Эвелин Харт «Теневые Испытания» Глава 14

«Вы будете спасать невиновных. Вы будете защищать тех, кто не в силах защитить себя сам. Вы потерпите неудачу множество раз, но наша цель — не предотвратить их смерть. Наша цель — подарить живым надежду. Подарить им жизнь, когда вокруг царит одна лишь смерть».

~ Из Заповедей Аделинны, Богини Надежды, до того как она стала Аделит

Фиона

Дни тянутся так медленно, словно это недели. Никогда в жизни мне не было так смертельно скучно. Раньше я всегда была чем-то занята: уроки с Седриком, тренировки с Брэмом или вылазки с отцом. Наша каморка крошечная, и хотя пикировки с Дарианом поначалу развлекали, даже он не способен фонтанировать остроумием круглые сутки на протяжении нескольких дней.

В первые дни мы пытались тренироваться, но здесь попросту негде развернуться. Настоящая тюремная камера. Впрочем, со своей задачей эта камера справляется. Первые несколько дней и ночей тишину то и дело прорезали боевые кличи и яростные вопли — как человеческие, так и чудовищные. Сколько из этих существ были участниками, рыскавшими в поисках таких, как я, — тех, кто не столь искусен в открытом бою?

Рион и Эйнсли то приходили, то уходили — у обоих хватало обязанностей в других частях замка. И только Дариан неотлучно оставался со мной в этом каменном мешке.

Благодаря Риону и Эйнсли мы узнали, что добрая четверть участников, включая многих Выжженных и Скованных, так и не смогла преодолеть Дорогу Теней.

Однако никто не знал наверняка, что приготовило для нас следующее испытание.

И это была лишь одна из причин, почему утром пятого дня, едва открыв глаза, я ухватилась за первую же возможность выбраться наружу. В комнату стремительно вошла Эйнсли; лицо её было искажено яростью, а в руке она сжимала листок бумаги.

— Фиона, твой отец хочет видеть тебя, — говорит она, протягивая мне записку. Я протираю заспанные глаза и пробегаю глазами письмо.

Ф.,

Жду под замком Лахлан в три.

Мне нужно увидеть тебя, убедиться, что ты в порядке.

Никого не бери с собой.

Будь внимательна к тому, что вокруг.

Вспомни свои тренировки.

Уничтожь это письмо, как только прочтёшь.

~ Р.

Я смотрю на Эйнсли, которая кажется необычайно злой.

— Что случилось?

— Где именно под замком Лахлан он собирается встретиться с тобой? Под замком почти столько же комнат, сколько и над ним.

Я усмехаюсь и встаю, потягиваясь на ходу.

— Я встречаюсь с ним не в самом замке Лахлан, Эйнсли. Ты думаешь, мой отец рассказал бы кому-нибудь, где мы должны встретиться? Это шифр. Он не доверяет тебе, и уж точно не доверяет гонцу — тот ведь может попасться или оказаться предателем.

Я снова смотрю на послание, отмечая первые буквы каждой строки. Ж-М-Н-Б-В-У. [Примечание: в оригинале акростих M-I-D-B-R-D складывается в Midnight Bridge. Для сохранения логики диалога на русском языке здесь подразумевается шифр «Мост Ночи».]

— Есть ли здесь где-нибудь Срединный мост, или Полуночный мост?

— Мост Полуночи, — кивает она. — Он соединяет замок с остальной частью города.

— Который час? — спрашиваю я.

— Завтрак только начали подавать, так что у тебя еще есть немного времени до встречи с ним.

Я качаю головой и хватаю свое снаряжение. В письме сказано «в три», а строк всего шесть.

— Нет. Это часть шифра. Мне нужно быть там в девять.

Она моргает.

— Черт подери. Тогда нам нужно поторопиться.

Я качаю головой.

— Я иду одна. Мы уже два дня не слышали никаких звуков боя. Нам с отцом нужно поговорить наедине, так что ты остаешься здесь.

— Я ни за что не отпущу тебя куда-либо одну, — заявляет она. — Мы на одной стороне в этой…

Я снова качаю головой.

