Каэлис берет в гардеробе два тяжелых плаща с капюшонами. Не знаю, принес ли он оба заранее, задумав все это, или просто потребовал вторую накидку — а слуги сообразили, что принцу лучше не перечить. Одинаково правдоподобно звучат обе догадки.
Ночной воздух дышит колкой свежестью, предвещая скорое приближение ледяной зимы. Я натягиваю капюшон глубже — не столько ради маскировки, сколько спасаясь от промозглого холода. Каэлис шагает рядом размеренно, без спешки, пока мы петляем по задворкам Города Затмения.
— Удивляюсь, как ты вообще мерзнешь, — замечает он. Понятно: раскрывать наш маршрут он не собирается, а я не намерена доставлять ему удовольствие и выспрашивать. Это уже кажется игрой.
— И с чего бы?
— По моей текущей теории, у тебя в жилах течет расплавленный металл, — отзывается он, даже не повернув головы.
— Прошу прощения? — Я наклоняю голову и подстраиваю шаг, пытаясь разглядеть выражение его лица.
— Учитывая, что, засыпая рядом с тобой, я просыпаюсь мокрым до нитки от пота, я вполне уверен: эта твоя вечно сжатая пружина ярости доводит кровь до кипения каждую чертову минуту дня.
— Быть может, моя кровь и не кипела бы, если бы твоя семейка не пыталась непрестанно прикончить меня и всех, кто мне дорог, — невозмутимо парирую я.
— Половинчатая семейка. Плюс-минус. — Он так легко шутит об одной из своих самых сокровенных тайн, что на миг сбивает меня с толку. — Да и считаются ли они вообще родней, раз уж я сам активно пытаюсь сжить их со свету?
— Какая дерзость при разговорах о государственной измене. — Я нарочито оглядываюсь по сторонам, пусть даже переулки абсолютно пусты.
— Тебя это коробит? — В голосе Каэлиса слышится подлинное участие. Но в глазах пляшет насмешливый огонек, когда он добавляет: — А я-то наивно пытался с тобой флиртовать.
Я фыркаю.
— Сработало?
— Может быть.
Мы заворачиваем за угол и выходим на центральную улицу. Чуть поодаль от дороги возвышается поместье Равина; проходя мимо, мы оба храним молчание. Я предпочитаю разглядывать украшения, уже развешанные к завтрашнему Дню Монет.
На ночном ветру колышутся вымпелы. Нити фонариков вторят мерцанию уличных столбов. На главной площади уже выстроились торговые ряды — деревянные лавки ждут завтрашнего наплыва студентов.
Мы сворачиваем в лабиринт пустующих прилавков, и Каэлис чуть сбавляет ход. Только тогда я замечаю, что он целенаправленно скользит взглядом по рядам дерева — слишком сосредоточенно, чтобы это было простой случайностью.
— Ищешь что-то? — спрашиваю я.
— Уже нашел. — Мы замираем на месте.
Лавка выглядит в точности как любая другая вокруг. Но затем взгляд падает на сколотый угол деревянной столешницы, и кусочки мозаики складываются воедино.
Я касаюсь пальцами обломанного края, сглаженного временем. Здесь стояла Джура. Мысль о ней до сих пор отзывается сладкой, ноющей болью.
— Это же была моя лавка в прошлом году… — Нахлынули воспоминания о плане, который мы вынашивали с ребятами. О короле. О драке. Как же мало я тогда понимала. Я поднимаю глаза на Каэлиса: ткань капюшона скрывает волосы и прячет лицо в тень. И все же его глаза мерцают, словно тысячи звезд, раскинувшихся куполом над нашими головами. — Постой… ты знал, что она моя. Но как? Тебя же там не было.
— Если ты меня не видела, это вовсе не значит, что меня там не было, — роняет он.
— Но я думала… По плану ты должен был держаться подальше, чтобы отец ничего не заподозрил о нашей связи.
