…И ГОРЕЧЬ
Гефест, сын Реи, — один из двенадцати олимпийских богов. Бог огня и кузнечного ремесла, скульптуры, металлургии и инженерного дела, он является супругом Афродиты.
Тимос
После еще одной ночи, проведенной на полу в комнате Афродиты почти без сна, когда её тело находилось всего в нескольких шагах от моего, моё настроение нельзя назвать позитивным или умиротворенным.
Тем более после того вечера в её клубе.
Когда я выхожу из ванной, уже в чистой одежде, её в постели нет. Я заметил одну вещь: она никогда не заправляет кровать. Она неряшлива, хаотична, разбрасывает вещи, и мне приходится делать ей замечания, чтобы она убиралась. Может, это меня приучили к слишком жесткому, почти маниакальному порядку, а может, она и правда безнадежный случай.
Я спешу выйти из комнаты и спуститься на первый этаж. Захожу в кухню. Все братья уже снаружи, на террасе, кроме Гермеса. Он, как обычно, голышом, внимательно изучает содержимое холодильника.
— Доброе утро, Терминатор. Хорошо спалось?
— Нет. Верни мне ключи от моей комнаты. Живо.
Я не могу пойти с этим к Кроносу. Он поймет, что я несколько дней спал в комнате его дочери, и, думаю, он будет способен отрезать мне яйца, не моргнув и глазом. Я должен был предупредить его в первую же ночь, если бы только сама мысль о том, чтобы быть так близко к ней, не отшибла мне всякую способность к критическому мышлению.
Гермес поворачивается ко мне с баночкой клубничного йогурта в руке. Ложечка засунута за ухо. — Я подумаю и дам тебе знать, окей?
Я медленно иду на него, и он пятится, пока не упирается в край раковины. Его кадык дергается. — Слушай меня внимательно…
Гермес вскидывает руки ладонями вперед. — Окей, окей, ты меня убедил. Ключи будут в замке при первой же возможности. Клянусь.
Я выгибаю бровь. Всё раздражение, которое я чувствовал еще пару секунд назад, улетучивается, уступая место веселью.
— Я ведь даже не начал тебе угрожать…
— Знаю, но меня напугала сама мысль о том, что ты можешь начать. Спорим, ты можешь расколоть арбуз пополам голыми руками?
Я фыркаю. Так и не понял, почему этот парень видит во мне помесь Халка с Терминатором и верит, что я наделен сверхъестественной силой.
— Можешь ведь, Тим?
Я поворачиваюсь к нему спиной и беру яблоко из корзины на кухонном острове. Тот самый сорт, по которому Афродита читала мне лекцию пару дней назад. Улыбаюсь при этой мысли.
— Назовешь меня еще раз «Тим», и я расколю твою башку, — предупреждаю я.
— Тебе не кажется, что это капельку чересчур?
— Нет.
— Ну хоть чуть-чуть?
— Хочешь узнать, что…
— Ты прав. Нисколько не чересчур. Приятного завтрака, надеюсь, еда тебе по вкусу.
Сдерживая смешок, я наконец выхожу на балкон, свободный от этой занозы — близнеца Афродиты. Никогда не признаю этого вслух, но парень он неплохой. Может даже начать мне… нравиться. Совсем чуть-чуть.
В отличие от Афины. Хайдес, напротив, официально «в адеквате». А вот Аполлона я еще не раскусил. Он слишком спокойный и вежливый, а таких людей стоит опасаться больше всего.
— Доброе утро, — здороваюсь я.
Кто-то мне отвечает, но я не обращаю внимания, потому что все отделы моего мозга сфокусированы на незваном госте, возникшем на моей траектории. Тот богатенький азиат, которого Кронос хочет подложить под Афродиту. Он сидит с ней за столиком, разодетый как франт, элегантный в движениях и с такой прямой спиной, что мне хочется отвесить ему подзатыльник.
— Кто разрешил ему здесь находиться? — спрашиваю я. — Мне вызвать охрану или я могу вышвырнуть его сам?
Афродита переводит свои синие глазки с претендента на меня с отсутствующим видом. Будто её бесит моё присутствие. Жаль, что вчера ночью она была готова умолять меня засунуть ей пальцы между ног.
