СПУСК В АИД
Вернись, Персефона, к своей матери, вернись с лёгким сердцем в своём тёмном одеянии. Ты продолжишь властвовать над мёртвыми и живыми, и кто не принесёт тебе подношений и жертв, познает мои вечные муки.
Когда я сказала Хайдесу, что держусь от него и его странных братьев подальше, я не думала, что он воспримет это всерьёз.
Ну, правда. Я решила, что это была просто бурная ссора на эмоциях. А эмоции проходят, стихают. У меня, по крайней мере, уже через час всё улеглось.
Но, похоже, для него — нет.
Игнорировать человека, которого не хочешь игнорировать, — тяжело. А ещё тяжелее, когда он отвечает тебе тем же.
Джек проходит за моей спиной, молчаливая, и бросает взгляд:
— Смелый выбор.
Я кривлюсь и поправляю платье:
— Не уверена.
Последние три недели — пустота. Ничего не случилось. Хотела бы сказать, что даже не пыталась наладить контакт с Хайдесом или хотя бы с кем-то из Лайвли, кто ненавидит меня поменьше. Но не могу врать самой себе. Брату и друзьям — да. Себе — нет.
Я дважды ходила в театр, на их этот дурацкий клуб импровизации. В первый раз он даже не взглянул на меня. Не обратился, не сказал ни слова. Будто я невидимка.
Во второй, когда я открыла рот — хотела поучаствовать в сценке, — он осадил меня поднятой рукой и вызвал вперёд других. После этого сам перестал приходить. И я бросила. Ну а смысл, если его нет?
В столовой — не лучше. Стоило мне войти и посмотреть в сторону стола Лайвли, как Хайдес встречал мой взгляд. А потом вставал, отодвигая стул с таким скрипом, что уши сводило, и уходил.
Единственный намёк на «разговор» был на следующий день после той ссоры в саду. Я оказалась в очереди у стойки, а за спиной — вся пятёрка Лайвли. Хайдес посмотрел на меня ровно на секунду. Этой секунды хватило, чтобы понять: он скорее застрелится, чем заговорит со мной.
Я повернулась к Аполлону. Он колебался — будто хотел хотя бы поздороваться. Но Хайдес врезал ему локтем — так, что заметили все. И Аполлон отступил. Я перестала существовать. Гермес единственный улыбнулся — один-единственный раз. Потом и он начал делать вид, что меня нет.
Так прошли три длинные недели. Ньют — счастлив, что я не общаюсь больше с братьями Яблок. Лиам продолжает забирать меня после пар, хотя я уже месяц как в Йеле и прекрасно ориентируюсь сама.
Мы с Ньютом даже дважды созванивались с папой по видео. Он был рад, но глаза… тени под глазами такие, что страшно. Помимо своей работы в колл-центре, он хватается за любые подработки. Спит часа по четыре.
И всё зря. Почти всё уходит на еду и коммуналку, остаток — на долг, проценты по которому только растут. Это бесконечная яма.
После звонков мы с Ньютом сидим молча. Мы оба думаем одно и то же: он не выдержит. А я не могу потерять и его.
Но где взять деньги? Каждую ночь я засыпаю с этим вопросом и с одним-единственным ответом: игры Лайвли.
Единственные спокойные минуты — вечера в библиотеке с Перси. Разговаривали мало, но его присутствие было тихим и успокаивающим.
— Ну и кто ты сегодня? — спрашивает Джек, возвращаясь из ванной в костюме.
Я замираю. Джек обычно не заморачивается. Моется, надевает что-нибудь чистое, пусть и затасканное. А сегодня… не узнать. Она всегда была красивой, это очевидно, но будто сама себе запрещала это показывать.
Сегодня 31 октября. Хэллоуин. В кампусе вечеринка, и костюм обязателен.
— Джек, ты потрясающе выглядишь!
Она краснеет, опускает голову и теребит ткань.
