ТОЧКИ И ЗАПЯТЫЕ
Посейдон, сын Кроноса и Реи, — бог моря, младший брат Зевса. Гордый и властный, в греческой мифологии он часто ассоциируется с жестокими и импульсивными поступками. Изображается с тёмными волосами и глазами цвета морской волны, живёт в роскошном подводном дворце, откуда выезжает на колеснице, запряжённой конями, которые символизируют морские волны.
Хелл
Дверь кафетерия сразу справа, я толкаю её, выдыхая. Как и ожидалось, внутри почти пусто. В два часа дня здесь бродят только опоздавшие и… я.
Среди опоздавших — Харрикейн и её компания друзей. Не знаю, как эта девушка всё успевает. Харрикейн — самый общительный и экстравертный человек, которого я когда-либо встречала, и я ей за это благодарна, потому что иначе у меня не получилось бы наладить нормальные отношения даже с ней, моей соседкой по комнате.
Несмотря на это, я быстро проскальзываю к прилавку, стараясь не попасться им на глаза. Харрикейн много раз пыталась включить меня в свою группу: обеды или ужины в кафетерии, учебные вечера в библиотеке, небольшие вылазки в город по выходным… Ничего не вышло. Мы разные люди. Когда я что-то говорила, мой голос был слишком тихим, и кто-то из них обязательно перекрывал мои слова. А когда я сдавалась и замолкала, кто-то обязательно выдавал дежурную шутку: «Она что, немая?»
Я ценю, что Харрикейн пыталась познакомить меня с новыми людьми, и её друзья вовсе не злые или неприятные, просто с ними я чувствую себя ужасно неловко.
Я предпочитаю быть одна. В конце концов, это всего лишь обед.
Как я и надеялась, все десерты уже закончились. Редко, когда остаётся пара кусочков торта; иногда устоять бывает сложнее, но почти никогда не случается так, чтобы я сдалась и купила. Поэтому я улыбаюсь девушке на кассе и прошу салат «Цезарь» с цельнозерновой булочкой и бутылку воды без газа.
Я занимаюсь плаванием с детства. Моему тренеру хватило нескольких занятий, чтобы понять: я рождена для воды. То, что должно было быть просто спортом для времяпрепровождения и поддержания формы, стало чем-то большим.
Проблема в том, что, когда плаваешь на профессиональном уровне, ты не можешь позволить себе есть что вздумается. Мне всегда приходилось соблюдать строгий режим питания.
Я ем правильно. Получаю нужное количество белков, углеводов, жиров, порции фруктов и овощей.
Но… сладости — моя самая большая слабость. Я с ума по ним схожу. И мне крайне редко разрешают съесть кусок торта. Моя мать всегда следила за тем, чтобы полностью контролировать, что я ем. У меня не было шансов увильнуть.
В то же время я слишком дорожу плаванием, чтобы не слушаться. Хотя иногда мне просто хочется больше свободы. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли один кусок торта может сыграть такую роковую роль, как утверждает мама в своих бесконечных монологах.
Направляясь к свободному столику, краем глаза замечаю что-то странное. Жду, пока сяду, чтобы позволить себе рассмотреть внимательнее. Двое парней сидят рядом перед пустыми подносами. Оба прячут лица за книгами, которые перевёрнуты вверх ногами — явный признак того, что это прикрытие и они на самом деле не читают.
Из-за одной обложки выглядывает половина лица. Лиам Бейкер.
И я почти уверена, что второй — Гермес Лайвли, потому что эти светлые кудри не могут принадлежать никому другому.
Глаза Лиама останавливаются на мне, и он вздрагивает. Спешно прячется, ждёт пару секунд и снова подглядывает. Когда понимает, что я всё ещё смотрю на него и заметила его, он толкает Гермеса локтем. Они перешёптываются, а потом Лиам показывает на меня пальцем. Теперь я завладела вниманием обоих.
Я поднимаю руку в приветственном жесте, мне немного смешно и немного неловко. Чем они занимаются?
Ответ приходит с первой вилкой салата. Лиам добирается до моего столика первым. Гермес плетётся сзади, занятый сбором книг.
— Привет, Хез.
