Я веду его обратно через туннель в толще моста, прямо к Академии. Сначала в его глазах сквозит лишь любопытство, но чем глубже мы погружаемся в фундамент и спускаемся все ниже, тем напряженнее он становится. Лишь когда мы уходим так далеко вниз и шагаем так долго, что сомневаться не приходится — Академия осталась позади, Каэлис наконец нарушает молчание.
— То есть ты хочешь сказать, что все это время тайный ход находился прямо под Академией… — бормочет он себе под нос, завершая фразу сдавленным звуком искреннего отвращения.
— Только представь, сколько раз ты проходил над ним. Или прямо мимо него. — Я оглядываюсь через плечо. В руке у меня фонарь, оставленный Хранителями Мира на площадке у последней лестницы. Металл был еще теплым, когда я подобрала его: скорее всего, им пользовались совсем недавно, когда спускались сюда для приготовлений. Впереди едва виднеются влажные отпечатки подошв, и я лишь молюсь про себя, чтобы эти люди уже ушли и не наткнулись на нас с Каэлисом.
— А я-то наивно полагал, будто знаю об этом месте абсолютно все. — Его взгляд блуждает по каменным стенам. Неровная кладка: частично природная скала, частично вырубленная руками человека.
— Справедливости ради, этот ход и создавали так, чтобы сохранить в тайне.
— Академия — мой дом. Мое родовое гнездо. — Он качает головой. — Я пытался выведать о ней каждую крупицу, докопаться до всех ее секретов.
— Быть может, теперь тебе это наконец удалось, — мягко замечаю я.
Каэлис умолкает и не произносит ни слова, пока туннель не начинает плавно забирать вверх. В конце концов ход выводит к уже знакомой узкой лестнице, вырубленной в толще камня.
Поднявшись на верхнюю ступень, он замирает на месте, впервые окинув взглядом Каменную Цитадель.
У него перехватывает дыхание:
— Это же… — Он даже не находит слов, чтобы закончить фразу.
— Поразительно, правда? — Я гашу фитиль и оставляю фонарь на верхней ступени, чтобы следующий идущий мог забрать его на обратном пути. — Признаться, когда я впервые увидела Хранителей Мира — жалкую кучку оборванных бунтовщиков, прячущихся в забытых подземельях Города Затмения, — это не внушало особого трепета. Но вот это… — Мой взгляд скользит по рядам пустующих древних зданий. — Это доказывает, что за ними стоит нечто неизмеримо большее.
Я трогаюсь вперед, и он идет плечом к плечу со мной. Спешить некуда. Мы пришли слишком рано. Думаю, Вадуин и остальные появятся здесь лишь через час-другой, с первыми лучами рассвета. Небо на востоке только-только начинает светлеть. Обряд посвящения завершится задолго до того, как нам понадобится вернуться ко Дню Монет, и никто ни о чем не догадается. После этого Арина попытается нанести чернилами свой Старший Аркан — хотя я совсем не уверена, что она уже готова. А затем я предоставлю ей право самой решать: проходить посвящение или нет. За нее я такой выбор сделать не могу. Но если все пойдет как задумано, сегодня — последний день существования этого мира.
— Целая история. Целый уклад жизни, стертый в пыль, — тихо роняет он, пока мы ступаем мимо безмолвных строений. — Сколько знаний утеряно навсегда… Страшно подумать, чем бы мы владели сейчас, не начни мой отец безжалостную охоту на них.
— А в новом мире… как бы ты поступил с Хранителями?
Кончики его пальцев бережно касаются растрескавшегося камня и рассохшегося дерева стен, мимо которых мы проходим.
— Я бы воздал им почести.
— Правда?
— Ты так искренне удивлена. — Он опускает руку и чуть заметно улыбается краешком губ. — Думала, я продолжу травить их, как мой отец? В чем я вообще хоть когда-нибудь стремился походить на него?
— Справедливое замечание, — охотно признаю я.
Он тихо усмехается:
— У меня есть веские основания полагать, что моя мать сотрудничала с ними. И почитала их орден.
— Неужели? — Воображение тут же рисует наших матерей, действующих заодно. Быть может, они даже были подругами.
— Те скудные свидетельства, которые мне удалось собрать по крупицам, указывали на прочную связь между Ревизан и Хранителями Мира. Но то, что их твердыня напрямую соединена с ее дворцом, кажется неопровержимым доказательством.
