— Ладно, — проворчала Сорая. — Можешь пойти, но только тихо. И это был последний раз, когда я позволила тебе давить мне на жалость.
Осознав, что манёвр удался, пернатый манипулятор вспорхнул и устроился на её защищённом бронёй плече.
Она посадила истребитель на их обычном месте — под невысоким каменным арочным мостом на окраине некогда пышного векового леса, — и двинулась пешком сквозь чащу мёртвых деревьев. Тонкие, голые ветви вздымались к самому Железному небу, словно иссохшие когтистые пальцы дистрофика, тщетно пытающиеся дотянуться до солнц, которых там больше не было.
Земля вокруг хранила такое же гробовое безмолвие, как и небеса, однако ладонь Сораи всё равно замерла в считаных миллиметрах от кобуры на бедре. Она всегда встречалась с Ма’вареа именно здесь. И хотя она отмерила эту тропу добрую сотню раз, сердце неизменно пускалось вскачь всякий раз, когда из-за стволов внезапно вырастало очередное каменное изваяние. Каждая статуя была высечена с невероятной, дотошной детальностью — словно ваятель питал одинаково безграничную любовь ко всем женщинам, которых выпускал на свет из глыб белоснежного мрамора. С равным трепетом и мастерством он выточил их прекрасные обнажённые тела, сжимаемое в ладонях оружие и тонкие девичьи шеи, вместо голов увенчанные пылающими звёздами. Эндорил — так звалось это урочище в былые эпохи. Лес звёзд.
Вскоре над кронами показался потрескавшийся стеклянный купол заброшенной обсерватории. Как и весь остальной Ворделл, это некогда величественное место пало жертвой вездесущей ржавчины и гнили.
Гольдиний в петлях дверей истошно взвизгнул, когда Сорая навалилась на створки плечом, заставив грызунов и пернатых, нашедших здесь временное пристанище, испуганно броситься врассыпную. А когда она стала подниматься по винтовой лестнице на верхнюю площадку, старое железо протяжно стонало под каждым её шагом.
— Мне здесь не нравится, — подал голос Твиггс, задирая объективы к зияющему пролому в потолке. — Мы не можем закрыть купол? Стоять вот так на виду кажется крайне неблагоразумным.
Сорая подавила смешок:
— Привыкнешь. На первой встрече у меня внутри всё точно так же переворачивалось.
Она ненавидела это сосущее чувство открытости всем ветрам и любому охотнику, затаившемуся во мраке, однако после стольких недель в сырых подземельях и бункерах за толщей бетона и бронеплит возможность оказаться под открытым небом была желанным глотком свободы.
Она оперлась о железный парапет — стараясь держаться подальше от разболтавшихся болтов на правом краю настила, державшихся лишь на честном слове, — и вгляделась в зловещую мглу.
Прямо у кромки западного залива, где суша врезалась в волны округлой дугой, повторяющей изгиб тонкого серпа месяца, начиналось Лунное море. Сейчас она, само собой, ничего этого не видела. Даже монументальная статуя Аполласа — второго по величине из трёх солнц, — возвышавшаяся на внешнем мысе косы, утонула в ночи вместе со своим фонарём, который веками указывал путь торговым караванам и рыбацким шхунам к гавани.
Зато она слышала плеск волн — куда более сонный и тихий, чем в былые годы, — и ловила тонкий, едва уловимый привкус соли, поднимавшийся снизу. Этого хватало, чтобы позволить себе хотя бы на пару минут обмануться и представить, будто мир не балансирует на краю бездны.
Ровно до тех пор, пока условленный час не миновал, а Ма’вареа так и не появился.
Сорая всеми силами пыталась взять себя в руки, но паника уже пустила побеги в груди, распускаясь по телу жгучими, огненными лепестками. Где его, блин, носит? Она плавно высвободила из кобуры один из вспомогательных пистолетов на поясе; прикосновение к холодной воронёной стали слегка успокоило нервы, но не настолько, чтобы унять нервную дробь каблука о настил или заставить глаза перестать судорожно метаться по углам в поисках закованной в глухой металл фигуры, которую она знала куда ближе, чем хотелось бы признавать.
— Ты в порядке? — застрекотал Твиггс. — Твой пульс подскочил до пугающих величин.
— Всё со мной нормально, — соврала Сорая. — А тебе лучше спрятаться. Не хочу, чтобы он тебя засёк.
Твиггс недовольно зашелестил оперением, однако без лишних пререканий скользнул во внутренний карман её куртки. Впрочем, Сорая сильно сомневалась, что его исчезновение способно утихомирить набат, колотившийся в её висках.