— Думаешь? Ничего особенного.
Она — невеста-труп. Длинное белое платье, искусно разорванное, фата, волосы выпрямлены и падают до талии. И, конечно, её вечные чёрные Converse, убитые в ноль.
— А ты кем? — повторяет вопрос. Обходит меня оценивающе. Я мечтаю провалиться сквозь пол, лишь бы не говорить это вслух. — Никого не напоминаешь.
Да. Никого.
Я поправляю корону, закрепляя в волосах. Серебро и красные камни. Разглаживаю юбку. Чёрный корсет со шнуровкой плавно переходит в длинную юбку. Справа — высокое разрез.
— Ну… идея в том, чтобы быть Персефоной.
Джек обмирает. Вижу, как изумление проступает на её лице.
— Персефона? Владычица мёртвых? Жена Аида?
Да, если бы дело было за мной, я бы хоть в Белоснежку влезла. В первый попавшийся костюм — и всё. Но правда в другом: это мой последний план привлечь внимание Хайдеса. Или разозлить его.
Да, скорее второе. Разозлить его — надёжный способ заставить перестать делать вид, что я для него пустое место.
Тоже ведь игра, да? Кто первым перестанет игнорировать? Предполагаю, он.
Джек не успевает ничего добавить — тихий стук в дверь даёт понять, что Ньют, Перси и Лиам уже ждут, и нам пора на вечеринку.
Нет, я не ждала от Лиама чудес, но… всему есть предел.
И по взглядам Ньюта и Перси ясно: им тоже хочется заорать ему в лицо.
Мой брат — безошибочно узнаваемый Человек-паук, в маске и с паутиной на груди. Перси — пират с широкополой шляпой и сапогами до колен. На поясе у него болтается игрушечная сабля. Даже глаза подведены чёрным, дымкой. И это сразу напоминает мне Хайдеса, ту ночь его игр. Идеально выведенная линия кайала, спускающаяся по щеке и пересекающая шрам.
И, разумеется, стереть этот образ из головы у меня не вышло.
— Девчонки! Вы потрясающе выглядите, — восклицает Лиам. — Особенно ты, Хейвен.
— Спасибо. А ты вообще кто?
Лиам округляет глаза:
— Как это «кто»? Всё же очевидно!
На нём — чужие обычные вещи: джинсы, белая футболка, серая курточка. Сверху — медовsq парик, уложеннsq в стильный хаос. Лицо замазано в мертвенно-белый, поверх — гора блёсток, даже на губах.
— Я — Эдвард Каллен!
Ньют недовольно ворчит и стягивает маску с лица. Но сколько бы его ни бесил друг, взгляд всё равно упорно возвращается к Джек.
Лиам демонстративно протягивает руки — они тоже сверкают блёстками.
— Я вывалялся в них весь! — выделяет последнее слово. — Четыре тюбика ушло. Назовите любую часть моего тела — клянусь, блёстки там тоже есть.
— Задница? — Перси прищуривается.
— Есть.
— Бёдра? — подхватывает Джек.
— Вы за кого меня держите?
— За придурка, — мгновенно отбивает она.
Ньют шутливо толкает её плечом, и Джек закусывает губу, пряча улыбку.
— Пальцы на ногах!
Лиам гордо кивает:
— Разумеется.
Очередь за мной, но у меня в голове только один вопрос:
— Лиам, а зачем ты весь обсыпался блёстками, если у тебя видно только лицо и руки?
Мы почти у выхода, и он замирает как вкопанный. Перси едва не врезается ему в спину. Лиам щурится, губы складываются в трагическую складку.
— Чёрт, Хейвен, а ведь и правда. Зачем я это сделал?
Мы дружно взрываемся смехом и вытаскиваем его наружу.
Сад украсили к Хэллоуину по полной. На деревьях гирлянды красных лампочек, везде светящиеся привидения. Дорожку к зданию уставили тыквами со всевозможными рожами.