— Прости, графиня Эйнсли, но есть вещи, которые тебе никогда не понять. Я иду на встречу с отцом одна, и если ты попытаешься пойти за мной, я восприму это как… Что ж, я пойму, что не могу тебе доверять. Я ценю все, что вы трое для меня сделали, но я не стану встречаться с отцом, если ты будешь стоять рядом.

Эйнсли в упор смотрит на меня, и я вижу ярость в ее глазах, но напряжение между нами разряжает ее муж.

— Ей предстоит проходить испытания в одиночку, и мы доверяем ей право выживать в них. Мы можем доверять ей и в том, что касается встречи с отцом.

Эйнсли продолжает буравить меня взглядом еще несколько мгновений, а затем отворачивается.

— Ладно. Иди. Мы не пойдем следом. Но, Фиона, ты должна понимать, что твои решения теперь имеют вес. Ты больше не сражаешься только за себя, или за вас с отцом, или даже за всю Силвантию. Ты — ключ к спасению жизни каждого человека и Высших Фейри. Не веди себя как безрассудная двадцатипятилетняя девчонка, заставляя их всех расплачиваться за твои ошибки.

— Постараюсь быть немного более ответственной, — бросаю я с явным вызовом, закидывая лук за плечо. На этой стороне стены щелкает куда более заметная защелка, и потайная дверь распахивается, открывая вид на пустой коридор. Я задвигаю каменную плиту на место, пока она не закрывается, превращаясь в самую обычную, ничем не примечательную стену.

Я направляюсь к выходу из замка Лахлан. К счастью, я никого не встречаю на своем пути, пока не добираюсь до Большого зала, где выставлена еда. Народу там гораздо меньше, и удивительно много людей вскидывают на меня глаза, и их взгляды темнеют при моем появлении.

Я не доставляю им удовольствия видеть, как я спешу покинуть Большой зал. Меньше всего мне хочется, чтобы они подумали, будто я их боюсь. Хотя реальность такова, что мне следовало бы бояться, особенно если я не могу использовать свои Метки.

Выйдя за наружные двери, я обхожу замок сбоку. Стражники расставлены почти повсюду. В записке отца говорилось, что он встретит меня под Мостом Полуночи, но этот шифр понятен только Жрецу Первого Метки.

Дальше все становится сложнее. Послание нужно истолковать. «Жду тебя под замком Лахлан в три. Начни от Моста Полуночи в девять. Мне нужно увидеть тебя, узнать, как ты». Он будет где-то там, откуда просматривается эта позиция. «Никого с собой не бери». Это простое указание не приводить с собой Дариана, Риона или Эйнсли. «Будь внимательна к тому, что вокруг». Он будет позади, под или над чем-то. «Вспомни свои тренировки». А вот это уже сложнее. Это значит, что обычный человек не сможет до него добраться. Только тот, кто обладает подготовкой или инструментами Жреца, способен достичь этого места. «Уничтожь это письмо, как только прочитаешь». Последняя строка любого зашифрованного послания всегда заканчивается чем-то подобным.

Я вглядываюсь в пространство под мостом, который пересекает ров. Ров вырублен прямо в каменистом холме, на котором возведен замок Лахлан. Отец должен быть где-то там, откуда открывается хороший обзор на мост, но при этом скрыт от глаз стражников.

Мой взгляд сканирует скалистые обрывы в поисках чего-то, что могло бы послужить ему надежным укрытием. Я едва не пропускаю его, но затем замечаю скальный навес. Он защищает его от стражников, смотрящих сверху, и оттуда ему отлично видно подножие моста.

Отсюда вниз всего футов двадцать, и я улыбаюсь тому, как это просто по сравнению со всем, через что мне приходится проходить в замке. Я соскальзываю на десять футов вниз по откосу и использую этот импульс, чтобы перепрыгнуть на уступ. Я бегу по карнизу шириной всего в четыре дюйма, пока ветер треплет мой плащ, пытаясь сбросить меня вниз.