— Его пригласил мой отец. И я не против. Остынь, Тимос. — Её книга открыта, хотя я делаю вывод, что присутствие гостя не дает ей читать так, как она любит делать каждое утро за завтраком.
Буркнув что-то вроде «как хочешь», я сажусь за их столик, не забыв пройти прямо за спиной Гефеста и заставить его придвинуться к столу, чтобы освободить мне место.
Устроившись, я громко вгрызаюсь в яблоко и жую с максимально возможным шумом.
Я должен вести себя как взрослый. Я зрелый человек. Я телохранитель. Я здесь, чтобы работать. А не пускать слюни по клиентке и уж тем более не ревновать её.
И всё же я ревную.
Мне хочется схватить Гефе… как там его по-дурацки зовут, за голову и впечатать лицом в стол. За то, как он на неё смотрит. За то, что он может смотреть на неё сколько влезет, не вызывая подозрений.
И прежде всего за то, что он «одобрен» Кроносом. Да, у этого идиота на лбу штамп: «Богатый папаша-психопат решил, что я подхожу его дочери». Он ей ровня.
Афродита бросает на меня мимолетный взгляд, затем откусывает тост с арахисовой пастой и малиновым джемом, дожидается, пока проглотит, и заговаривает. — Так вот, Мин Джун, ты рассказывал о своем городе. Обещаю, Тимос не утащит тебя отсюда с обвинениями в том, что ты опасен.
Ну еще бы.
Она, во всяком случае, старается быть такой, какой её хочет видеть отец. Степенная девушка, которая откусывает маленькими кусочками и сидит, закинув ногу на ногу, слушая, как богатенький мальчик втирает ей про высоту деревьев на улице, где он живет. Если не можешь быть той, кем хочешь, стоит хотя бы умаслить папашу, верно? Нарушать все правила со мной наедине, а потом строить глазки папенькиному сынку на публике.
А чего я ждал? Я знал, что это будет игра, во всех смыслах. Я могу тайно учить её защищаться и правильно бить. Могу довести её до оргазма, заставляя трогать себя у меня на глазах, и слушать её рассказы о любви к астрофизике, но…
Она никогда не восстанет против отца. Я её понимаю. Ничего не изменится. Никогда.
И мне нужно с этим смириться.
Мне никогда и в голову не приходила мысль, что я смогу быть с ней всегда, но с той ночи в саду я начал надеяться, что она обретет независимость и сделает со своей жизнью то, чего хочет сама.
Не слишком ли это дерзкая надежда? Может, мне стоит не совать нос не в своё дело и просто быть её охранником?
На одну секунду… всего на одну я представил себя рядом с ней. Это было короткое мгновение, но от него перехватило дыхание, а в груди возникла острая боль. Не время становиться мечтателем. Я всегда был реалистом, местами переходящим в циника, и таким останусь до конца своей несчастной жизни.
Если я буду сидеть прямо перед этими двоими, я точно сойду с ума, поэтому я беспардонно отодвигаю стул со скрежетом и пересаживаюсь за стол к братьям.
— А вообще, он мне нравится, — комментирует Афина. — И если уж это говорю я, притом что я лесбиянка…
Я кашляю так сильно, что все трое одновременно поворачиваются ко мне.
— Хочешь леденец для горла, Тимос? — Гермес, вернувшийся уже в халате, подмигивает мне и садится рядом с Аполлоном. — Может, оно у тебя немного раздражено, а?
— Заткнись.
— Сам заткнись… Нет, пожалуй, лучше я помолчу, извини.
Хайдес смотрит на него с легкой усмешкой. Уголок губ ползет вверх, искривляя шрам, пересекающий его лицо.
— Я тоже его одобряю, — добавляет Аполлон. — Кажется, славный малый. Наша сестра заслуживает кого-то степенного, кто даст ей уверенность и будет её уважать.