Народу — тьма. Голова кругом. Музыка громкая, но не оглушающая, слова расслышать легко. Мимо проскальзывает мумия с единственным видимым глазом.
— Сногсшибательно выглядишь, красотка.
— Спасибо! — орёт Лиам во весь рот. У меня не хватает духу сказать, что это явно было не ему. Пусть хоть раз порадуется.
Ньют сунул мне в руку пластиковый стакан, налитый едва наполовину. Я оглядываюсь: ведьмы, вампиры, призраки из простыней, мёртвые принцессы, драконы, дьяволы, ещё пара Человеков-пауков, полсостава Мстителей, Существо из «Фантастической четвёрки»…
— Так кем же ты всё-таки нарядилась? — наклоняется ко мне Перси.
Я моргаю, удивлённая. Ньют и Джек в нескольких метрах спорят, разглядывая резные тыквы. Лиам оживлённо вещает какому-то незнакомцу:
— …ну серьёзно, назови любую часть тела — и ответ всегда будет «да». У меня даже член блестит.
Я вздыхаю и возвращаюсь к Перси:
— Ну… тёмная принцесса.
Он приподнимает бровь, делает глоток и задумывается:
— Любопытно.
— Правда?
— Любопытно, что ты не сказала правду.
Я вздрагиваю. Перед носом пропрыгивает ещё один «Человек-паук», изображая бросок паутины. Слава Богу, что Йель считается элитным университетом.
— Я…
— Хейвен?
Я опускаю голову, пальцем провожу по краю стакана, снова и снова.
— Персефона.
Он молчит. Я уже жду, что он выдаст мне нотацию в стиле Ньюта. Но забываю: друзья брата — это не брат. На моё плечо опускается палец.
Перси смотрит с какой-то странной искоркой:
— Красивое платье, — произносит и тут же отводит взгляд.
Щёки вспыхивают так, что мне кажется, горит всё лицо. Я издаю нервный смешок. Готовлюсь ответить — но в этот момент кто-то буквально раздвигает нас с силой.
— Эй, ты что… — начинаю.
И слова замирают.
Хайдес.
Даже не глядя толком, он бросает в воздух ленивый знак «сорян» и идёт вперёд по траве. Я уже знаю: он идет прямо к своим. И точно — вся пятёрка Лайвли здесь. В костюмах.
Ну… в кавычках «костюмах». Каждый изображает своего божественного тезку.
Афродита — в белом до пола, с венком из красных роз.
Афина — в боевых доспехах.
Гермес — полуголый, с крылатыми сандалиями и белой набедренной тканью.
Аполлон — самый простой: золотая рубашка, но длинные волосы сияют под светом гирлянд.
— Знаю, о чём ты думаешь, и да — ответ утвердительный.
Я уже забыла, что рядом со мной Перси.
— И на прошлогодней хэллоуинской вечеринке они сделали то же самое. И знаешь что? Здесь никто из студентов даже не пытается нарядиться греческим богом.
Ну конечно. Можно было догадаться: Лайвли слишком серьёзно относятся даже к костюмам. И тут меня накрывает новая мысль. А когда встречаю карие глаза Перси — понимаю: он без слов подтверждает её.
— Я нарядилась, — шепчу.
Его губы вытягиваются в тонкую линию.
— А кто ещё мог это сделать, если не ты?
Улыбаюсь сама того не замечая и смотрю на него молча. Засматриваюсь на густые длинные ресницы, потом на тёплый карий цвет глаз. Наклоняюсь ближе — и он это чувствует, потому что напрягается. Прищуриваюсь.
— Хейвен? — зовёт он, голос дрожит. — Ты сейчас собираешься меня поцеловать или?..
Наши носы едва касаются. Я не сразу это понимаю. Отдёргиваюсь.
— Ты носишь линзы? Контактные? Я видела ободок вокруг радужки.
