НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ С ЧЕМ-ТО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫМ
«Сторге — это любовь, которая не требует, чтобы её выбирали; она рождается из привычки и духовной близости. Это спонтанное чувство, лишенное напыщенности, сотканное из тихой заботы и немого покровительства».
Гермес
Снаружи, в коридоре, нет ни единой живой души. Аполлон опускается прямо на пол, прислонившись спиной к стене. Вид у него слегка раздраженный, но в то же время и забавный. Он молчит уже несколько минут, пока мы безропотно сносим немые упреки, которые он щедро отвешивает нам одними лишь взглядами.
— Ну и идиоты же вы, — наконец отчитывает он нас.
Я тут же плюхаюсь рядом с ним, вытянув ноги вперед, и хлопаю ладонью по пустому месту слева от себя. Хейдес и Афина, судя по их минам, не в восторге от перспективы сидеть на грязном полу.
— И почему тебе так принципиально торчать на лекциях? — спрашиваю я его. — Нет, серьезно, ты же их почти никогда не пропускаешь, даже когда у нас проблем и забот выше крыши. А если и пропускаешь, то потом бегаешь за однокурсниками, чтобы переписать конспекты. Зачем? Ты же у нас мегамозг, у тебя светлая голова. Тебе бы за глаза хватило просто по учебникам готовиться.
Аполлон вздыхает, откидывая голову назад и упираясь затылком в стену. — Потому что для меня это важно. В будущем в моих руках будут человеческие жизни. Я хочу быть готов настолько, насколько это вообще возможно, чтобы не совершать ошибок. Я просто не имею права облажаться в…
— Ты будешь лучшим врачом, брат, — я мягко сжимаю его плечо. — Как и всегда.
— Это всё, на что я надеюсь, — признается он тихо, словно немного стесняясь своих слов. — Мне бы просто хотелось нормальной жизни. Семью и работу, в которой я силен и которая приносит мне удовольствие.
Кронос сам выбрал для нас направления учебы здесь, в Йеле. Одержимый мифологией, он попытался подогнать специальность каждого под полученное им имя. Хейдес, судья человеческих душ, изучает юриспруденцию; Афина, богиня мудрости, — литературу; Аполлон — медицину; а я, покровитель торговцев и путников, — экономику.
Обычно мы никогда особо не задумывались над логикой Кроноса.
Вот только Аполлон действительно всем сердцем полюбил медицину. Несмотря на то что профессию ему навязали, ему потребовалось совсем немного времени, чтобы превратить её в настоящее призвание. Ни за один экзамен он ни разу не получил оценку ниже высшего балла. Профессора души в нем не чают, и если бы не его вечно суровое и апатичное выражение лица, однокурсники давно набрались бы смелости и выстраивались в очередь, чтобы попросить у него помощи в учебе.
— Не думал, что у тебя настолько конкретные планы на будущее, — спустя пару мгновений признает Хейдес.
— Это не планы, — поправляет Аполлон. — Это мечты, которым, бог весть, суждено ли когда-нибудь сбыться…
Семья. Работа, в которой он хорош и которая приносит удовлетворение. Нормальная жизнь. Вот предел мечтаний Аполлона Лайвли. На мой взгляд, звучит как-то слишком… банально.
— Это именно то, чего хотела бы и я, — подает голос Афина. — Нормальную жизнь и семью. Целую кучу ребятишек. — Ее голос дает трещину, а глаза блестят от подступивших слез. — Господи, как же я обожаю детей. Но я не хочу быть просто мамой. Мне нужна и блестящая карьера. Мне хочется кучу самых обычных, нормальных вещей, но чтобы их сопровождало что-то исключительное.
Куча самых обычных вещей, сопровождаемых чем-то исключительным.
Бледная ладонь Хейдеса тянется к руке Афины и крепко переплетает их пальцы.
— А ты чего бы хотел, Малакай? — поворачиваюсь я к нему.
Он мгновенно улыбается — очевидно, его сценарий будущего написан и утвержден уже очень давно. — Мы до тошноты предсказуемые братья. Больше всего на свете я хочу семью с Хейвен, кучку мелких спиногрызов, похожих на нее, и… просто быть счастливым.