Острые, резкие черты его лица, знакомые мне до малейшей тени, заметно смягчаются. Моя ладонь скользит в его руку, и бездонные провалы его глаз оборачиваются ко мне. Мы замедляем шаг и останавливаемся; в груди расцветает щемящая, теплая нежность.
— Она бы гордилась тобой.
— Я сказал это вовсе не ради похвалы. — Он мгновенно тушуется от одной только мысли о родительском одобрении.
Я сжимаю его пальцы крепче:
— И все же это чистая правда. — Я не заставляю его мучиться этой неловкостью и продолжаю наш неспешный путь, огибая скалу к потайному лазу у водопада. Наши пальцы остаются переплетенными, даже когда мы спускаемся по каменным ступеням и выходим в полутемную нишу, где высится алтарь сосуда.
Цепкий взгляд Каэлиса не упускает ни единой детали. Выпустив мою руку, он широкими шагами обходит каждую статую. Он внимательно изучает воду у их подножия и без сомнений приходит к тому же выводу, что и я: эта влага точь-в-точь такая же, как в Купели Мира.
— Думаю, ты сможешь спрятаться здесь. — Я указываю на узкую расщелину между одной из статуй и каменной стеной. Место довольно опасное: прямо сбоку зияет пустота открытого обрыва. Но я знаю, что он удержит равновесие.
Каэлис, очевидно, думает так же — он коротко кивает. А затем поворачивается ко мне в последний раз. Долгая дорога через цитадель заняла немало времени. Брезжит рассвет, заливая его фигуру мягким золотистым сиянием.
— И ты уверена, что хочешь видеть меня здесь?
Я киваю:
— Я хочу, чтобы ты стал частью этого.
Он берет меня за обе руки и подается вперед. Наши лбы едва соприкасаются. Каэлис делает медленный, глубокий вдох.
— Скажи мне, что это не сон, — шепчет он.
— Не сон.
Выдох, полный затаенного неверия:
— Кажется, будто я ждал тебя добрый десяток жизней. И готов был бы прождать еще столько же… но, клянусь Двадцатью, пусть теперь настанет наше время.
— Я больше не заставлю тебя ждать. — Я сжимаю его ладони. — Этот мир будет нашим.
Из дальнего туннеля доносится гулкое эхо шагов. Каэлис отстраняется, и наши взгляды сцепляются в последний раз. Пока он протискивается в свое укрытие за каменным изваянием, я делаю шаг навстречу проходу.
Вадуин приходит один. Я всматриваюсь в темноту туннеля за его спиной, ожидая появления остальных, но коридор пуст. На его лице застыла непроницаемая маска, и на миг по натянутым нервам хлещет холодок тревоги. Он протягивает вперед раскрытую ладонь, на которой лежит чистая карта ромбовидной формы.
— Ты принесешь клятву в полном одиночестве, — произносит он.
— Что? — Моя рука замирает на полпути к карте.
Он утвердительно наклоняет голову:
— Этот обряд свершается лишь между тобой и нашими праотцами. Карта была единожды омыта водой — в знак того, что наше знание переходит к тебе.
Я забираю карту. Она оказывается куда тяжелее, чем казалось на вид. На ощупь почти металлическая — точь-в-точь как золотые Старшие Арканы, наполненные чернилами у Купели Мира. Ее края бритвенно-остры, а от самой поверхности исходит слабое эхо дремлющей магии.
— Ты пришла сюда пажом, смиренно молящим о нашем сокровенном знании, а уйдешь полноправным членом нашего ордена — если внемлешь нашему зову. — Он склоняет голову и разворачивается; гул его удаляющихся шагов вскоре затихает в глубине туннеля.
Я стою в тишине и смотрю на карту, чувствуя, как внутри нарастает дрожь — куда сильнее, чем я ожидала.
Звук тихих шагов разрезает безмолвие, приближаясь со спины. Я не шевелюсь — даже когда сильные руки Каэлиса обнимают меня сзади. Я оказываюсь укрыта им, втянута в это кольцо тепла — место, где находиться для меня столь же естественно, как дышать. Его губы находят мое плечо, оставляя поцелуй — интимный, дарующий твердую опору под ногами.
— В последний раз: ты абсолютно уверена, что хочешь моего присутствия? — шепчет он прямо в кожу моей шеи.
— Уверена, — отвечаю я без тени сомнений. — Тебя задевает, что я стану одной из них?
Его руки смыкаются чуть крепче:
— Я думал, ты давно поняла: в этом мире нет ничего, что заставило бы меня оттолкнуть тебя.
То, как именно он это произносит, эта глухая сталь в его голосе перехватывает дыхание.