— Да, контактные. Я близорук. А что?
— Просто спросила. — Делаю глоток. Что бы там ни плеснул Ньют, гадость редкая. — Очки вообще не носишь? Никогда не видела.
Перси смеётся.
— А почему тебе так интересно?
Не знаю. И в этот раз я благодарна, что нас прерывает Лиам. Он уже навеселе. Обхватывает Перси за плечи и буквально повисает на нём.
— Как дела, народ? Я вам говорил, что мой член тоже в блёстках?
Морщусь. Пользуясь моментом, пока Перси застрял в его захвате, сбегаю прочь, ещё до того как успею почувствовать вину за то, что бросила его с Лиамом.
Джек и Ньют уже не одни. С ними стоит Лиззи — та самая, что встретила меня в первый день. Не пойму, в кого она наряжена, но выглядит потрясающе. Прямые рыжие волосы струятся до пояса, чёрное атласное платье облегает фигуру, открывая длинные белые ноги. На ступнях — серебристые сандалии с завязками до колен.
Она о чём-то оживлённо болтает с Ньютом, и я застываю, глядя на них. Не знала, что они знакомы. Но ещё больше меня поражает сам Ньют: пылающие щёки, нервная рука на затылке, вид смущённого мальчишки. Джек стоит рядом, с бокалом в руках и выражением «заберите меня отсюда».
Наши взгляды встречаются, она выдавливает натянутую улыбку. Я отвечаю таким же смущённым гримасом. Джек качает головой и снова отворачивается.
Я протискиваюсь дальше по саду и цепляюсь глазами за Лайвли. Они стоят вместе, будто окружённые невидимым куполом, в который никто не смеет войти. Толпа их обходит стороной, словно между ними и остальными — настоящая стена. Смешно. Если бы они знали, что Хайдес пользуется уходовой косметикой и делает маски для волос…
Я прислоняюсь к дереву напротив, на приличном расстоянии, и начинаю их рассматривать. Делаю вид, что пью. На самом деле даже не подношу стакан ко рту. Один запах вызывает тошноту.
Первым меня замечает Гермес. Осматривает с ног до головы, облизывает губы. Потом едва склоняет голову, будто молчаливо делает комплимент. И толкает Хайдеса локтем в бок.
Мои мышцы каменеют. Я задерживаю дыхание, пока смотрю, как он поворачивается. Серые глаза врезаются в меня. И первое, что он отмечает, — вовсе не моё лицо, а чёрный корсет. Его взгляд скользит выше, к шее, избегает моих глаз и останавливается на короне с красными камнями. Потом спускается по лифу, вдоль юбки, останавливается на разрезе. Я выставляю ногу — и его взгляд замирает на ней слишком долго. Когда он, наконец, вспоминает, что у меня есть лицо, наши глаза встречаются. Настолько близко, насколько позволяет расстояние.
Я не знаю, что он чувствует. Но вижу, как его пальцы сжимают стакан всё сильнее, пока не мнут его в бесформенный комок. Жидкость заливает ему ладонь и стекает по предплечью.
Афродита что-то говорит. Хайдес не реагирует. Даже когда она трогает его за плечо. Она вырывает стакан у него из руки и уносит к ближайшей урне.
Я сделала это? Довела его? Понял, что я — Персефона, и готов обрушить на меня весь запас оскорблений? Отлично. Пусть попробует.
Но вместо этого он отворачивается и исчезает в толпе. Я морщу лоб, жду, что вернётся. Но он не возвращается. Всё пошло совсем не так, как я планировала. Исподтишка оглядываюсь — и не вижу его нигде.
Проглатываю разочарование, как горький ком. Перевожу взгляд на остальных Лайвли. Теперь это Аполлон смотрит на меня. Застыл, будто статуя, глаза чуть расширены, губы приоткрыты.