Оказавшись на вершине навеса, я ловко перемахиваю на уступ под ним. Мой отец сидит там — в точности как я и ожидала. На этот раз на нем изодранный плащ Жреца, а не расшитые туники, в которых его привыкли видеть все остальные. Он выглядит… именно таким, каким я его себе и представляю. Прежде всего он — Жрец. Он мог научиться щеголять при дворах, но в глубине души Знаки, покрывающие его тело, определяют его суть точно так же, как они определяют мою.

И в то же мгновение в моей памяти вспыхивают мысли о Браме и Седрике, о том, как они выглядели на Дороге Теней. Мне хочется спросить его о них, но я не нахожу в себе сил. Что если они…

— Ты жива, — произносит он с тихим вздохом облегчения, словно все это время сдерживал дыхание. — Эйнсли говорила мне, что это так, но мне нужно было убедиться самому. Особенно после того, как Никстос превратил замок Лахлан в поле битвы.

Я улыбаюсь ему.

— Я жива. Чего не скажешь о четверти других участников.

— Как ты справляешься с тех пор? Я имею в виду других соперников. Находиться рядом с таким количеством Богом созданных, каждый из которых хочет тебя убить — это должно быть настоящим испытанием.

Я киваю.

— Если быть до конца честной, это ужасно. Эйнсли спрятала меня и Дариана в потайной комнате глубоко в замке. Думаю, там мы в относительной безопасности, но это невыносимо. Я впервые за пять дней вышла из этой комнаты.

— Жизнь Жреца редко бывает роскошной, — говорит он с легкой улыбкой.

Я хмыкаю.

— Я и не ждала золота и серебра, отец. Но возможность изредка мыться была бы очень кстати. Или, знаешь, что-то посерьезнее ведра, в которое можно помочиться. Может, даже подушка.

Услышав мои жалобы, отец улыбается еще шире.

— Когда я был лишь немногим старше тебя, дюжина первых Жрецов узнала, что отряд солдат Марека собирается атаковать один из наших замков. К тому моменту мы еще не создали Знак Копья, и у нас не было ни единого шанса отбиться даже от дюжины Буревестников, не говоря уже о двух сотнях, которые отделились от своих основных сил ради нападения на нас.

Он опускается на обломок камня и запускает руку в волосы.

— Мы решили, что единственный наш шанс — это притвориться мертвыми Безмозглыми, с которыми мы сражались на поле прямо за этим замком несколько дней назад. И мы измазались кровью и гнилью этих мертвых тварей. Запах стоял просто тошнотворный. Затем мы легли посреди этого поля боя. Мы не знали, сколько времени пройдет, прежде чем они появятся. Знали только, что они идут. И вся наша дюжина лежала среди трупов и разложения целых тридцать шесть часов без единого движения.

Я вскидываю бровь.

— Это одна из тех историй, которые становятся все страшнее с каждым прошедшим годом?

Он посмеивается, и в этот миг передо мной предстает мой настоящий отец — такой, каким он был в молодости, до того как все обязанности по руководству Орденом легли на его плечи тяжелым грузом. Сейчас он похож на Брама — солдата, травящего военные байки, а не на человека, которого невозможно заставить улыбнуться, потому что это выдало бы его человечность.

— Возможно. С другой стороны, я отчетливо помню, как после этого мы отмывались в реке, чтобы никто в замке не понял, какими отвратительными мы стали. И все те плащи мы потом сожгли.

— Ну и как, план сработал? Вы отбросили Буревестников?

Его смех обрывается.

— Девять из двенадцати наших парней погибли в тот день, но мы перебили их всех до единого. Мы застали их врасплох. Мы выждали, пока они выстроятся всего в паре сотен футов перед нами, готовясь к атаке. А затем подобрались к ним и выжгли их драконьим огнем.

Кажется, на его лице проступают мягкие морщины, будто годы наконец нагнали его. Маска, которую он носит на людях, словно слегка дает трещину.