То же прозвище, которое дал мне Гермес в тот вечер, когда я упала в обморок.
Я прикрываю рот рукой, отвечая: — Привет. Чем могу помочь?
— Арес послал меня сюда на разведку. Хотел узнать, правда ли ты ходишь обедать в два часа. Пойду доложу ему.
Ладонь Гермеса прилетает Лиаму по затылку — звонкий подзатыльник, от которого тот издаёт довольно преувеличенный стон боли.
— Он просил нас быть незаметными.
— Это его вина, раз он ищет незаметности у нас, — парирует Лиам.
Гермес корчит смешную рожицу. — На самом деле он сначала попросил всех остальных. Мы были последней надеждой. — Он машет рукой в воздухе. — В любом случае, ты всё испортил.
— Неправда. Почему вечно я виноват?
Пока спор не продолжился, я щёлкаю пальцами, и две пары глаз уставляются на меня. Кажется, они только сейчас вспомнили, что я тоже здесь.
— Не хочу вмешиваться, но никто из вас двоих не был… незаметным. Вы читали перевёрнутые книги.
Гермес и Лиам переглядываются. Первый — с виноватым видом, второй — словно на него только что снизошло озарение.
Лиам прикладывает руку к груди. — Вот почему я ничего не понимал. Боялся, что у меня аневризма.
— Ты хоть знаешь, что такое аневризма, Лиам? — спрашивает Гермес.
— Нет. — Он медлит. — А ты?
— Думаю, да.
У меня вырывается смешок. Я кладу биоразлагаемую вилку и делаю большой глоток воды.
Лиам указывает на меня. — Кстати, почему ты ешь одна? — Он переводит взгляд на самый шумный стол в зале. — Вон та разве не твоя прекрасная и, надеюсь, свободная соседка?
— Ага. Но мне некомфортно с её друзьями. Я предпочитаю обедать одна. Никаких проблем.
Странно, как люди реагируют на одиночество. Особенно на чужое. Они тебя жалеют. Ты ясно видишь сочувствие, которое они к тебе испытывают. Не все понимают, что быть одной и чувствовать себя хорошо в одиночестве — это две разные вещи.
— Я составлю тебе компанию! — кричит Лиам, плюхаясь на стул рядом со мной и буквально вжимая меня в стену.
Гермес следует его примеру и садится напротив нас. — И я!
Его километровые ноги ударяются о мои под столом, и я поджимаю свои под себя. Всё моё личное и жизненное пространство захвачено этими двумя парнями, которых я почти не знаю. И теперь они настойчиво пялятся на меня. Две ухмылки на лицах, скрещённые руки, а их «интереснейшие» книги отброшены в сторону. Готова поспорить, они их там и забудут.
— Так зачем Арес хотел убедиться, что я здесь? — спрашиваю я.
— Ничего особен… — начинает Гермес.
Лиам перебивает его: — Он хочет перехватить тебя, чтобы поговорить. Правда, мы не знаем о чём. Вообще-то, он правильно сделал, что нам не сказал.
Должна признать, эта парочка действительно приятная компания.
— Так значит, твоя соседка свободна? — Лиам снова идет в атаку. Я ещё не встречала парня, который не считал бы Харрикейн красоткой. Проглатываю салат с помидоркой черри.
— Думаю, Арес уже хочет к ней подкатить, поэтому и ищет встречи со мной. Он помешался на каком-то соглашении, по которому он помогает мне с математикой, а я даю ему советы, как завоевать Харрикейн.
Гермес смотрит на меня в упор, не собираясь оставлять в покое. Вот он — тот тип людей, настолько бесцеремонных, что да, они смущают тебя, но в то же время заставляют чувствовать себя немного лучше.
— Итак, я делаю вывод, что она свободна, — нарушает тишину Лиам. — Ей нравятся стихи?
Гермес пинает его под столом. — Да ладно тебе, хватит!
— На самом деле, стихи очень нравятся мне, — говорю я с улыбкой. — Конечно, я фанатка Шекспира, как бы банально и мейнстримно это ни звучало. Но его сонеты так прекрасны, что… кто может нас винить за такую любовь к ним?