Я поднимаю руку в приветствии. Замираю на его пальцах, висящих вдоль бедра, и замечаю тот миг, когда они дрогнули — и он почти ответил. Но тут Гермес громко и мерзко расхохотался и хлопнул его по плечу. Аполлон сбился, и я осталась с рукой в воздухе. Как идиотка.
Всё, хватит. Надо валить с этой вечеринки. Я здесь двадцать минут, и этого с лихвой достаточно.
Разворачиваюсь и швыряю стакан в первую попавшуюся урну. Обхожу Перси, болтающего с каким-то незнакомым парнем. В толпе нахожу Ньюта: он всё ещё говорит с Лиззи. Джек и след простыл — может, она уже ушла.
— Хейвен! — орёт знакомый голос.
Лиам машет мне от стола с закусками, обняв за плечи девушку в костюме… прокладка, измазанная «кровью». Его глаза сияют.
— Нашёл прокладку Беллы Свон! Круть, да? — И к девушке: — Слушай, а ты свободна? Познакомимся?
Та выглядит не в восторге. Можно поклясться, что её взгляд кричит о помощи.
Я уже мысленно взвешиваю «за» (мало) и «против» (много), когда взгляд скользит за спину Лиама — и замирает. У боковой двери Йеля стоит Хайдес. Смотрит прямо на меня. Кивает головой в сторону, приглашая следовать.
«Да ни за что», — шепчу беззвучно.
Он ухмыляется. Указывает на дверь. И исчезает.
Если он думает, что я побегу за ним — ошибается. Хотя… я ведь должна пойти, только чтобы сказать, что не собираюсь идти за ним. Точно. И заодно напомню, что я его игнорирую.
Отмахиваюсь от Лиама, не реагирую на знак Перси и быстро возвращаюсь в здание. В конце коридора стоит Хайдес. Улыбается, довольный. Я начинаю говорить, но он уже отворачивается и идёт дальше.
— Стой! — кричу я ему вслед.
Двое студентов, которые слились в поцелуе у стены, отрываются друг от друга и уставились на меня.
Я раздражённо фыркаю и ускоряю шаг, пока не оказываюсь перед дверями кафетерия. По идее, во время вечеринки он должен быть закрыт, и правда — изнутри не пробивается ни огонька.
Толкаю ручки, и меня окутывает темнота. Исключение — тусклая лампочка за барной стойкой. Там сидит Хайдес, болтая ногами.
— Что ты делаешь? — спрашиваю.
Он даже не оборачивается:
— Голоден. А ты что делаешь?
Я медленно приближаюсь. Заглядываю через его плечо — и у меня глаза лезут на лоб. Он ест гранат. Длинные пальцы Хайдеса выщипывают зёрнышко за зёрнышком. Я даже слов не нахожу. Просто молчу, жду, пока он заговорит первым.
И он меня не разочаровывает:
— Твой друг был прав.
— Кто прав и насчёт чего?
Хайдес разворачивается на три четверти. Его взгляд скользит по моему платью, задерживается на разрезе. Я понимаю, что именно там он остановился.
— Платье красивое. А разрез слишком отвлекает.
Я с трудом сглатываю. Он кивает мне — мол, обходи стойку. И почему-то мои ноги слушаются. Хайдес постукивает ладонью по свободному месту рядом с собой, и я без слов забираюсь наверх. Его поведение сбивает с толку.
Он снова берёт зерно граната. Потом протягивает одно мне:
— Хочешь?
— Думала, ты меня игнорируешь, — бурчу я.
Он издаёт завораживающий смешок:
— А я думал, что это ты меня игнорируешь.
— Да, но ты игнорируешь тот факт, что я тебя игнорирую, — уточняю я.
Он задумывается. Я пользуюсь моментом и слегка отворачиваюсь. Его лицо совсем близко, наклонено ко мне, губы тронуты странной ухмылкой. В пальцах всё ещё зерно граната.