— И он ни о чем не догадался. — Каэлис опирается руками о передний край прилавка, чуть подавшись вперед. Полы плаща распахиваются, мягкими складками обрамляя его поджарую фигуру. Я уже вижу его тело сквозь плотную ткань — кончики моих пальцев помнят каждый изгиб и контур. — Ты всерьез полагала, что я позволю тебе провернуть такое в полном одиночестве?
— Тогда — полагала. — Я провожу ладонью по щербатому краю. — Но теперь… — Зная все то, что я знаю сейчас. — Король ведь узнал меня тогда.
— Я не мог предугадать, как отреагирует отец, столкнувшись лицом к лицу с тобой — с женщиной, которой суждено занять место его королевы, — небрежно произносит Каэлис, однако в застывшем перед собой взгляде вспыхивает холодная жажда убийства.
Мысль о том, что Нэйтор вообще позволил мне находиться рядом с его сыном, остается, пожалуй, самой непостижимой загадкой. Но ведь он сам говорил принцу Белену, будто надеялся, что обладание мной хоть немного остудит амбиции Каэлиса. Возможно, Нэйтор и впрямь возомнил, что Каэлису позволят забрать меня — только не корону вместе со мной, — и этого принцу хватит.
Или же он сделал это назло собственному сыну, оставив меня рядом как вечное напоминание обо всем остальном, чего тому вовек не видать.
Каждая версия звучит убедительно, и чем дольше я копаюсь в мотивах мужчин рода Орикалис, тем более мутными они кажутся.
Черный шелк легко задевает тыльную сторону моей ладони, выдергивая из пучины мыслей. Каэлис протягивает мне сверток, и я мгновенно понимаю, что именно лежит внутри шелкового кисета. Взгляд скользит вверх по его руке, натыкаясь на его глаза — немой вопрос застывает на губах.
Но он его слышит. И отвечает:
— Разве традиция Дня Монет не велит делиться своим достатком с другими? Отдавать плоды своего мастерства на благо общины?
— И теперь я — «община»?
— Ты — моя община. — Он чуть переступает с ноги на ногу, явно смущенный неприкрытой, нагой искренностью собственных слов. — По правде говоря, кроме тебя у меня никого и нет.
— У тебя есть Присс.
— Ты куда лучший собеседник.
— Смотри, чтобы она этого не услышала, — усмехаюсь я.
Каэлис преувеличенно тяжело вздыхает:
— Ты собираешься ее забрать или нет?
Я развязываю мешочек, и перед глазами предстает именно то, чего я ждала: колода. Колода исключительного качества и непревзойденной тонкости работы. До последней черточки выписанная его собственной рукой.
— Я знаю, что ты — один из самых одаренных инкеров на всем белом свете, — говорит он вкрадчиво, почти робко. — Но… когда я видел, как ты разнесла Халазар колодой, которую дал тебе я. Когда почувствовал, что могу поделиться с тобой силой… Это пьянит. Вызывает зависимость. Быть может, я не всегда смогу оказаться рядом, чтобы защитить тебя. Но в каком-то смысле — смогу хотя бы так.
— Она невероятная. — Мой собственный голос срывается на благоговейный шепот, пока я веером раскладываю карты на прилавке, любуясь нанесенными чернилами. Каждая — истинное произведение искусства. Поразительная, пугающая точность деталей. Она даже лучше той колоды, что он подарил мне в прошлый раз. — Сколько времени у тебя ушло?
— Несколько месяцев. — Он неловко потирает затылок.
— Она совершенна. — Я смотрю на арканы и вдруг с щемящей ясностью понимаю, что уже много лет никто ничего не дарил мне на День Монет. Что никто и никогда в жизни не преподносил мне завершенную колоду ручной работы — а он делает это так просто, словно сущую безделицу. И потраченное им золото, и месяцы кропотливого труда были бесконечно далеки от возможностей любого человека, когда-либо встречавшегося на моем пути.