Лиам кивает, но я понимаю, что он меня не особо слушает. — Понимаю. Хочешь почитать что-нибудь из моего?
Честно говоря, Посейдон однажды рассказывал мне о страсти Лиама к поэзии. Когда я расспросила подробнее, движимая искренним интересом, он ответил, что лучше прочитать восьмисотстраничную книгу о деревянных столах. И я ему верю, тем более что Лиам производит специфическое впечатление, но я также не хочу быть злой. Поэтому, думаю, я скажу ему «да».
— Что здесь происходит? — раздаётся другой мужской голос.
К сожалению, я знаю его слишком хорошо.
Арес стоит у стола, нахмурив лоб. Волосы у него мокрые, будто он только что из душа. На нём зелёная толстовка, расстёгнутая поверх белой футболки. Он слегка запыхался.
— Мы составляем ей компанию, пока она ест, — объясняет Лиам, не уловив истинного смысла вопроса.
— Я сам с ней посижу, — отвечает он. Хватает Лиама за рукав свитера и заставляет встать. Резким жестом велит и Гермесу подвинуться. — Валите отсюда. Ваша работа здесь закончена. И она была жалкой.
Гермес отдаёт честь, затем тянется и ерошит мне волосы. — Пока, Хез, скоро увидимся.
Арес скользит на место рядом со мной, и я сжимаюсь в комок, внезапно подавленная его присутствием. Его парфюм интенсивный, почти гипнотический. Не свежий, но и не чрезмерно сладкий. Он щекочет ноздри и перекрывает любой другой запах.
Он, кажется, не замечает моей скованности. Начинает трясти головой, как собака, и с мокрых волос во все стороны летят брызги, попадая на меня. Я толкаю его обеими руками, упираясь ему в плечо, но без толку.
Арес продолжает разбрызгивать воду, наклоняясь ко мне всё ближе, чтобы позлить. Закончив, он кладёт руки на стол и смотрит на меня. — Итак, Гений, есть пара вещей, которые нам нужно обсудить.
— Я чуть не взлетела на воздух по твоей вине. Нам не о чем разговаривать, — отрезаю я. — Разве что о том, что твоей семейке, возможно, нужна групповая терапия.
Он поднимает указательный палец. — Чуть не, — делает ударение на этом слове. — Вот что важно, разве нет?
— Нет, ты ошибаешься. Уходи.
Я накалываю листья салата и с силой отправляю их в рот. Он следит за каждым моим движением, что бесит меня ещё больше. Ненавижу, когда люди смотрят, как я ем.
Он пожимает плечами. — Я не уйду. Если не хочешь говорить со мной, придётся говорить мне.
— Ладно. — Я хватаю поднос с обедом и встаю.
— Нет, подожди, всё должно было быть не так, — протестует Арес.
Он преграждает мне путь, затем выхватывает поднос из рук и ставит его обратно на стол.
Я всё равно пытаюсь уйти, даже ценой того, что оставлю здесь еду, но он хватает меня за рукав толстовки и одним рывком усаживает обратно.
— Серьёзно, Арес, что тебе непонятно? Я не хочу иметь с тобой ничего общего.
— Почему? Я красивый и весёлый, хоть и социально не приспособлен к отношениям с людьми. Но я могу над этим поработать. С твоей помощью. А ты можешь перестать быть отстоем в математике и сдать экзамены благодаря моей.
Необходимость заставить родителей гордиться и не выслушивать пассивно-агрессивные обвинения матери сильнее, чем потребность держать Ареса подальше от моей жизни. Серсея Ланкастер Фокс — тот тип родителя, который требует максимума и способен довести до слёз всего за две минуты телефонного разговора. Не знаю, как я скажу ей, что завалила математику, от одной мысли об этом у меня начинается тахикардия.
— То есть ты собираешься делать вид, что по Йелю не разгуливает какой-то странный тип, который хочет тебя убить?
Кажется, он вспоминает об этом только сейчас, когда я напомнила. Чешет затылок. — Да, план был такой.
— Арес… — Он меня больше не слушает. Интересно, у него нет синдрома дефицита внимания? Он изучает мой поднос и еду на нём.