— Может быть. А что сделала бы ты?
— Ничего. Но ведь это ты позвал меня сюда.
Он кивает:
— Мне стало жаль тебя. Ну правда, какие у тебя варианты? Тот унылый Перси, который только и умеет комментировать твой наряд? Или Лиам, который вывалялся в блёстках? — морщится. — Или это жалкое шоу с Аполлоном?
Я едва сдерживаю смешок:
— Но ведь и ты прокомментировал платье.
— Разница в том, что он комментирует, но никогда ничего не делает. Последнюю вагину он видел, наверное, в день своего рождения.
Я каменею и молюсь, чтобы он не заметил. Перси бы и правда ничего не сделал… А вот Хайдес?.. Но я отбрасываю его провокацию:
— Значит, ты решил сделать мне одолжение, заговорив со мной? Ты моя лучшая компания на этот вечер?
Он накручивает на палец прядь моих волос, снова и снова, так что мне хочется одёрнуть его и напомнить, что вообще-то мы разговариваем.
— Я твой лучший выбор в любом случае, Хейвен.
По спине пробегает дрожь и поднимается к шее. Его палец скользит по коже, будто он знает, что сам вызвал этот озноб.
— Ты конченый псих, — шиплю я.
Хайдес взрывается смехом и убирает руку. Спрыгивает со стойки и встаёт передо мной. На нём чёрная атласная рубашка, расстёгнутая почти до пупка. На груди поблёскивает подвеска с алым камнем. Глаза подведены красным лайнером. Но сильнее всего врезается в память его шрам: теперь он выведен красной линией, к краям которой расходятся чёрные кончики. От него тянутся тонкие тёмные штрихи, завершающиеся розами, вырисованными с филигранной точностью. Розами в шипах.
— Впечатлила твоя выдержка, — говорит он, глядя странно. Я что, сбила его с толку?
— Правда?
— Я думал, ты заявишься ко мне в комнату уже через час после нашей ссоры в саду, — признаётся он.
Я была на грани… но лучше не говорить.
— Напрасно ждал.
Он поднимает бровь, уголки губ поднимаются в усмешке:
— Ну, поздравляю, Хейвен. Ты смогла три недели держаться подальше от моих дел. Какой у тебя был прежний рекорд? Две минуты?
Я выдавливаю кривую усмешку:
— Так зачем я тебе? Ты злишься, что я нарядилась Персефоной?
Его выражение меняется резко. Сначала растерянность, потом шок, и в конце… злость? Хотя кажется, что и веселье.
— Ты нарядилась Персефоной? — произносит он медленно, выговаривая каждое слово.
Я пожимаю плечами, уже не столь уверенно:
— Да. Думала, поэтому ты смял стакан в саду.
Его глаза снова скользят по моему корсету и разрезу. Он подходит ближе, и мои ноги едва касаются его бёдер. В этой позиции разрез открывает ещё больше кожи. Хайдес ставит ладони на стойку по обе стороны от моих бёдер.
— На самом деле, я этого не понял. Просто решил, что платье чертовски красивое, — шепчет он.
— Это не похоже на «игнорировать меня», — напоминаю я едва слышно.
Он ухмыляется:
— Мозг отлично справляется с тем, чтобы не замечать твоё существование. Тело… куда хуже.
Воздух между нами густеет. Краем глаза я слежу за его руками. Они не двигаются.
— И теперь, когда я сказала, изменилось что-то?
Он обдумывает пару секунд:
— Да. Немного разозлило. Но, думаю, это ведь и было целью твоего костюма? Я прав? Даже когда мы делаем вид, что не замечаем друг друга, мы всё равно играем.
Это правда. И худшее в том, что такие игры мне нравятся ещё больше.
— Значит, хочешь быть Персефоной, — поддевает он, и в голосе звенит тёмная нота. — Женой Аида. Госпожой подземного царства.