— Кучу самых обычных вещей… и что-то исключительное? — цитирует Тэна.
Хейдес качает головой: — Нет. Мое «исключительное» у меня уже есть. Это вы и Хейвен.
Черт, я сейчас разрыдаюсь. Я никогда не привыкну к тому, как легко Хейдес стал выражать свои чувства словами с тех пор, как встретил свой Маленький Рай.
Тут я замечаю, что они все смотрят на меня в ожидании моей предвыборной программы на жизнь, и мне внезапно становится не по себе. Я ведь спросил Хейдеса только ради того, чтобы потянуть время, послушать их версии и поймать хоть немного вдохновения. Сплагиатить их идеи, слегка подрихтовать под себя и выдать за свои.
Но суровая реальность такова: я в своем будущем не вижу ровным счетом ничего. Я ничего не хочу.
— У меня всегда было всё, что я желал, — выкручиваюсь я наконец. — Мне даже в голову ничего не лезет.
Хейдес скептически кривит губы: — У тебя всегда было всё, что ты желал, Гермес, спору нет. Но у тебя никогда не было того, в чем ты нуждался. Так в чем ты нуждаешься в своем будущем?
Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы не задумываясь ответил: в адреналине. Мне нужна была исключительная, бешеная жизнь, вечный расфокус, движение и тонны веселья. Ни в одном месте дольше месяца, кругосветное путешествие, чтобы выжать максимум из каждого гребаного уголка этой планеты, на которой меня обрекли существовать. Я бы добавил, что хотел бы видеть братьев рядом, хоть и понимал, что такой цыганский образ жизни зайдет далеко не всем из них.
А сейчас… сейчас в моем будущем сплошная черная дыра.
— Ну так что? — настаивает Аполлон.
Мимо нас проходят двое студентов, и я гипнотизирую взглядом их обувь, пока они не сворачивают за угол и не исчезают из виду.
— Я не знаю, — признаюсь я, неопределенно пожимая плечами. — Я больше понятия не имею, чего хочу от своего будущего. Нет такого места на земле, где я мог бы себя представить. Нет роли, которую мне хотелось бы сыграть. Нет цели, ради которой стоило бы жить. То есть я знаю, чего я желаю, это понятно, но я уже не уверен, что это совпадает с тем, что мне действительно нужно. У меня в башке такой филиал ада и путаница, что…
Слова заканчиваются. Мне банально не хватает воздуха.
Между нами повисает тишина. И это не та уютная, комфортная тишина, а та, которая наступает, когда ты вываливаешь на людей неудобную, горькую правду, а они стоят и хлопают глазами, потому что вообще не ожидали от тебя такой драмы.
— Мне никогда не нравилась нормальность, — нарушаю я паузу спустя секунду. — Но будь мы нормальными, с нами бы не случилось всей той дичи, через которую нам пришлось пройти.
И снова тишина.
Я уже собираюсь перевести тему какой-нибудь пошлой шуточкой, как вдруг Афина удивляет меня своим ответом.
— А как тебе вариант: исключительная жизнь, но с чем-то банально нормальным внутри?
Наши взгляды пересекаются. На ее лице расплывается одна из самых теплых и нежных улыбок, какие я только у нее видел.
Я бы сказал, что готов подписаться под этим кровью, если бы только знал, где выдают такие контракты.
— Тебе так сильно нравится Лав? — спрашиваю я Аполлона, возвращаясь к теме, из-за которой мы, собственно, и полируем задницами пол перед аудиторией, откуда нас с треском поперли.
Щеки брата мгновенно заливает краска. Он краснеет как школьница, поймавшая первую в жизни безответную любовь.
— Да.
— И это всё? Просто «да»? — подначиваю я его. — Ну, тогда я, пожалуй, сам к ней подкачу…
Он разворачивается ко мне так резко и с таким диким взглядом, что я чисто инстинктивно вжимаюсь в стену и ищу защиты, хватаясь за мускулистое плечо Хейдеса.