«Нет», — хочется мне ему сказать. Ваша сестра заслуживает кого-то, кто будет её уважать, но при этом не будет более нудным, чем созерцание бетонного блока. Она заслуживает того, кто будет поощрять её учиться, кто будет по-настоящему её видеть, а не просто смотреть, и кто, прежде всего, будет делать это с восхищением. Того, кто позволит ей читать книги в тишине и будет рядом, когда она творит очередную безответственную херню. И, возможно, того, кто сумеет удовлетворить её в постели, кто будет ласкать каждый сантиметр её тела так, словно держит в руках величайшее сокровище в мире.
— Да, полагаю, он неплох, — соглашается и Хайдес. Но краем глаза он бросает на меня быстрый взгляд.
Я снова кашляю.
Афродита и Гефест, похоже, не слышат сплетен братьев — они слишком увлечены разговором о городе, где он вырос.
— Даже не знаю. Я топлю за неё и Тимоса. — Гермес делает вид, что принюхивается. — Неужели вы не чувствуете этот густой запах сексуального влечения, который они источают, когда находятся рядом?
Я едва заметно вздрагиваю и избегаю зрительного контакта с ним. Или с кем-то из других братьев, которые теперь изучают меня с живейшим интересом — будто только сейчас осознали, как сильно мне хотелось бы запереть Афродиту в своей комнате и сделать с ней…
Хватит.
Я сосредотачиваюсь на своём яблоке и приканчиваю его в несколько укусов. Как бы я ни старался не слушать разговор Афродиты и Мин Джуна, у меня не получается. Это настолько скучно, что, чую, этим утром мне понадобится двойная доза кофе. Впрочем, альтернатива их беседе — слушать бредни братьев Лайвли.
Я оказался между двух огней.
Новая возможность подворачивается в лице Кроноса Лайвли. Его суровый голос доносится со стороны пляжа; он стоит в нескольких метрах от балкона и ведет весьма оживленную дискуссию с мужчиной в пиджаке и галстуке. Тот заметно потеет — явно не столько от жары, сколько от психологического давления, под которым находится.
Я оставляю огрызок яблока на столе и резко встаю. Афродита тут же поворачивает голову в мою сторону. — Ты куда?
Я с трудом сдерживаю улыбку. Она следит за каждым моим движением точно так же, как я за её. С той лишь разницей, что мне платят триста тысяч долларов в неделю.
Мой денежный мешок на ножках начинает волноваться, стоит мне отойти.
— Нужно кое-что обсудить с твоим отцом. Я скоро вернусь, — обещаю я ей мягким тоном.
Гермес за её спиной складывает пальцы одной руки в кольцо и просовывает туда указательный палец другой. Его брови так и скачут вверх-вниз, намекая на его обычную пошлятину. Пошлятину, которой мне, по правде говоря, очень хотелось бы заняться.
Хоть меня это и забавляет, я предпочитаю не позволять ему лишнего. — Я могу переломать тебе кости на всех пальцах, имей в виду.
Он пожимает плечами. — Валяй. У меня ступни цепкие, как у обезьяны.
— Это правда, — подтверждает Аполлон. — Он умеет писать своё имя правой ногой.
Официально: я больше не желаю вступать в какой-либо коммуникативный акт с сыновьями Кроноса Лайвли.
Я направляюсь к лестнице на террасе, которая заканчивается секретной тропой — вымощенным камнем переходом, ведущим к частному пляжу семьи. Я чувствую на себе взгляд Афродиты всё время, пока не скрываюсь из виду. И только тогда позволяю себе мимолетную улыбку.
В начале тропы я замечаю, что Кронос и незнакомец сменили диспозицию и идут прямо мне навстречу. Я отступаю назад, стараясь слиться с окружением и спрятаться.
— …значит, ты подтверждаешь, что проблем не возникло и её приняли в Йель, помимо Стэнфорда? — спрашивает Кронос. В его голосе слышны нотки… волнения. Эмоция, которую я никак не ожидал услышать от такого человека, как он.
— Да, сэр. Принята.
— Отлично. А остальное?
— Стэнфорд предоставит ей частичную стипендию, — продолжает тот. — За Йель же мы, как вы и требовали, оплатили полную стоимость обучения, но это будет подано под видом полной стипендии. Таким образом, мы должны гарантировать, что она выберет именно этот университет.