— Это было еще до того, как мы научились использовать Метку Феникса без разбора. У каждого из нас было всего по одному заряду. Цепи и Плащ помогли нам получить небольшое преимущество, но эти Буревестники — вовсе не маги. Они владеют копьем и мечом не хуже любого Жреца. Это был тяжелый бой, но в конце концов мы победили.

Должно быть, те первые годы выдались невероятно тяжелыми.

— Я… — я запинаюсь, и его взгляд темнеет. — Отец, я говорила с Азриком Сайрусом.

Вся непринужденность старого солдата мгновенно исчезает, и Раскар Торн поднимается на ноги, а в его глазах вспыхивает первобытная напряженность.

— И?

— Он хочет, чтобы я выиграла эти испытания. Он уверен, что выходцы из Силвантии способны убивать Богокованных солдат окончательно и бесповоротно.

Морщинки у его глаз слегка собираются, пока он слушает, но в остальном его лицо остается непроницаемым.

— Почему это его интересует?

— Потому что, по его словам, он хочет положить конец войне, и именно так он собирается этого добиться.

Отец поворачивается и смотрит на Мост Полуночи.

— Он опасен, Фиона. Я понял, что больше не могу говорить тебе, как поступать. Меня нет рядом с тобой, и я не могу помочь тебе принимать решения, с которыми тебе придется столкнуться. Лучшее, что я могу сделать, — это дать совет. Ты сильнее, чем думаешь. Я не считаю, что тебе нужна чья-то помощь, чтобы победить в этих испытаниях. Тебе может понадобиться помощь, чтобы выжить в перерывах между ними, ведь ты не можешь сражаться со всеми остальными в этом замке, имея те ресурсы, что есть у тебя под рукой. Но на самих испытаниях, я уверен, у тебя есть все необходимое, чтобы одолеть любого из них.

Он поворачивается обратно и смотрит на меня.

— Ты особенная, Дочь моей Души. Я бы поостерегся любой помощи, которую предлагает Азрик Сайрус. Мне ненавистен тот факт, что ты так тесно связана с этим идиотом Дарианом Эмлином, но что есть, то есть. Они нашли тебе укрытие и, скорее всего, мало чего требуют взамен. Но Принц Костей никогда не станет помогать, не рассчитывая получить что-то взамен.

Я киваю ему. Мой отец — это тот единственный человек во всем мире, кому я доверяю настолько безгранично, что мне даже в голову не приходит сомневаться в его словах. Он вырастил меня после смерти родителей. Он создал Орден, который спас целое королевство, и дал мне способность выживать в этом ужасном мире.

Если он говорит мне опасаться помощи от самого опасного чемпиона в Найте, то для меня очевидно, что к этому предупреждению стоит прислушаться.

Он глубоко вздыхает и выдыхает.

— Что ж, думаю, на этом все. Мы с Седриком наблюдали за тобой через Око. Мы не можем смотреть постоянно, но Эйнсли держит нас в курсе событий. Я видел твой бой со скрытами, Фиона. Ты справилась отлично, гораздо лучше, чем я ожидал от большинства Жрецов, столкнувшихся с подобными тварями без всякого опыта. Мы тут думали…

В обычное время я бы прыгала от радости, слыша его похвалу, но сейчас эти эмоции омрачает кое-что другое. Это был вопрос, который я слишком боялась задать. Я была уверена, что Никстос не мог поймать их и притащить на Дорогу Теней, но такая вероятность существовала. Если бы мой отец считал их пропавшими без вести, это означало бы, что я убила их. Я не могла вынести этих мыслей прямо сейчас. Я не могла идти на следующее испытание с их смертью на своих руках. Уж лучше оставаться в неведении, чем узнать страшную правду. Но если мой отец наблюдал за испытанием вместе с Седриком, значит, они не могут быть мертвы. И я задаю вопрос, который приводил меня в ужас:

— Седрик и Брэм живы, ведь так?

Он хмурится, глядя на меня.

— Конечно они живы. С чего ты взяла, что нет?

Я качаю головой, не желая говорить о том, что совершила.