— Это не просто «да», — цедит он сквозь зубы. — Она… она мне безумно нравится. — Он произносит это с таким видом, будто столкнулся с аномальным явлением, которое сам не в состоянии объяснить, несмотря на то, что это происходит прямо с ним.
Мы с Тэной и Хейдесом замираем в ожидании подробностей, но Аполлон больше не роняет ни слова.
— Что ж, красноречием он никогда не отличался, — резюмирую я. — Придется довольствоваться малым.
Если приставить к виску Аполлона пушку и потребовать излить душу, он, скорее всего, хладнокровно ответит: «Стреляйте, желательно раз пять».
— А почему ты не спросишь у Герма, не чувствует ли он чего-нибудь к Лав? — лукаво прищуривается Афина.
Аполлон усмехается: — Потому что он никогда не смотрел на нее так, как смотрит на Локи.
Я вздрагиваю, искренне надеясь, что никто этого не срисовал. Вот это новости. Не то чтобы это странно — в конце концов, я же не вижу себя со стороны и не знаю, каким взглядом провожаю людей. Но я и подумать не мог, что так жестко палился.
— К слову, я не виню его за то, что он пытался провернуть, — негромко добавляет Аполлон секунду спустя. — Будь я там, я бы без раздумий всадил в него пулю, чтобы остановить, но… я его понимаю.
Афина вытягивает шею, заглядывая за наши спины, чтобы поймать взгляд брата. — Понимаешь?! — со свистом переспрашивает она.
— Он сделал ровно то же самое, что сделал я, когда отправил Ньюта в лабиринт вместо Хейвен, хотя войти туда должна была она. Я принес в жертву человека, на которого мне было плевать, ради той, которая была мне дорога. Не забывайте, что Локи едва не пустил в расход Ареса, которого в глаза никогда не видел, только чтобы спасти Гермеса. К тому же выстрел, судя по всему, произошел случайно из-за столкновения с Тимосом. Если я осуждаю его, то мне придется осудить и самого себя.
Мои мышцы словно каменеют, дышать становится трудно. Это же один в один те слова, что Локи говорил мне только вчера.
— Ну да, конечно, только кому, блять, был дорог этот Ньют! — выдает Афина со всей своей фирменной деликатностью. Чисто семейная черта.
— Хейвен. Для Хейвен он был дорог, еще как. Ньют для нее был всем. Для меня — пустым местом. Арес для нас — всё. Для Локи — пустое место. Это две абсолютно идентичные ситуации, неужели вы не видите?
Аполлон обводит нас взглядом, точь-в-точь как разочарованный родитель, который ждет от нашкодивших детей хотя бы капли раскаяния.
Но на моем лице искать его не нужно. Я был в первых рядах тех, кто облегченно выдохнул, когда Ньют шагнул за ворота лабиринта вместо нашего Маленького Рая.
— Разумеется, вы всё видите, — сам себе отвечает он. — Но…
— Конечно, мы всё видим, — перебивает его Хейдес, сжимая пальцы в кулак. — Но это не значит, что нам легко смириться с тем, что мы едва не лишились еще одного члена семьи. Не все способны отключать эмоции и раскладывать вещи по полочкам с такой же ледяной рациональностью, как ты.
— Знаю, — соглашается Аполлон, после чего робко касается моего плеча. — Я просто хотел, чтобы вы произнесли это вслух, при Гермесе.
— Да я просто хотел переспать с ним, — на ходу отмахиваюсь я, пытаясь побыстрее замять тему. — Ничего серьезного. И мне вообще-то не нужно ваше благословение, чтобы простить его и выскочить за него замуж.
Хейдес начинает аплодировать, награждая меня своей самой язвительной миной из всех возможных: — Мои поздравления. Из тебя вышел бы первоклассный лжец, если бы мы не знали тебя как облупленного.
— Ой, заткнись ты, — ворчу я, после чего хватаю его за голову и принимаюсь нещадно лохматить идеальную укладку.
Он уклоняется и намертво перехватывает мои запястья: — Только не волосы. Я тебе лицо начищу, Гермес.