Если не считать слепого желания пойти наперекор своему господину, Сорая не знала о Ма’вареа ровным счётом ничего — и всё же он неизменно производил на неё именно такое действие. Всякий раз заставлял её сердце срываться в бешеный галоп в ожидании его поступи.
В нём просто сквозило это… нечто. Нрав столь же нетерпеливый, сколь язвительный был его ум, и Сорая никак не могла удержаться, чтобы не схлестнуться с ним в словесной дуэли на равных. Их встречи всегда длились считаные минуты, однако смертельными угрозами они успевали обменяться почти всегда ещё до того, как переданные свитки ложились ей в ладонь. Обычно первой ощетинивалась и выхватывала ствол сама Сорая, но и за Ма’вареа порой водились подобные вспышки…
Когда он не явился и пятнадцать минут спустя, воображение понеслось вскачь. Его раскрыли? Мысль вонзилась в рассудок, точно камень, брошенный в гладь зеркала: стекло не разбилось, но рама натужно затрещала. Потянув мысли по пути, о котором ей не следовало даже думать.
Что, если кто-то понял, по чьей вине секреты Рамафаэля утекают к повстанцам, и теперь его тело уже раскачивается в петле на какой-нибудь крепостной стене? Или он просто передумал? Сорая едва ли смогла бы бросить в него камень. Она давно бросила попытки разгадать, какого чёрта он вообще помогает обречённым людям, когда его собственная сторона так уверенно выигрывает эту резню. Какой толк в помиловании от человечества, если самого человечества вскоре просто не останется?
— А вот и она. Мой любимый человек.
Сорая крутанулась на пятке и вскинула пистолет на голос чисто на рефлексах. Ма’вареа явился в неизменном облике: глухой плащ с капюшоном, поверх всё той же шипастой чернёной брони и литой железной маски, закрывавшей всё лицо, какую носили почти все его собратья по оружию. Широкие плечи, мощные литые предплечья — сложение прирождённого мясника. Одно его присутствие могло бы внушать леденящий трепет, не прижимай она дуло пистолета вплотную к узкой полоске голой кожи там, где шлем не до конца смыкался с горжетом доспеха.
— Где тебя, дьявол побери, носило?! Я решила, что тебя взяли!
— О, неужели ты за меня переживала? — протянул он, и голос его прозвучал неестественно глубоким, бархатным рокотом из-за чар, вплетённых в решётки их шлемов. — Как трогательно. Я тоже скучал, дорогая.
— Я не настроена на твои шуточки.
При росте чуть менее шести футов Сорая отнюдь не была низкорослой, но чтобы заглянуть в бездонные чёрные прорези его маски, ей всё равно приходилось запрокидывать голову назад.
— На нашей прошлой встрече я была ранена. Куда именно?
Ма’вареа тяжело вздохнул, возводя глухой шлем к Железному небу, словно надеясь прочесть ответы прямо на монолите облаков:
— Серьёзно? Опять этот допрос?
— Ты сам упорно отказываешься называть мне своё имя. Как ещё мне убедиться, что под железом именно ты, а не палач Рамафаэля?
Сорая понимала, почему он хранит инкогнито: ей не хотелось даже представлять, что сотворит с ним Древний, если тайное станет явным. Но подобные предосторожности порождали немало проблем на каждой встрече.
Сейчас перед ней стоял воин нужной комплекции, да и эта надменная, лениво-развязная походка безошибочно выдавала Ма’вареа, — но она обязана была проверить. Даже если его это каждый раз выводило из себя.
— Неужели нельзя придумать другой пароль?
Сорая вдавила ствол глубже в его шею…
— Ладно, — Ма’вареа показательно вскинул закованные в латные рукавицы ладони на уровень головы в шутовском жесте капитуляции — словно это движение могло заставить её забыть, что одного скользящего удара этих пальцев хватило бы, чтобы свернуть ей шею в долю секунды. — Три последних пальца на твоей правой руке были замотаны бинтами. Ты утверждала, что обожглась сварочной горелкой. Теперь довольна?
Проверка пройдена, однако пистолет Сорая так и не опустила:
— Где разведданные?
— Но-но-но, — Ма’вареа покачал пальцем в латной перчатке прямо перед её носом. — Не всё сразу. Для начала: ты устроила форменный погром той ночью. Я же велел соблюдать предельную осторожность. Ты чуть не подорвалась вместе с тем гнездом.
В груди у Сораи вспыхнуло пламя:
— Мой погром?! Группа действовала строго по твоим ориентировкам!