— Прекрасно. Держи меня в курсе. Пока это всё.
Они обмениваются кратким прощанием. В этот момент я пользуюсь случаем: выхожу из укрытия и иду им навстречу, делая вид, что только что пришел.
Киваю человеку в элегантном костюме, он отвечает тем же, и я впиваюсь глазами в Кроноса. Должно быть, я ему симпатичен, потому что он одаряет меня лучезарной улыбкой. В глазах, впрочем, как обычно полыхает безумие.
— Сэр.
— Тимос. Чему обязан?
Идея в моей голове безумнее, чем его взгляд. Но я должен попробовать. Мне это ничего не стоит. Просто попытка — и я делаю это ради неё.
— Я хотел бы поговорить об Афродите.
Его тело напрягается. — Что-то случилось? Кто-то её обидел? Киллер пытался напасть? — он выпаливает вопросы один за другим, оглушая меня.
— Нет-нет, ничего подобного. Если не считать обид. Дело в клиентах клуба. Точнее, в тех, с кем она играет в приватке.
Кронос прищуривается, превращая глаза в две щелочки. Делает шаг ко мне. — Объяснись.
— Почти все пытаются её потрогать.
— На это мы и надеемся. Так они теряют деньги.
Что это, блядь, за отцовские речи? Как он может надеяться, что всякие извращенцы будут распускать руки в отношении его дочери — и всё ради денег? Будто их у него не куры не клюют. Эта семейка — миллиардеры.
— Они проявляют к ней неуважение, — поясняю я, раз уж он сам не догоняет. — Вы платите мне триста тысяч в неделю за защиту вашей драгоценной малышки, а потом позволяете такому случаться?
Его челюсть дергается. Я его злю. Оступаться поздно, так что выкладываю всё.
— Защищать её важно, только если речь о киллере, который хочет её пришить? А если какой-то извращенец хочет залезть ей под юбку, на это можно закрыть глаза?
Кронос делает глубокий вдох и облизывает губы. Он устремляет взгляд в небо, будто я ничего не говорил, а затем снова смотрит на меня — руки в боки, выражение лица сосредоточенное.
— Разумеется. Смерть — это штука посерьезнее, Тимос. Ты, может, и не наделен великим интеллектом, раз грубая сила — твоя специализация, но я считал тебя достаточно сообразительным, чтобы ты сам это понял. Или я ошибся?
— Лучше умереть свободным, чем жить рабом, — бормочу я.
Кронос стремителен как молния. Его рука вцепляется мне в горло мертвой хваткой; прежде чем он её ослабляет, я успеваю почувствовать нехватку воздуха.
В пальцах покалывает, я твержу себе: «Не реагируй». Адреналин бурлит в венах, поджигая каждую клетку тела. Мне приходится отгонять иррациональную мысль — причинить ему вдвое больше боли. Или убить его голыми руками.
— Άκουσέ με (Akousé me), Тимос. — [«Послушай меня»]. Его лицо в считанных миллиметрах от моего. — Тебе платят за работу, а не за то, чтобы ты высказывал мнение или читал мне нотации о том, как быть отцом. Если тебя что-то не устраивает, можешь валить прямо сейчас. Но если хочешь остаться — больше не смей открывать рот по вопросам, которые тебя не касаются. Потому что мне понадобится две секунды, чтобы тебе всадили пулю в лоб, и две минуты, чтобы твое тело, разрубленное на куски, выбросили в море. Ты меня хорошо понял?
Если я не перестану стискивать зубы, я их себе переломаю.
— Да, сэр, — сиплю я. Хватаю его за запястье — с нарочитым спокойствием и вежливостью — и убираю его руку со своей шеи. — Прошу вас только об одном: никогда больше не трогайте меня руками. Вы, конечно, можете приказать пристрелить меня на месте. Однако здесь, на этой глухой и укромной тропе, я могу убить вас голыми руками.
Если я его и напугал, он этого не показывает. Напротив, его губы растягиваются в пугающей усмешке. Он хлопает меня по плечу и отстраняется.
— Ты мне нравишься, Тимос. Очень нравишься. Смотри не разочаруй меня.