Подушечки пальцев ложатся на Принца Мечей, и глаза сами собой поднимаются к нему — к моему собственному Принцу Мечей. Все тело пронзает глухая истома. Словно душа внутри внезапно разрослась и стала слишком велика для тесной плоти.
— У меня тоже кое-что есть для тебя, — срывается с языка прежде, чем я успеваю взвесить слова.
— Вот как? — Он вскидывает брови.
— Идем. — Я беру его за руку, и наши пальцы тут же переплетаются — легко, повинуясь слепому инстинкту.
Я веду его через спящий город, вниз по глухим закоулкам и крошащимся каменным ступеням, по которым смогла бы пройти даже с закрытыми глазами, прямиком в Гнилую Лощину. Большинство хибар, мимо которых мы шагаем по Рэт-Тауну, выглядят ровно так, как я их запомнила. Хотя по мере того, как мы спускаемся все глубже, я замечаю, что многие дома обветшали еще сильнее.
Но затем впереди вырастает Гнилая Лощина — нищета здесь не похожа ни на что другое во всем Городе Затмения. Дома едва держатся на честном слове: их лепили кое-как, вкривь и вкось, лишь бы выкроить лишний клочок жилья везде, где только возможно; проходы зажаты кривыми пристройками слева, справа и прямо над головой. Даже в столь поздний час здесь слоняются тени немногих бродяг, провожая нас настороженными, цепкими взглядами. Присмотрись кто внимательнее — и наши плащи выдали бы нас с головой: тяжелое дорогое сукно режет глаз на фоне их застиранного хлопка и дырявого, протертого тряпья.
Каэлис удивляет меня тем, что не произносит ни слова. Ни единого едкого замечания о разрухе в Рэт-Тауне. Ни единого расспроса, пусть даже в голове у него наверняка роится сотня вопросов. Быть может, он уже знает обо мне достаточно, чтобы догадаться, перед каким именно трехэтажным домом мы затормозим, задолго до того, как мы к нему подходим.
Первый этаж наполовину врос в землю — только горизонтальные узкие бойницы окон едва выглядывают над мостовой. В каменистом грунте вырублен спуск, ведущий к полуподвальной двери. На второй этаж можно подняться по нескольким ступеням прямо с улицы. На третий ведет приставная лестница… вела всегда. Никому и в голову не приходило тратиться на нормальные ступени. Да и на какие, к черту, шиши?
Но я смотрю не на весь дом. Мой взгляд прикован к узкому окну, в котором по-прежнему выбито стекло. Рама затянута лишь тонкой ветхой тряпкой, и изнутри до меня едва-едва долетают приглушенные обрывки слов, звучащие возле мерцающего огарка свечи на подоконнике.
А еще — тихий детский смех, хотя я не уверена, не чудится ли он мне.
— Здесь был мой дом. — Четыре слова — и ночь вокруг замирает в хрустальной тишине. Пальцы Каэлиса крепче сжимают мою ладонь.
Кто живет здесь теперь? Я одновременно отчаянно хочу и до смерти боюсь узнать ответ на этот вопрос.
— Мы с сестрой были незаконнорожденными, — как мне довелось выяснить, — и отец так ни разу и не появился. На самом деле мама сбежала от него, и именно так мы очутились здесь.
Из-за всего, что обрушилось на меня в последнее время, я почти не успевала задуматься о тайне своего происхождения. И сейчас один из последних вопросов, заданных Бристаре, с новой сокрушительной силой всплывает в памяти.
Неужели я — бастард Клана Башни?
Любила ли мама моего отца хоть каплю? Или она была всего лишь пленницей, сломленной и замученной до полусмерти? Я содрогаюсь от озноба, и Каэлис делает шаг, прижимаясь ближе. Клан Башни охотился за ней по прямому приказу короля Нэйтора; она ни за что на свете не осталась бы с ним по доброй воле…
Я отворачиваюсь и медленно втягиваю воздух через нос, боясь, что если сделаю вдох ртом, меня тут же вывернет наружу.
