ОДИН САНТИМЕТР
В представлении классического искусства Аполлон всегда предстает юным, безбородым, с идеально пропорциональным, мускулистым и гармоничным телом, а также с длинными волнистыми волосами.
Аполлон
— Отец часто брал меня на деловые встречи с влиятельными мужчинами и женщинами, — начинаю я. — Вы ведь знаете, как он говорил? «Чтобы закрепить союзы и подписать соглашения, необходимо обхаживать партнера, предложить ему прекрасный ужин и уютное место, где он почувствует себя важным». Я часто был там, с ним.
Хейвен собирается что-то сказать, возможно, хочет меня остановить. Я делаю ей знак подождать.
— Многие пары, бывшие его гостями, были связаны узами брака лишь юридически, они не собирались соблюдать эти обязательства. По этой причине я часто был вынужден развлекать женщин, ложась с ними в постель. Или позволяя им делать со мной всё, что они пожелают.
Произносить это вслух кажется даже более болезненным, чем делать это тогда.
Воцаряется неестественная тишина — тишина, от которой мне становится неловко, и я почти жалею, что рассказал.
— Брат… — Хайдес хватает ртом воздух.
— Мужьям нравилось видеть их такими довольными, это делало их более склонными к сделкам с Кроносом. Должно быть, я был чертовски хорош в постели, — пытаюсь я пошутить, но голос срывается.
— Наш отец заставлял тебя заниматься проституцией? — шепчет Афина, не веря своим ушам.
Это звучит как пощечина, хотя, по сути, это самое точное определение. — Только с восемнадцати лет, по очевидным причинам.
Выражения их лиц меняются. Отвращение сменяется недоумением.
— Я делал это по своей воле, — поясняю я. — Всё началось одним июльским вечером, когда он позвал меня во время ужина с парой из России. Он должен был сказать мне что-то, чего я сейчас даже не помню. Я сразу заметил, что обстановка довольно напряженная. Возможно, встреча шла не так, как надеялся наш отец. Но тут подвернулось решение. Трудно было не заметить, как эта женщина на меня смотрела. Кронос лишь подал мне знак. Я сел за стол рядом с ней и позволил налить себе немного шампанского, которое они пили. Она не сводила с меня глаз и время от времени шептала какие-то словечки. Потом начала гладить мои волосы, рука спустилась на бедро. Муж ничего не сказал. И когда Кронос понял, что я хочу уйти, он издал такой кашель, что я похолодел на месте. Спустя бесконечный час женщина встала, и муж дал свое одобрение. Мы уединились в соседней комнате, одни. Она толкнула меня на кровать и получила то, что хотела.
— Проклятый ублюдок, — выплевывает Хайдес, сжимая кулаки. — Я ничего не знал об этом дерьме. Ничего.
— Когда они ушли, Кронос нашел меня на коленях на полу — меня рвало. Он наблюдал за мной, пока я не закончил, а потом сказал: «Приди в себя, завтра у меня еще одна встреча, и ты пойдешь со мной».
Трудно объяснить, почему мне так стыдно за этот секрет. Стыд — чувство особенное и совершенно иррациональное. С ним очень трудно жить, а понять его еще сложнее.
То, что я спал с таким количеством незнакомок, позволял им делать с собой всё, что им вздумается, превратился в куклу в их руках — всё это заставляло меня чувствовать себя менее сильным, менее независимым. Слабым и хрупким, даже грязным; из-за этого я проводил ночи, содрогаясь от рвоты и отмываясь дезинфицирующим средством. Это привело меня к мысли, что секс никогда не будет для меня чем-то приятным.
Единственным человеком, с которым я встречался после того периода, была Вайолет. Или Минта, в общем, но ей я никогда ничего не рассказывал. С Хейвен всё было гораздо невиннее, скорее на ментальном уровне, чем на физическом, хотя я всегда считал её привлекательной.
Мне не хватает близости с кем-то. Мне не хватает возможности проживать секс спокойно, заниматься им, когда я того хочу и с кем хочу. Без обязательств и принуждения.
— Я ненавидел каждую секунду, проведенную там, — заключаю я. — Ненавидел липкие руки этих женщин, которым всегда было не меньше пятидесяти. Ненавидел их стоны, ненавидел их поцелуи и их парфюм — настолько резкий, что начинала болеть голова.
Порыв ветра ерошит мои волосы. Мне хочется, чтобы Лав была здесь со своей дурацкой резинкой и снова завязала их в хвост.
— Я никогда не сопротивлялся. Никогда не отказывался. И бровью не вел. Я до смерти боялся Кроноса и его угроз. Когда я попытался пожаловаться, он ответил, что я могу отступить, но тогда он заставит Афродиту заменить меня.
Я не мог этого допустить. Только не с ней — её и так заставляли участвовать в тех жутких играх в закрытом зале её клуба.
«Аполлон, я считаю тебя самым умным из моих сыновей. Но ты еще и самый красивый, с твоими тонкими чертами лица и твоим сильным, внушительным телом. Ты привлекаешь внимание, даже когда молчишь. Разве это тебе не льстит? Люди желают тебя. Считай это комплиментом».
Меня тошнит от одних воспоминаний об этих словах, а когда я пересказываю их братьям, я почти сгибаюсь пополам.