— Они погибли в моем испытании. Я предполагала, что это иллюзия, но раз уж ты здесь, мне хотелось убедиться наверняка.

Тогда отец крепко обнимает меня.

— С ними обоими все в порядке, Фиона. Почему я не видел их? Были моменты, когда ты замирала, когда твои действия теряли смысл. Должно быть, Никстос искажал то, что ты видела.

Я прижимаюсь к нему, позволяя этому объятию длиться дольше обычного, и отпускаю огромную часть той боли, которую хранила в себе. Я сказала отцу, что просто хотела убедиться, но на самом деле мне это было жизненно необходимо. Их воображаемая смерть давила на меня сильнее, чем я готова признать.

Он отстраняется первым, и я отпускаю его.

— Так вот, как я и говорил. Мы с Седриком долго и упорно думали о том, что ждет тебя на втором испытании. Мы полагаем, что оно будет как-то связано с тайнами. Все говорят о Никстосе как о Боге Тьмы, но он также и Бог Тайн. Он проверит каждого на это, прежде чем позволить соревноваться в третьем и четвертом испытаниях.

— Как мне подготовиться к этому? — спрашиваю я.

Отец качает головой.

— Не думаю, что тебе это нужно. Ты всю свою жизнь училась хранить тайны. Вряд ли кто-то удерживал столько секретов в такой крошечной голове, какая была у тебя в семилетнем возрасте. Ты создана для этого, и я уверен, что ты готова настолько, насколько это вообще возможно.

Затем он улыбается мне и произносит:

— Но тебе, вероятно, все еще нужно пополнить запасы Настоев. Чего тебе не хватает?

Я перечисляю Настои, которые использовала, и отец хмурится.

— И это все? Ты находишься в змеином гнезде уже почти неделю и почти ничего не потратила. Впечатляет.

Я жму плечами.

— Я думала, что этих запасов должно хватить на два месяца.

Он качает головой.

— Если они начнут подходить к концу, скажи Эйнсли, что тебе нужно увидеться со мной. Я достану тебе еще. На это может потребоваться время, так что не жди, пока ситуация станет отчаянной.

Наступает пауза, и я знаю, что последует дальше. Я уйду обратно, в тюремную камеру, где буду сидеть в оцепенении и ждать следующего раза, когда меня проверят на прочность, когда буквальный бог попытается меня убить.

Я не готова возвращаться к этому прямо сейчас.

— Ты посидишь со мной немного? — прошу я.

Отец смотрит на мост, за который только что зашло встающее солнце. Процессия дворян, одетых в сине-серебряные цвета богини Ривены, пересекает его на крылатых конях. Высоко в небе летит Сидон, его серебряная чешуя поблескивает в утреннем свете.

— Я посижу с тобой, Дочь.

Он поворачивается ко мне с мягкой улыбкой на губах и садится рядом на выступ. Само его присутствие утешает меня. Он всегда был воплощением безопасности в моих глазах. Нет, это сидит гораздо глубже. В самой моей душе человек, который растил меня сколько я себя помню, всегда был теми стенами, что не пускают монстров внутрь. Он, а не замок в Штормхейвене, защищал меня от всех зол этого мира, и простое нахождение рядом с ним дарует мне такой покой, какой я никогда не обрету в стенах замка Лахлан.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как мне пришлось сражаться с Вираном? — спрашивает он.

Он рассказывает мне эту историю с тех самых пор, как я себя помню.

— Может, разок или два, но она хорошая.

Он кивает и начинает свой рассказ, который с годами почему-то становится все более грандиозным. Может, потому что он научился немного приукрашивать детали, а может, потому что я сама со временем осознала, насколько ужасен может быть дракон.

Так или иначе, я прислоняю голову к его крепкому плечу — точно так же, как делала это в семь лет. В этот момент все снова кажется правильным. Даже несмотря на то, что мы сидим в самом сердце одного из оплотов наших врагов, я чувствую себя так же уютно, как если бы сидела напротив отца за его рабочим столом.

Жаль только, я слишком хорошо знаю, что это не может длиться вечно.