Афина и Аполлон безмолвно наблюдают за нами — судя по всему, их уже тошнит от наших детских выходок.
— Вы что тут устроили, четверка? — доносится до нас женский голос откуда-то издалека.
В конце коридора появляется Лав в компании остального нашего семейства. Она приближается к нам, уперев руки в бока, в позе заправской крутой девчонки. И все же от меня не укрывается то, с каким упорством она пытается удерживать взгляд исключительно на мне, упорно игнорируя сидящего справа Аполлона.
— Лайвли, ты мне так инфаркт обеспечишь.
Рядом с ней пристраивается Зевс: — Мы их обыскались по всему кампусу, думали, стряслось чего, а они преспокойно сидят посреди коридора и маются херней?
Ну да. Я как-то напрочь выкинул из головы, что каждое утро, с тех самых пор как ЦРУ приставило ко мне Лав в качестве личного телохранителя, она заходит ко мне в комнату, и мы дальше двигаемся вместе.
Я виновато чешу затылок: — Сорри, Аморе. У нас тут форс-мажор образовался.
— Да, простите нас, агент, — подает голос Аполлон. Его хриплый голос сейчас звучит подчеркнуто провокационно. — Думаю, во всем этом есть немного и моей вины.
Она поворачивается к нему с абсолютно непроницаемым, серьезным и профессиональным выражением лица.
Аполлон тоже смотрит на нее снизу вверх, слегка задрав подбородок. Кажется, в этот момент между ними проносятся целые реки невысказанных слов — безмолвных диалогов, что звучат исключительно в их головах и в которых никто другой не способен разобрать ни единой буквы. Тайная связь, понятная только их телам и мыслям.
К нам подбегает Лиам, и я плотнее прижимаюсь к Аполлону, чтобы уступить мелкому немного места рядом со мной.
— Привет, друг, — приветствую я его, искренне радуясь встрече.
Лиам усаживается с явным трудом — главным образом потому, что Хейдес не двигается ни на миллиметр. — Ну и что вы тут делали?
— Обсуждали наши планы на будущее, — признаюсь я в порыве внезапной откровенности.
И из чистого любопытства. Потому что теперь мне до смерти хочется узнать, чего хотят наши кузены.
— «Планы на будущее», — повторяет Гера, прихлебывая какой-то напиток из бумажного стаканчика с логотипом университетского кафе.
— Ага. Вот ты, например, чего бы хотела? Каким видишь свое будущее? — переводит на нее стрелки Афина.
Гера поджимает губы, а ее веки опускаются, превращая глаза в две узкие щелки. При этом она не роняет ни звука. Тянутся долгие секунды неловкого, томительного молчания, пока мы все преданно ждем ответа.
Она точь-в-точь как я. Ничего не видит впереди. Понятия не имеет, чего хочет.
Решив прийти ей на выручку, я толкаю Лиама локтем в бок: — А ты чего бы хотел, Пеппе?
Лиам аж подскакивает на месте — он только и ждал, когда этот вопрос зададут ему. — Я хочу стать богатым.
Я не сдерживаю смешка, пока остальные наши потихоньку опускаются на пол, устраиваясь у противоположной стены коридора. Нас разделяет всего пара метров, и я могу отчетливо разглядеть лицо каждого.
Хелл, Хейвен, Зевс, Пози, Гера, Дионис и Лав.
Мы — безумная, раздолбанная и по уши увязшая в проблемах семейка, которая сидит прямо на полу в коридоре престижнейшего Йеля и рассуждает о будущем и о мечтах, что каждый из нас годами прятал глубоко внутри. И я хочу сполна прочувствовать этот момент. Хочу запомнить, что делает каждый из них, изучить их мимику, их жесты. Хочу улыбаться, заражаясь чистым смехом Лиама, и хочу ощутить теплое удовлетворение от того, что даже на лице Хелл проступают признаки счастья.
«Я больше не смогу присматривать за ней, — совсем недавно сказал мне Арес. — Вверяю её тебе. Целиком и полностью. Позаботься о том, чтобы ей было хорошо с нами, и чтобы она всегда улыбалась. Никто не справится с этим лучше тебя».