— Только салат и вода? Какой грустный обед. Пойду принесу тебе кусок торта.
Он собирается встать, и я останавливаю его, схватив за запястье.
— Нет, — говорю я слишком поспешно. Стараюсь успокоиться. — Они уже все закончились.
Его глаза быстро перемещаются с моей руки, вцепившейся в него мёртвой хваткой, на моё лицо и медленно сужаются. Он садится обратно, очень медленно, и я отпускаю его, чтобы снова взяться за приборы и доесть салат.
— Арес, — шиплю я его имя. — Уходи.
— Нет, нет, прости, извини, — торопливо говорит он. Потом замирает с задумчивым видом. — Офигеть, я даже забыл, как звучит мой голос, когда я извиняюсь. Не привык это делать.
Я закатываю глаза. — У тебя пять секунд, чтобы убраться. Пять, четыре…
Арес хаотично машет руками в воздухе, пытаясь прервать мой обратный отсчёт.
— Хелл, ладно, послушай меня. Дай мне всего один шанс. Один пробный день. Один день репетиторства и один день помощи в том, чтобы стать парнем, который может кого-то завоевать, не получив при этом выплеснутый на себя горячий капучино… с явной ноткой корицы, кстати.
Слишком уж специфическая метафора.
— Это реально случилось?
— Да. Кажется, её звали Хейли. Она обиделась, потому что я сказал ей, что в руке у неё лучше бы смотрелся…
Я перебиваю его, пока он не закончил. И, боже, как я это ненавижу — потому что мне становится смешно, а не должно бы. — Мы поняли друг друга.
— Доверься мне…
— Нет.
Он фыркает. — Постарайся довериться…
— Тоже нет.
— Рассмотри идею о том, что ты могла бы мне довериться.
Я задумываюсь на секунду. — Окей, неплохое начало фразы. Продолжай.
— Два часа занятий со мной, и ты уже поймёшь пятьдесят процентов математики, — обещает он с рукой на сердце и торжественным видом. — Ты не пожалеешь, наоборот, будешь жалеть, что так сопротивлялась.
Я смотрю на него. Но вместо его лица вижу лицо матери. Разочарование, злость, раздражение от того, что у неё дочь, которая любит «эту гуманитарную херню и не понимает важности научной сферы».
— Арес, у меня нет способностей к математике. Занятия с самовлюблённым и высокомерным мальчишкой ничего не изменят.
Он хмурится. — Ты забыла прилагательное «сексуальным». — Когда я закатываю глаза, он придвигается ближе. — Ладно. Может, ты не сильна в цифрах, но я думаю, ты достаточно умна, чтобы постараться и наладить с ними мирные отношения.
Я гоняю помидорку вилкой по кругу тарелки. У него слишком много веры в меня. На самом деле, у него вся та вера, которой не хватает мне.
— Я сделаю из тебя настоящего гения, Фокс, — шепчет он. — Будешь маленьким современным Эйнштейном. Без усов. И с сиськами. И с классной жо…
— Окей, хватит.
— «Окей, хватит» в смысле я тебя не убедил или ты согласна?
У меня ощущение, что я только что совершила огромную ошибку. Но уже поздно. Мозг уже послал сигнал рту сказать: — Я согласна. Два часа, пробные. Я оценю. И если мне не подойдёт, ты оставишь меня в покое. Никаких вторых шансов, договорились?
Он корчит рожу. — Идёт. Я могу это принять.
— Отлично. А теперь я бы хотела закончить свой обед в покое, и главное — в тишине.
В переводе: «Тебе пора валить».
Арес смотрит на меня широко распахнутыми глазами, интерпретируя мою фразу и пытаясь уловить скрытый смысл. Когда до него доходит, он издаёт удивлённый звук.
— О. Понятно. Я могу помолчать, да.
Сомневаюсь. Но факт остаётся фактом: я слишком устала, чтобы продолжать с ним спорить. Я не привыкла к такому количеству социальных контактов, и сегодняшнее общение с Аресом, Лиамом и Гермесом выжало меня досуха.
Я отправляю в рот щедрые порции салата, пытаясь доесть его как можно скорее и вернуться к своим делам.