Я прикрываю веки на краткий миг, позволяя себе раствориться в его объятиях, позволяя себе поверить в тот мир, который мы пытаемся высечь из праха и руин прежнего. Вспоминая все, что мы потеряли. Вспоминая цену, заплаченную за то, чтобы оказаться здесь.
Наконец я выпрямляюсь:
— Ты точно уверен, что не хочешь принять его? — Мысль о том, что он потеряет память, по-прежнему давит на меня тяжким камнем. — Ведь я-то все вспомню, потому что именно мне предстоит загадать желание.
Он кивает и осторожно смыкает мои пальцы вокруг жестких краев карты:
— Я не забуду все — по крайней мере, не обязательно, — негромко произносит он, прекрасно зная, что именно меня тревожит. — Мир может перекроить какие-то детали, но моя любовь останется неизменной. Ты же, напротив, обязана помнить каждую мелочь. Если что-то пойдет наперекосяк и желание загадаешь не ты, мне нужно, чтобы ты знала правду.
Я сглатываю тяжелый ком в горле и киваю. Он сделал выбор, и я обязана его уважать:
— Тогда я начинаю.
Сжимая карту в руке, я шагаю вперед навстречу ждущему алтарю. Наставления Грегора о том, как правильно вести ритуал, набатом стучат в висках. Сначала я, затем его черед, следом — Сорза, и после этого мне больше не придется ловить на себе и друзьях косые, полные подозрения взгляды Хранителей Мира.
Жидкость, омывающая подножия каменных изваяний, неестественно неподвижна, а ее бледное лазурное свечение словно мелко дрожит от переполняющей ее магии. Я протягиваю руку и опускаю указательный палец в светящуюся гладь. Сперва она обжигает ледяным холодом — по руке прокатывается почти болезненная судорога. Но это ощущение быстро сменяется покалыванием тысяч крошечных игл.
Единственная капля зависает на кончике пальца, когда я поднимаю руку, переливаясь и сверкая, точно россыпь звезд. Я подношу ее к поверхности чистой ромбовидной карты, лежащей на другой ладони. В ту же секунду, когда капля касается бумаги, она устремляется вперед, послушно растекаясь по невидимым линиям, которые заранее вывел водой Вадуин. Воздух гудит от пробудившейся мощи, и карта вспыхивает ярким сиянием.
Пространство вокруг становится тяжелым, удушливо-плотным. Оно давит со всех сторон, словно пытается расплющить меня в невидимых тисках. И все же я не колеблюсь: с твердой уверенностью я вскидываю правое предплечье.
Это моя нерушимая клятва. Защищать этот мир и все миры, что родятся из него. Хранить его тайны и его истину.
Не дрогнувшей рукой я с силой прижимаю карту к обнаженной коже предплечья — и в то же мгновение меня разрывает невыносимая вспышка боли.
Ослепительный росчерк белых роз выжигает зрение — слишком яростный, слишком внезапный. Судорожный хрип рвется из горла, когда призрачные лозы оплетают запястье и ядовитыми кольцами устремляются вверх по руке. Шипы с хрустом впиваются в плоть — разрывая кожу без единой капли крови, словно пронзая саму душу. Магия внутри меня взрывается яростной судорогой, наотрез отвергая завершающую часть обряда.
Карта, которая должна была скрепить мое посвящение, рассыпается серой пылью, угасая, словно падающая звезда. Где-то там, за завесой агонии, до моих ушей доносится далекий смех. Зловещий. Издевательский.
Иди ко мне.
Тело конвульсивно дергается, вздернутое невидимыми нитями кукловода. Зрение меркнет, вспыхивает и кружится в бешеном вихре между девятнадцатью различными отражениями расколотого мира. Меня со страшной силой швыряет назад, прочь от алтаря.
— Клара! — отчаянный крик Каэлиса доносится откуда-то из неизмеримой дали.
А затем, эхом, гораздо ближе: Клара.
Гулкие шаги приближаются почти вплотную. Я заставляю себя распахнуть глаза, но мир перед взором двоится и дрожит, напрочь теряя четкость. Но рядом со мной опускается вовсе не Каэлис.
Грегор.
Его черед должен был настать после меня, а затем должна была идти Сорза. Неужели я пролежала так долго? Или он просто пришел раньше времени?
Друг бережно подсовывает руку мне под спину, помогая приподняться. Но взгляд его устремлен мимо меня — он впился прямо в Каэлиса, и в его глазах полыхает дикая, слепая ярость.
— Что ты с ней сделал?! — рычит он.