Внезапно Лав привлекает к себе всеобщее внимание, размахивая своим секретным цРУшным смартфоном: — У меня сообщение от брата.
— Что-то случилось? — Аполлон уже подрывается с места, но я силой усаживаю его обратно.
Лав успокаивающе улыбается: — Он с Аресом. Его выписали из больницы, и теперь реабилитацией займутся врачи, нанятые ЦРУ. Он снова под нашей официальной защитой.
— Нам ведь нельзя его навестить, да? — тихо спрашивает Хелл.
Лав протягивает руку, словно хочет ласково коснуться ее плеча, но вовремя притормаживает, понимая, что они еще недостаточно близки для таких жестов: — Пока нет. Но он записал для вас голосовое.
— Какая великая радость, — бормочет Хейдес. — Сейчас выдаст порцию отборного бреда.
Хейвен тем временем подходит к нему и уютно устраивается прямо между его ног.
Лав включает запись. Аудио начинается с хриплого покашливания: — Здорово всем, это Арес!
— Они и так в курсе, — доносится ворчание Тимоса.
— А я откуда, блять, знаю, что ты им уже доложил? Дай мне нормально представиться.
— Говори уже и по делу, ради всего святого.
— Слышь, Тимос, а ты сам-то когда в последний раз трахался?
— Чего?!
— Ну, как давно ты совал свой член куда-нибудь ради удовольствия и хорошего настроения?
Секундная пауза. — Мелкий, ты меня уже серьезно выбешиваешь. Поздоровайся с семьей и хорош пороть чушь!
Арес негромко посмеивается: — Короче, привет, ребят, это Арес. Должен признать, схватить пулю было в разы веселее, чем торчать в компании Тимоса Лиакоса. В любом случае, я в порядке. Меня по уши накачивают таблетками, даже объясняют, зачем они нужны, но мне, если честно, насрать. Прикиньте, мне еще и физкультуру какую-то лечебную прописали. Ну и скукотища…
— Ты должен быть благодарен за то, что вообще остался в живых.
— Сильно сказано. Ты что, Библию почитываешь ради этих духовных перлов?
— Арес…
— Если вчитаться, там можно найти кучу сходств с жизнью Аполлона.
Сидящий рядом со мной Аполлон тихонько усмехается и качает головой.
— В общем! — орет Арес в трубку. — Не вздумайте там слишком сильно веселиться без меня. Через пару недель мы накроем эту «Пандору» и со всем разберемся. Приберегите счастливые моменты до тех пор, пока я не смогу завязать с этими прятками. И… Хелл? — Пауза, а затем тяжелый вздох.
Деваха, о которой идет речь, сейчас пододвигается вплотную к Лав, словно пытается пальцами нащупать слова своего парня.
— Безумно скучаю по тебе. Надеюсь, ты в порядке.
Когда Лав издает умиленный звук, Хелл резко поднимает указательный палец, призывая к тишине: — Подожди.
— …И я дико соскучился по тому, как утыкаюсь лицом в твои сисечки.
Из динамика доносится полный отвращения возглас Тимоса.
— Нет! Ты че творишь? Стой, я еще не закончил сообщение! Отдай…
Слышится какая-то невнятная возня и шум борьбы.
— Верн… — рычит Тимос. — Какого хера ты меня укусил, животное?!
Голос резко обрывается — запись подошла к концу. Лав так и остается стоять, уставившись в экран, кажется, пребывая в плену тех же эмоций, что и все мы.
Смятение, веселье и… щемящая ностальгия.
Внезапно Хейвен прыскает со смеху. Этого секундного смешка хватает, чтобы заразить абсолютно всех присутствующих. Даже Зевс, вечно стоический и запредельно серьезный Зевс, расплывается в ослепительной улыбке.
Гера выглядит уже куда более спокойной и умиротворенной, чем пару минут назад. Я ловлю ее взгляд и дарю ей улыбку, которая, как я искренне надеюсь, сможет ее подержать. Настанет день, когда и мы поймем, чего хотим от своего будущего.