— Забыл кое-что: для занятий есть только одно правило. Они проводятся без одежды.
В ответ я хватаю бутылку с водой и швыряю в него. Его весёлый смех, немного детский и высокий, заставляет меня вздохнуть. Такое чувство, что этого парня собрали задом наперёд.
— Эй, Хез, ты здесь?
Снова это прозвище, которое я уже слышала от Гермеса и Лиама.
Я моргаю и фокусируюсь на лице Посейдона в нескольких сантиметрах от моего. С голубых волос стекает вода, капли бегут по лицу и попадают даже в рот, растянутый в ослепительной улыбке.
Никогда не встречала человека, который улыбался бы столько, сколько он. Иногда хочется спросить, какого чёрта он так лыбится. Может, есть какой-то секрет, которого мы, остальные грустные и отчаявшиеся люди, не знаем? Или он на наркотиках? Эту опцию я исключать не готова.
— Конечно, да, я тут, на месте.
Посейдон не перестаёт улыбаться. Делает несколько гребков, подплывая ко мне к бортику, и останавливается рядом. Закидывает руку мне за спину (на бортик) и разглядывает меня, склонив голову набок.
Он сразу заставляет меня чувствовать себя неуютно. Посейдон до смерти красив, каждый сантиметр его тела словно вылеплен Богом.
— Я знаю, что мой брат не даёт тебе прохода, — начинает он. — Исходя из личного опыта, могу сказать, что единственный способ заставить его прекратить — это… убить его. А так как закон этого не предусматривает, то прости, но вариантов у тебя немного.
— Ты пытаешься меня утешить? Если да, то знай: у тебя не получается.
Он щёлкает меня по носу. — Посмотри на это так: ты могла бы застрять с Лиамом. Поверь, это намного хуже, чем Арес.
Не понимаю, почему они вечно наговаривают на Лиама. Да, я поняла, что он бывает немного неуместным, и заметила его маниакальную настойчивость по отношению к Афине, но…
— Я считаю, что Лиам намного лучше Ареса. Арес невоспитанный, наглый, никогда не говорит то, что нужно, его ирония оскорбительна, он не умеет общаться с людьми и пялится на слишком много задниц по всему университету.
Посейдон слушает мой монолог, а когда я заканчиваю, тычет в меня пальцем. — Ты перечислила всё это с широкой улыбкой, ты в курсе, Хез?
Я вспыхиваю. Подношу руки к лицу, трогаю губы, чтобы проверить. И правда, я всё ещё улыбаюсь. Не могу остановиться.
— Арес тебе симпатичен, но ты держишь его на расстоянии. Я тебе тоже симпатичен, и, хотя мы плаваем вместе уже довольно давно, ты делаешь то же самое. Почему?
Каждая мышца в моем теле каменеет. Я болтаю ногами под водой, застигнутая врасплох его внезапным сеансом психоанализа.
Потому что я сразу привязываюсь к людям. Настолько сильно, что оставляю им часть себя. А когда они уходят — потому что все уходят, — эта часть остаётся с ними. И всё, чем я являюсь, понемногу исчезает. До сих пор в моей жизни никто не остался. Если я держу дистанцию, если не отдаю ничего от себя другим, я остаюсь целой. Это инстинкт выживания.
Но я не могу вывалить на него всё это. Не могу сказать: «Я слишком привязываюсь, я боюсь сломаться и ищу любовь повсюду». Или что боюсь, что его брат в итоге понравится мне слишком сильно, и я получу очередной отказ.
— Я стеснительная. — Выбираю полуправду.
Посейдон оценивает мой ответ. Молниеносным движением он брызгает мне водой в лицо, и вкус хлорки попадает на кончик языка.
— Ты знаешь, что Ареса усыновили последним? Он попал в дом, когда ему было тринадцать, а мы были там уже с восьми или девяти лет. Он был нелюдимым и молчаливым, и, каким бы неприятным он ни казался, в его глазах читался страх, что всё это не по-настоящему. Ужас, что Тейя и Гиперион могут вернуть его в приют. Это были только мои догадки, но знаешь, как я получил подтверждение?
Я качаю головой.