— Я дал вам точные координаты логова, поминутный график пересменки и численность караула. И я чёрным по белому предупреждал: уничтожить эту тварь будет чертовски непросто. Если твой отряд облажался, отвечать за это только тебе.
Сорая не смогла сдержать предательской судороги в лице — и Ма’вареа уловил эту тень слишком быстро.
— Вы потеряли бойца?
Сорая сжала челюсти до хруста, но костяшки пальцев, стискивавших рукоять пистолета, побелели до желтизны. Смерть Ноа саднила слишком свежей, ещё сочащейся кровью раной — точно соль на открытое мясо, — и первой защитной реакцией стало слепое желание ударить в ответ:
— Зачем ты вообще всё это делаешь? — процедила она с неприкрытым ядом в голосе. — Не поздновато ли замаливать грехи? Сколько невинной крови на твоих руках?
Ма’вареа хрипло хохотнул; звук исказился динамиками шлема в утробный рык, завибрировавший в его широкой груди и прокатившийся по её позвоночнику ледяной волной. Сорая с трудом подавила дрожь.
Сделав плавный шаг в сторону, уходя от линии прицела, Ма’вареа принялся неторопливо кружить вокруг неё — словно матёрый волк вокруг неопытного оленёнка:
— О, я сбился со счёта сотни трупов назад. Но я хотя бы не строю из себя праведника. Я прекрасно знаю, кто я такой и что сотворил. А вот знаешь ли ты, кто ты на самом деле?
— Это ещё что значит?
Он сделал ещё один шаг, взглядом препарируя каждое её движение и малейшую дрожь ладони:
— Сколько крови на твоём личном счёте, человек?
Это была провокация чистейшей пробы. Вызов. Прямое приглашение к расправе. Он отлично знал, как действует на неё, и проверял, клюнет ли она на наживку. Было бы так легко оборвать его дыхание прямо здесь и сейчас. Пистолет уже в руке, палец лежит на спусковом крючке.
Дар’рак отличались нечеловеческой живучестью, но Сорая сильно сомневалась, что даже он способен пережить выстрел в упор.
Она хотела спустить курок. До безумия хотела вырвать его глаза прямо из черепа и затолкать ему же в глотку — лишь бы он заткнулся. Этот мерзавец виртуозно умел забираться ей под кожу, распаляя до такого бешенства, что трезвый расчёт отключался начисто, а сама она превращалась в рабу слепых порывов.
Но только не сегодня. Она не могла позволить себе взбесить его и разом лишить людей единственного стратегического преимущества; не могла пристрелить его здесь, на пустом настиле, словно бешеную собаку, как бы сильно ни чесались руки.
Он был слишком ценен. Его сведения стоили слишком дорого. И потому Сорая сделала то, о чём прежде не могла и помыслить, — то, против чего истошно вопил каждый инстинкт её истерзанного тела. Она шумно втянула носом ледяной воздух и опустила ствол:
— Больше, чем мне хотелось бы. Эта кровь не даёт мне спать по ночам, и поделом. Но у нас идёт война. Время для сантиментов вышло.
Он замер прямо перед ней. Непозволительно, удушающе близко. Их грудные пластины едва не соприкасались.
Сорая вскинула взгляд на глухой металл его маски. Потребовалась вся муштра, вбитая в её кости годами казарменной дисциплины, чтобы вновь не вскинуть пистолет. Ей до дрожи в висках хотелось узнать, кто скрывается под этой бронёй.
Спустя несколько лет после вторжения Рамафаэль ввёл в своих войсках жёсткую табель о рангах, поощряя верность и боевую свирепость: разные ступени его армии обязаны были носить строго определённые шлемы, дабы с первого взгляда можно было определить не только статус командира, но и степень его смертоносности.
На низшей ступени стояли «Железные» — простые литые чугунные маски, из-за которых Сораю мучили кошмары в День вторжения. Сейчас они для неё ничего не стоили. Большинство составляли безусые новобранцы, едва нюхнувшие пороху. Они оставались смертельно опасными тварями, но чаще действовали безрассудно, из кожи вон лезя доказать собственную свирепость ради продвижения по службе — из-за чего ими было до смешного легко манипулировать.
Следом шли «Багровые». До зубов обученные ветераны, неизмеримо опасные. Их шлемы напоминали зеркально начищенные металлические черепа, вымоченные в свежей крови. В гуще бойни они творили форменный ад — безжалостные мясники, не оставлявшие в живых никого.
И наконец, вершина пирамиды. «Демоны». Правые руки Рамафаэля. Их шлемы выглядели гротескно, но были выкованы с пугающим, филигранным искусством: матово-чёрный череп с хищно оскаленными клыками и пара циклопических, закрученных рогов из темнейшего сплава, выступавших от висков и отбрасывавших вокруг себя зловещую, могильную тень.