— Она любила нас, — наконец произношу я — и для себя самой, и для него. Я с трудом заставляю себя вновь взглянуть на эту убогую лачугу, которая когда-то была всей моей вселенной. — И сделала ради нас все, что было в ее силах.
— Только это и имеет значение. — Он явно пытается меня утешить. Но в его голосе проскальзывает едва уловимая нота тоски по матери, которой он сам никогда не знал.
— Но я привела тебя сюда не только ради этого. — Заставить себя сделать шаг оказывается куда труднее, чем я предполагала. Я не ступала сюда долгие годы. В последний раз, когда я была здесь, мы с Ариной были всего лишь испуганными девчонками, спасавшимися бегством от блюстителей.
Эта мысль заставляет меня оглянуться через плечо, нервно обшаривая взглядом заваленные нечистотами проходы и темные закоулки в поисках тех, кто все еще мог охотиться за мной.
Каэлис подступает еще на полшага ближе; его пальцы на миг размыкаются, и ладонь властно ложится мне на талию.
— Никто не причинит тебе вреда. Не пока я дышу.
— Кроме тех, кто уже успел это сделать, — пытаюсь отшутиться я, но не упускаю движения его скулы, когда он с силой стискивает челюсти.
— Когда этот мир станет нашим, я сделаю так, чтобы ты больше никогда не узнала боли. — В этих словах звучит только сокрушительная, нерушимая решимость.
Наконец мы добираемся до цели. Это крошечный водопой, спрятанный в расселине горных скал, образующих глухую каменную стену позади Города Затмения. Из трещины в породе струится крохотный водопад — тонкая струйка, не шире той, что льется из садового кувшина. Она стекает по камням в мелкую заводь, где едва поместился бы искупаться маленький ребенок.
Это единственное место во всей Гнилой Лощине, свободное от грязи и смрада. Ореол первозданной чистоты образует дугу там, куда долетают хрустальные брызги.
— Для нас это был один из немногих надежных источников чистой воды. — Я подхожу к самой кромке камня. Здесь ровными столбиками выложены тонкие медные монетки — глоты. Их наберется около дюжины.
— Своего рода подношение? — догадывается Каэлис, глядя на медь. Этой суммы едва хватит на хлеб на неделю. Но неделя с хлебом здесь — роскошь, недоступная большинству. И я прекрасно понимаю его недоумение: почему никто не забрал эти деньги себе?
— Вроде того. Их оставляют в канун Дня Монет. — Мой взгляд скользит к дальней части заводи, где на дне под лунным светом поблескивает медь. Там покоится почти сотня глотов — считай, целый долн. Для нищих и голодных это целое состояние. — Те, у кого завелось хоть немного лишнего, делятся малой толикой. Праздновать здесь особо нечего. Ни один арканист не снизойдет до этих трущоб, чтобы починить выбитые окна или подлатать худые сапоги. — Говоря это, я выворачиваю карманы. Все, что нашлось. Я не планировала приходить сюда сегодня ночью; знала бы — припасла бы побольше. — Ни у кого здесь нет денег, чтобы приманить студентов или членов знатных кланов. Когда твой единственный ужин — это голод, а единственное тепло — фантазии, все, что тебе остается, — это слепая надежда и загаданное желание.
Когда я замолкаю, Каэлис молча смотрит на меня, а затем на монеты. Без единого слова или указания он шагает вперед и шарит в собственном кармане. Разумеется, у принца при себе нет ничего мельче четырех целых долнов — эти монеты точно тут же заберут, и никто не станет тратить их на пустые желания. Но он все равно оставляет их, складывая в такую же аккуратную стопку, как и остальные.
Мой изумленный взгляд натыкается на его лицо. На губах Каэлиса появляется едва заметная полуулыбка.
— Что дальше? — просто спрашивает он.
Я подбираю одну медную монетку и зажимаю ее между нами. Было время, когда этот жалкий клочок меди значил для меня целый мир. Теперь же он кажется невыносимо тонким и хрупким.