— Он прожил у нас уже три дня, когда я случайно прошёл мимо его двери. Я увидел, что его багаж всё ещё не разобран. Он ничего не достал из чемоданов. — Посейдон улыбается с нежностью. — Так, из любопытства, я начал подглядывать каждый день. Знаешь, когда он начал раскладывать те немногие вещи, что у него были, в шкаф? — Он не ждёт, пока я спрошу. — Через три месяца. И, несмотря на этот маленький шаг, чемоданы оставались открытыми в углу комнаты. Готовые на всякий случай.
Сердце у меня колотится как бешеное, я слышу его удары так громко, что боюсь, оно выскочит из груди.
— Он боялся, что не нашёл точку, — шепчу я.
Посейдон наклоняет голову. — Что?
— Он боялся, что не нашёл точку, достойное завершение предложения. Боялся, что это не: «В конце концов пара усыновила мальчика и забрала его домой.», а скорее: «В конце концов пара усыновила мальчика и забрала его домой, но поняла, что ошиблась, и вернула его в приют». Он боялся получить ещё одну запятую, боялся, что предложение продолжится.
Боже, это так грустно и трогательно, что я и представить не могла, что свяжу это с кем-то вроде Ареса.
— Вы более похожи, чем ты думаешь, — заключает Посейдон. Он отодвигается на пару сантиметров, упирается ладонями в бортик и подтягивается, вылезая из воды. — Разница в том, что ты держишь людей на расстоянии добротой. А он держит их на расстоянии, ведя себя как мудак, потому что привык, что его ненавидят.
— Ты забываешь, что прошлой ночью я по его вине оказалась с бомбой на груди посреди футбольного поля.
Посейдон уже направляется к мужской раздевалке, полотенце перекинуто через шею. — К сожалению, наша семья сейчас на него взъелась. Могу гарантировать, что с тобой больше ничего не случится. Я первый за этим прослежу, а вместе со мной — мои братья и сам Арес.
Я не отвечаю. Мне трудно поверить в его слова. Я уже представляю себя через неделю привязанной к костру, как поросёнок на вертеле, возможно, с яблоком во рту.
Не знаю, сколько я стою неподвижно, погружённая в воду, размышляя и думая об Аресе.
Достаточно, чтобы Посейдон успел принять душ и попрощаться, хлопнув дверью бассейна. Достаточно, чтобы кожа на пальцах сморщилась, прежде чем я вылезаю и иду переодеваться.
Моюсь и сушу волосы быстро; счастье иметь короткую стрижку — не нужно тратить кучу времени. Надеваю спортивный костюм, закидываю сумку на плечо и выхожу из женской раздевалки. Едва переступив порог, врезаюсь в твёрдую и тёплую грудь. Две руки ложатся мне на плечи и отодвигают меня.
Поднимаю голову и встречаюсь с раскосыми глазами Танатоса.
— Чего тебе ещё от меня надо, чёрт возьми?
Он улыбается. — Добрый вечер, Фокс. Как дела?
— Ты привязал ко мне бомбу и был готов взорвать меня к чертям, — напоминаю я. — А теперь тебе интересно, как у меня дела?
Он морщится от правдивости моих слов. Когда я пытаюсь пройти мимо, он упирается пальцем мне в лоб и толкает назад.
— Ничего личного, поверь. Я хотел проверить, важна ли ты для Ареса, есть ли между вами какая-то особая связь. Я просто ищу его слабости.
— Особая связь между нами? Очень вряд ли. Если бы могла, я бы засунула его башку в унитаз и несколько раз спустила воду.
Танатос хмурит брови, кажется, его это забавляет. Я разглядываю его лучше. С него течёт вода. Одежда насквозь мокрая, с волос капает на лицо.
Кивком головы он указывает на бассейн. — Я искупался.
— Мог бы и одежду снять, раз уж плаваешь.
Он цепляет меня за капюшон и начинает тащить обратно в женскую раздевалку, несмотря на мои протесты и попытки вырваться. Выгружает меня перед зеркалами с фенами. — Я буду сушиться. Жди меня.
После этого он отпускает меня и начинает раздеваться. Как в первый раз, когда я его встретила. Снимает всё до нитки, включая белье, и включает фен, пытаясь высушить кожу.