Их было всего двое: мужчина из расы дар’рак и серокрылая фея. О последней почти ничего не было известно, зато мужчина… Разведсводки описывали его как стихийное бедствие во плоти. Безжалостный монстр, оставлявший после себя лишь километры обугленных трупов — и это даже без учёта того кошмара, на котором он восседал верхом.
Чёрная Тень — так ворделлианцы прозвали его дракона; чудовище внушало леденящий паралич и заслужило своё имя исключительно благодаря циклопическим размерам. Единственным предупреждением о его появлении на поле боя служила гигантская, инфернальная тень на земле — за мгновение до того, как передовую накрывало всепожирающее пламя.
Терон однажды чудом пережил его налёт. Разведчику хватило хладнокровия забиться под груду развороченных тел, пока крылатая тварь делала контрольный проход над позицией, выжигая уцелевших. Позже он рассказывал, что чешуя ящера была чернее бездны, а вырывавшееся из глотки адское пламя плавило истребители прямо в воздухе, словно восковые свечи, испаряя людей до горсти серого пепла.
Однако Ма’вареа носил неприметный железный шлем. Ничего примечательного, никакой устрашающей ауры. Ложь читалась настолько явно, что это казалось насмешкой. Он стократ должен был принадлежать к «Багровым». Сорая подозревала, что он переметнулся из уязвлённого самолюбия — оскорбившись тем, что вожди сочли его недостаточно ценным или кровавым для пары рогов на челе. Не будь он высокопоставленным офицером, он не знал бы и сотой доли тех тайн, что сливал людям.
Сколько жизней было спасено и сколько рубежей отбито благодаря его наводкам…
Но сколько бы разведданных он ни передал, он всё равно оставался чудовищем. Он наверняка собственноручно перебил десятки её боевых товарищей. Хладнокровно вырезал сотни невинных и после этого спокойно спал по ночам как младенец.
— Это что-то новенькое? — Ма’вареа лениво провёл пальцем по нагрудной пластине Сораи, очерчивая содранный слой бронзы и зелёный налёт окалины прямо под её ключицей, пока она резко не отбила его руку. — Симпатично. Хотя то бело-золотое облачение, в котором вы щеголяли прежде, нравилось мне куда больше. Жаль, что вы сменили гардероб.
— Куда большая жалость, что вы не сгнили в той норе, где вам самое место.
Ей не нужно было видеть лицо Ма’вареа, чтобы знать: под решёткой забрала он ухмыляется во весь рот.
— О, да она сегодня в ударе. — Он смерил её тяжёлым, давящим взглядом сверху вниз. Сорая не отступила ни на миллиметр. — Ваши истребители, — протянул он после затянувшейся паузы, — какую скорость они нынче выжимают? Полагаю, вы могли бы неплохо проутюжить наши гарнизоны с воздуха, учитывая, как мало драконов и ловчих у нас осталось в строю. Впрочем, железо бесполезно, если баки пусты. Как там ваши старые запасы Света? Небось на донышке скребёте?
Сорая глубоко вздохнула, мысленно напоминая себе о том, что стрелять в их единственный билет на выживание нельзя. Как бы сладко ни было вышибить ему мозги.
— К чему ты клонишь?
— На следующей неделе назначена перетяжка Башен.
Из-за колоссального объёма магии, необходимого для удержания Железного неба, чародейские узлы четырёх Башен требовали регулярной магической перенастройки. Такое случалось редко — дважды в год, если очень повезёт, — но в эти моменты плотность Железного неба истончалась настолько, что сквозь разрывы могли прорваться боевые корабли. И ворделлианцы никогда не упускали возможности вцепиться в этот шанс зубами.
— Подозреваю, с энергией у вас совсем беда? — подначил Ма’вареа.
Дела действительно обстояли катастрофически. Получи они доступ хотя бы к нескольким минутам живого солнечного Света… О боги, сколько пшеницы в теплицах они смогли бы вырастить! Сколько аккумуляторов для винтовок и генераторов зарядить! Даже малая крупица чистого Света могла подарить им месяцы жизни — и повстанцы выжмут её до последней капли.
— Перетяжка начнётся во вторник ровно в полдень, — ровным тоном произнёс Ма’вареа. — Башни просядут на привычные полчаса, так что операция для вас будет простой прогулкой: зашли, взяли заряд и вышли. Справишься с такой детской задачкой?
Ответ Сораи прозвучал холоднее, чем окоченевший труп Алины:
— А у нас есть выбор?