Прижав медь к груди, я делаю глубокий вдох и прикрываю глаза, выискивая в глубине души свое желание. В прошлый раз все было так очевидно… так просто. Я точно знала, чего хочу, и просила об этом без сомнений: золота, возмездия, спасения для Арины. Но теперь кажется, будто весь мир накренился и сошел с оси. Все изменилось, и…
Сила. Единственное слово вспыхивает на переднем крае сознания, и я загадываю желание. Закончив, я бросаю монетку в прозрачную заводь.
— Что ты загадала? — спрашивает он, пока медь планирует на дно. Я бросаю на него быстрый взгляд. — Или чужие желания приносят несчастье, если выдать их вслух?
— Я пожелала сил, чтобы довести все до конца раз и навсегда. Чтобы действительно сотворить новый мир, а не просто сотрясать воздух или грезить о нем наяву. — Я с легкой неловкостью запахиваю плащ плотнее. — Сил защитить тех, кого люблю, и не сойти, не дрогнуть на выбранном пути. Стать лучше, чем когда-либо прежде. Добрее. Внимательнее к другим.
Он молча изучает меня, затем коротко кивает и поворачивается к воде, выбирая медную монету вместо своих увесистых долнов — прекрасно понимая, что от сухих денег на берегу будет куда больше толку. Каэлис делает вдох, и его веки опускаются. Спустя секунду он отпускает монету, и та с тихим всплеском уходит под воду.
— А что загадал ты? — возвращаю я его же вопрос.
— Чтобы твой мир стал всем тем, о чем я мечтаю. — На его губах снова блуждает мимолетная улыбка, и он смотрит на меня так, будто все сущее начинается и обрывается ровно там, где стою я.
Все свершится так скоро. Считаные часы — если Арина каким-то чудом найдет в себе силы нанести свой Старший Аркан. И прежде чем я успею опомниться, всего вокруг просто не станет. Прежний мир сменится тем же самым — но совершенно другим. И он останется прежним — но станет другим.
Щемящая, тупая тоска, горше любой боли, какую я только знала, тисками сдавливает грудную клетку. Меня непреодолимо тянет к нему, и расстояние между нами тает без остатка. Вокруг почти нет света, чтобы разглядеть черты. Ни огонька в темных окнах. Лишь лунный свет над головой очерчивает его силуэт серебристым сиянием.
Я поднимаю руку, замирая ладонью в волоске от его лица, не решаясь коснуться. Он сам подается навстречу, прижимаясь щекой к моей ладони, и мой большой палец очерчивает острую линию его скулы. Его ладони властно ложатся мне на талию, притягивая невыносимо, до боли близко. Его жар прошивает насквозь каждый слой одежды.
Поцелуй, в который он меня увлекает, настолько медленный и глубокий, что мне хочется длить его целую вечность — и в то же время то, как судорожно я цепляюсь за него, как лихорадочно двигаются мои губы, выдает отчаянную спешку. Задыхаясь, я отстраняюсь слишком резко — к явному неудовольствию нас обоих. Луна поднялась пугающе высоко в зенит.
— Идем со мной в Каменную Цитадель, в древнюю твердыню Хранителей Мира, — шепчу я прямо в его губы.
— Клара… — Мое имя застревает у него в горле, когда до него наконец доходит истинный смысл того, что я предлагаю.
— Завтра мое посвящение. Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты был там.
Он замирает, ошеломленный до оцепенения.
— Ты… ты зовешь меня на один из самых тайных и священных обрядов Хранителей Мира?
— Да, — отвечаю я без тени колебания или сомнения.
— Тогда для меня это станет величайшей честью. — И он говорит это совершенно искренне.
— Вот и славно. Но уходить нужно прямо сейчас. Мы опередим остальных и найдем место, где ты сможешь спрятаться. — Я перехватываю его руку. — У меня не вышло показать тебе, как я наношу чернила на сосуд, но это я показать тебе смогу.
И вместе мы растворяемся в ночной темноте.