— Королевой подземного царства, — поправляю я с ухмылкой. — В любом случае лучше, чем ты когда-либо сможешь быть.
Он отвечает тем же, но по его лицу видно: удовольствие ему это не доставило. Левой рукой Хайдес отрывает ещё одно зёрнышко граната и медленно разжёвывает.
— Выходит, ты всё-таки перестала держаться от меня подальше?
— Напомню ещё раз: это ты подошёл ко мне.
— А я напомню тебе свои точные слова, раз уж ты так и не поняла, — шепчет он, и его дыхание обжигает мою кожу. — Я сказал, что должна держаться от нас подальше, Хейвен. Не то, что хочу, чтобы ты держалась подальше. «Должна» и «хочу» — это разные вещи.
Мир будто перекашивается. Я так ошарашена, что изо рта вырывается только глупое «О». Вероятно, выгляжу полной идиоткой.
— Ты псих, Хайдес. Серьёзно. Пора подружиться с мозгом.
Он закатывает глаза:
— Что, слов больше нет, Хейвен? Всё, на что тебя хватает, — это детсадовские оскорбления?
Я пытаюсь оттолкнуть его, потому что близость его лица мешает собраться с мыслями. Он будто считывает это и отступает на шаг. Подносит ко мне половинку плода.
— Раз уж ты заявила, что Персефона, — бормочет, — должна следовать мифу и съесть шесть зёрен.
— И что тогда? Буду вынуждена проводить с тобой по шесть месяцев в году?
Он усмехается:
— «Вынуждена», — передразнивает.
Мы смотрим друг на друга. В его руке всё ещё этот чёртов плод. И чем дольше тянется пауза, тем отчётливее я понимаю: это тоже игра. И он ждёт, что я соглашусь.
Я поддеваю зёрнышко пальцем. Хайдес качает головой:
— Минимум я должен накормить тебя сам, Хейвен.
Я теряюсь настолько, что скрыть это невозможно. А он смеётся — тихо, удовлетворённо. У меня ещё на пальце балансирует зерно, когда он вдруг наклоняется и губами стягивает его.
— Что, Хейвен? — спрашивает. — Не верю, что это слишком для тебя. Ты сняла лифчик прямо у меня на глазах. По сравнению с этим — пустяк.
Я глубоко вдыхаю, даже если он заметит. Закрываю глаза, считаю до десяти. А потом открываю — и уже совсем другая. Тянусь к нему и кончиком носа касаюсь его.
— Давай же. Накорми меня, владыка подземного царства.
Его бровь дёргается, но тут же возвращается на место. Он вырывает сразу шесть зёрен и оставляет гранат на стойке.
Первое он вкладывает мне в рот, нарочно задевая язык пальцем. Сердце взлетает в горло. Я не представляю, как доживу до шестого.
— Раз, — шепчет. — Почему ты больше не приходила в планетарий?
Я открываю рот, чтобы ответить, и он этим пользуется — кладёт второе зерно.
— Не хотела встретить тебя, — признаюсь. — Боялась, что ты меня выгонишь.
Он не отвечает. И даже не отрицает.
— Три, — говорит, когда я прожёвываю следующее зерно. — Тяжело было держаться подальше, да?
Его взгляд прикован к моим губам. И вдруг он машинально касается их большим пальцем. Сам спохватывается, отдёргивает руку и быстро вкладывает четвёртое зерно.
— Я хочу играть с вами, — выдыхаю. — Хочу унизить твою сестру Афину. Хочу увидеть игры Аполлона и Афродиты. Хочу узнать всё о вашей семье.
Он замирает, хмурится, видно, как старается успокоиться. Его левая рука скользит по ткани моей юбки, цепляя и мою ногу.
— Пять. Вкусно, Хейвен? Спелое?
Я киваю. Оно и правда вкусное.