В воздухе замирает всхлип. И я знаю, кому он принадлежит, даже не глядя. Хейвен прячет лицо, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить звуки неконтролируемого плача.
Хайдес, однако, не идет к ней. Мне хочется подтолкнуть его, заставить пойти утешить любовь всей его жизни, но я не успеваю. Брат опережает меня, сокращает дистанцию и крепко обнимает.
— Иди к Хейвен, — командую я.
— Ты сейчас больше нуждаешься во мне.
— Всё в прошлом, всё закончилось. Мне больше не нужна помощь, — уверяю я его.
И всё же я обхватываю его руками и прижимаюсь к нему, как ребенок.
— Да, всё закончилось, — шепчет Хайдес мне на ухо. — Но тебе всё равно это нужно. Мне это нужно. Нам всем это нужно.
Я на миг впадаю в недоумение. Что он имеет в виду?
— Нужно что?
— Быть рядом с тобой, — заключает он. Его ладонь обхватывает мой затылок, поглаживая его так, как старший брат гладил бы младшего. — Нам нужно сделать для тебя всё то, что ты молча делал для нас.
Новое чувство рождается внутри меня, приятное, как глоток свежего воздуха в жаркий летний день. Счастье? Нет, не думаю, что у него такой вкус. Но, полагаю, это что-то очень близкое к нему.
Когда объятия разрываются, я снова опираюсь на перила и запускаю руку в распущенные волосы. Изучаю длинную прядь, затем вздыхаю.
— У меня всегда были длинные волосы, я никогда не стригся коротко. Максимум — подравнивал совсем чуть-чуть, раз в сто лет. Потому что, в глубине души, они мне такими нравились. И всё же, бывали времена, когда мне приходила в голову мысль попробовать что-то новое. — Я пожимаю плечами. — Я с предельной точностью помню, что случилось с одной из тех женщин. Когда мы остались одни в комнате, пока её муж и наш отец беседовали в столовой, произошло кое-что странное. Она оглядела меня с ног до головы, дернула за прядь и сказала, что не сможет ничего со мной сделать, потому что мои длинные волосы ужасны и я напоминаю ей женщину.
Её звали Аделин. Я хорошо это помню, потому что, как ни странно, она — единственная, кому я благодарен.
— Я перестал подравнивать волосы. Перестал даже допускать мысль о том, чтобы подстричься коротко. Я надеялся, что другим женщинам они тоже не понравятся, надеялся, что вызовут у них то же чувство брезгливости, что и у той дамы. Я бы отрастил их до щиколоток, лишь бы меня не желали и не использовали как куклу.
Надо мной все смеялись из-за длинных волос, еще с начальной школы. Теперь же для меня они — защита, без которой я не могу обойтись.
— Аполлон… — спокойно произносит Афина. — Кронос мертв. Никто больше не заставит тебя делать подобные вещи. Если ты хочешь их состричь — ты можешь это сделать.
— Ты в безопасности, — добавляет Хейвен.
Я опускаю голову, чтобы скрыть грустную усмешку. Волосы несут в себе воспоминания. Состричь их было бы отличным способом попрощаться с той частью моей жизни, но…
Хайдес хлопает меня по плечу, сжимая его, прежде чем отпустить. — Тебе не обязательно стричься прямо сейчас, сию минуту. И даже завтра, или через месяц. Когда захочешь — тогда и сделаешь. Но как насчет того, чтобы сейчас просто их подровнять? Срежем один сантиметр. Как тебе идея?
Будь обстановка другой, мы бы подкалывали его, отпуская привычные шуточки о его страсти к уходу за волосами. Но вместо этого я сглатываю комок в горле и зажмуриваюсь, чтобы не заплакать.
— Всего один сантиметр? — повторяю я.
— Конечно. Только один.
Афина уже ждет нас у стеклянной двери. Хейвен же подходит ко мне и переплетает свои пальцы с моими, уводя меня в квартиру.
Здесь наши кузены сидят на диване и молча ждут. Никто не проронил ни слова, когда мы вошли.
— Термос, нам нужны ножницы, — просит Гермес.
— Ножницы?
— Ножницы, да. У тебя есть?
Тимос открывает кухонный ящик и достает пару с закругленными концами. — Такие сойдут?
— А парикмахерские ножницы, что-нибудь попрофессиональнее? — пробует Хайдес.
Тимос прищуривается. — Ты где, по-твоему, Малакай?
Я едва не прыскаю со смеху. Мы с Хейвен обмениваемся забавленными взглядами.
Хайдес берет единственные доступные ножницы и освобождает место у ванной. Остальные остаются снаружи, на пороге. Я смачиваю волосы и встаю перед раковиной. Брат расчесывает мне волосы и делает пробор.
— Один сантиметр, — обещает он снова.
Звук смыкающихся лезвий, срезающих волосы, заставляет меня вздрогнуть.
— Один сантиметр. Я не стригу их все. Они по-прежнему будут длинными. Ты в безопасности, — шепчет он, продолжая касаться прядей.
Я не свожу глаз со своего отражения в зеркале.
Всего один сантиметр. Я в безопасности. Этого больше не случится. У меня всё еще длинные волосы.
Один сантиметр. Я в безопасности. Мне не нужно стыдиться. Это не моя вина.
Никто из них меня не осудил. Никто из них не почувствовал ко мне отвращения.
Это не моя вина. Это не моя вина.