— Ты бы отлично поладил с Хейвен Коэн, — говорю я ему.
Танатос ухмыляется и кивает. Свет в женской раздевалке идеально подчёркивает рельеф его мышц и даёт мне возможность лучше рассмотреть татуировки, покрывающие весь его торс.
— Я бы никогда не приблизился к Хейвен Коэн, я знаю, что у неё есть очень заботливый сторожевой пёс, который обожает ухаживать за своей густой шерстью, по имени Хайдес Малакай Лайвли. — Он хмурится. — Ты не знаешь, правда ли, что у него есть блог на Тамблере?
Блог на Тамблере? Откуда, чёрт возьми, мне знать? Однако из того немногого, что я заметила в этой странной, разношёрстной компании парней, я поняла, что Хайдес умрёт за неё. И что Афина с удовольствием убила бы Лиама Бейкера. Но это уже другая история.
— Кстати… — Танатос поворачивается и поджимает губы. — Как там тебя звали… Хельзель?
— Хейзел Фокс, — поправляю я со вздохом.
Он кивает и продолжает сушиться. — Так вот, Хансен, ты случайно не знаешь какую-нибудь слабость Ареса, которую я мог бы использовать против него? Ты сказала, что терпеть его не можешь, так что я уверен, ты захочешь помочь мне превратить его жизнь в Ад.
Я застываю на месте.
Вообще-то, я знаю одно слабое место Ареса. Вода. Он не умеет плавать. Я также догадалась, что с этим страхом связана какая-то травма, а я не настолько злой человек. С другой стороны, если он поймёт, что я пытаюсь его защитить, он снова на меня взъестся.
Я делаю вид, что раздумываю, а сама рассматриваю татуировки Танатоса. Только сейчас замечаю, что у него пирсинг в обои сосках. Отвожу взгляд.
— Я точно знаю, что он отличный пловец. — Мой голос звучит ровно и не выдаёт волнения. — Так что я бы посоветовала тебе избегать таких купаний, какое ты устроил сегодня ночью здесь. Мне кажется, высота — не его конёк.
По крайней мере, надеюсь, что помимо водобоязни он не страдает ещё и головокружениями.
Танатос молчит, совершенно голый, и сверлит меня взглядом. Он взвешивает мои слова. Что-то подсказывает мне, что он серьёзен и действительно убил бы его, хотя часть меня отказывается верить в это до конца.
— М-м, ладно, Хансель. — В итоге он решает мне поверить. — Спасибо за совет. Постараюсь им воспользоваться.
Я бросаю на него красноречивый взгляд. — Не впутывая меня.
— Спасибо. — Абсурд, что я должна его благодарить. — Ни меня, ни других невинных людей.
Танатос одаривает меня ангельской улыбкой и выключает подачу воздуха. Подбирает одежду и надевает только рубашку и брюки. Они всё ещё насквозь мокрые, но его это, кажется, не волнует.
Он поднимает палец. — Погоди секунду.
Я замираю, отчасти заинтригованная, отчасти всё ещё травмированная всем, что произошло за последние десять минут. Незаконные купания, нагота и разговоры об убийствах.
Танатос исчезает в главном зале и возвращается всего через пару секунд с листком бумаги в руке. Оставляет его на скамейке в раздевалке, и я тут же подхожу ближе, чтобы изучить.
— Я нашёл его в углу, у входа, когда заходил. Думаю, это тебе.
Это лист из альбома для рисования, бумага плотная и шершавая. В центре — набросок карандашом, но с очень чётко проработанными тенями и линиями. Это девушка, опирающаяся на бортик бассейна, вода доходит ей до груди.
Хоть она и изображена в профиль, невозможно не узнать саму себя.
Это мой портрет. Настолько красивый и точный в деталях, что я спрашиваю себя: кто может так хорошо знать черты моего лица или изгибы моего тела? Когда я поднимаю голову, словно надеясь увидеть автора прямо перед собой, то понимаю, что осталась в раздевалке одна.
Я бережно убираю рисунок в сумку, стараясь не помять, и направляюсь к выходу.