Остаётся последнее. Шестое. Хайдес смотрит на него так, будто это сокровище. Улыбается про себя, наклоняется ещё ближе. Я не двигаюсь. Не сокращаю дистанцию. Даже дышать забываю.
— Дыши, Хейвен, — усмехается он, словно читает мысли.
Я повиновалась. Голова уже кружилась.
— Хочешь шестое?
— Я хочу играть с вами, — отвечаю. — Хочу понять, кто вы. Понять, кто ты.
Теперь два его пальца находят обнажённую кожу под тканью моего костюма. Хайдес медленно подносит зерно к моим губам.
— На моих играх, три недели назад, было трое парней. Первый пытался изнасиловать нескольких студенток. Второй — слизняк, который шантажировал бывшую интимными фото. Третий… третий был его дружком и помогал в этом.
Смена темы сбивает меня так, что я забываю: он всё ещё стоит между моими ногами и кормит меня.
— Что?
Он отстраняется чуть-чуть. Цокает языком.
— Да, Хейвен. Ублюдки. Ты можешь сказать, что цель правильная, а средство неправильное. Но эти три мажора никакой бы заявы не испугались. А теперь они свалили отсюда с парой синяков на своих ублюдочных рожах.
Я поражена. Вспоминаю, как Ньют рассказывал: двое парней с его курса бросили колледж. Он тогда добавил, что они были отморозками и ходили слухи, но никто не решался их остановить. И подумать не могла, что речь о них. Что игры Хайдеса — это что-то вроде самосуда.
— Я…
Он кладёт палец на мои губы — мягко, без грубости:
— Ты получила ответы, которых добивалась в тот вечер в саду. На этом всё.
Но во мне ещё миллион вопросов.
— Почему ты сказал это только сейчас, а не три недели назад? Что изменилось?
Он отвечает не сразу:
— Не думал, что ты и правда выдержишь держаться в стороне.
— И должна продолжать?
— Должна.
Волна разочарования накрывает меня. Зачем всё это представление, если он по-прежнему уверен, что я должна держаться от них подальше, исчезнуть, стать невидимой?
Лёгкое давление под подбородком заставляет меня поднять глаза к двум зрачкам — серым, обведённым красным.
— Спроси меня, хочу ли я этого сейчас, — выдыхает он у моих губ.
Я уже открываю рот, но, едва губы приоткрываются, он вкладывает шестое зёрнышко граната.
Всё происходит стремительно. Мгновение назад он был так близко, что мог поцеловать меня. В следующее — уже отстраняется, будто выстраивает, между нами, безопасную дистанцию.
— Хайдес.
Он направляется к выходу, обходя стойку.
— Спокойной ночи, Хейвен.
Я поднимаюсь на дрожащих ногах, колеблясь, брать ли с собой эту чёртову гранату, оставленную одиноко на столе.
— Зачем это? Почему именно шесть зёрен?
Он открывает дверь и замирает на пороге. Свет снаружи очерчивает его силуэт, превращая в мстительного ангела.
— Я ведь уже рассказал тебе миф, правда? Шесть зёрен — и теперь ты моя, Персефона.
Теперь ты моя, Персефона.
Чушь собачья.
Я остаюсь неподвижной у дверей, пока единственный свет в помещении не гаснет сам собой. Подхватываю гранат, прижимаю его к груди и иду по коридорам к своей комнате.
Никого вокруг — все на празднике в саду. Гулкие шаги звучат слишком громко в гнетущей тишине, и у меня возникает иррациональное желание как можно скорее захлопнуть за собой дверь.
Я выдыхаю с облегчением, когда впереди показывается моя комната. Ускоряю шаг, но останавливаюсь, рука зависает в воздухе.
На полу лежит сложенный белый листок. Я оглядываюсь и только потом поднимаю его.
Внутри — две строчки, написанные изящным почерком:
Не играй с теми, кто соблюдает правила.
Играй с теми, кто их нарушает;
только так ты узнаешь, кто искренен на самом деле.