Холли Рене «Проклятый луной» Глава 3

Лу
Морская соль жалила, словно шепот любовника — интимный и опасный на обнаженной коже.
Ее холодные пальцы тянулись ко мне: каждая волна была обещанием на теле, каждый ее откат — предательством. Вода плескалась у самых лодыжек, и я попыталась отшатнуться. Но не сдвинулась ни на дюйм.
Кожу натянуло на шершавом дереве: запястья и щиколотки были намертво привязаны к источенному морем столбу. Веревка прорезала тонкий лен и впивалась прямо в мясо.
Ветер сек берег, ножом распарывая мои волосы и залепляя ими лицо; крупицы соли и песка смешались в уголках рта. Я закашлялась, захлебываясь горечью рассола, и заставила себя распахнуть глаза сквозь щиплющую пелену слез. Взгляд двоился, сужаясь в темный тоннель, но затем мир вокруг проступил с пугающей, режущей ясностью.
На воде, прямо за линией прибоя, затаился корабль. Не рыбацкая лодка, не потрепанные суденышки мужчин из нашей деревни, а нечто такое, чему здесь вовсе не было места.
Чудовищный и прекрасный одновременно.
Его корпус был вытесан из выбеленного морем плавника, а в борта, словно краденые сокровища, въелись раковины и осколки костей. Паруса ловили солнечные лучи, полупрозрачные и мерцающие, точно сброшенная чешуя лунных рыб. С мачты свисали и яростно хлопали на ветру истрепанные вымпелы невозможного синего оттенка — будто корабль поднялся из запретных глубин самой богини, увлекая за собой обломки затонувшего подземного мира.
Он стоял на якоре ровно на том расстоянии, где оставался недосягаем, — будто хоть одна живая душа посмела бы пойти против Утопленного короля.
Всю сознательную жизнь я росла на шепотках о кораблях фейри и тоскующих, проклятых созданиях, стоявших у их штурвалов. Каждый прибрежный ребенок знал эти сказки — предостережения от могильного холода, ползущего от темных вод в безлунные ночи.
И все же те предания всегда казались надежно запертыми снами и расстоянием. Но теперь, когда я воочию видела этот корабль, он казался ожившей легендой, отрастившей зубы и прокусившей завесу между вымыслом и явью.
Разум отчаянно цеплялся за логику, пытаясь отыскать хоть какие-то знакомые очертания под слоем мифа, но находил лишь ледяной ком ужаса и трепет благоговения — словно я заглянула в тончайшую щель мироздания и застала богинь в самый миг перекраивания мира.
Тогда я вспомнила мать. То, как она замирала у садовой калитки, глядя на прибой со скрещенными на груди руками. «Море, — говорила она с полуулыбкой, никогда не касавшейся ее глаз, — говорят, оно ненасытно. Но взамен каждой отнятой жизни оно дарует тысячу благословений».
Я ненавидела эту мягкость, с которой она говорила об Айсу — будто с богиней можно было торговаться, будто ее можно было склонить к милосердию правильным подношением, нужной молитвой или выверенной мерой пролитой крови.
«Но они говорят, что грядет Утопленный король, — говорила я ей тогда, стараясь звучать куда смелее, чем была на самом деле. — Что он явится взять плату за проклятие Айсу».
Ее взгляд метнулся ко мне, затем вновь к морской глади.
«Это не проклятие Айсу. Не совсем», — мать шептала эти слова, словно исповедь, медленно покачивая головой и глядя вдаль. — «Это Неома предала ее. Неома расколола Айсу пополам».
Слова матери вдребезги разбивали байки, бродившие по деревне. Люди всегда рисовали Айсу пожирательницей, злобной пучиной, но во взгляде матери горела лихорадочная ясность.
«И что делает это проклятие?» — спросила я, и мой голос прозвучал так тихо, что едва перекрывал вой ветра и грохот волн.
Мать вздрогнула, будто этот вопрос имел зубы.
«Когда проклятие приходит за девушкой, — произнесла она медленно и хрупко, — оно не ломает ее в одночасье. Оно терпеливо. Оно шепчет в самом костном мозге. Оно вливает море в ее мысли до тех пор, пока она уже не способна разобрать, что принадлежит ей, а что — приливу».
«А Утопленный король… — выдавила я, — это он забирает невесту?»
«Если море не получит свою невесту, — мать тяжело сглотнула, и в лунном свете ее лицо казалось высеченным из кости, — Айсу заберет сушу. Король несет в крови предательство Неомы, и проклятие легло на его плечи. Годы прошли без жертвы, годы минули с тех пор, как море поглотило его мать, и волны теряют покой. Если он вскоре не назовет свою невесту… — Ее голос затих, а взгляд скользнул по моему лицу: — Мы все заплатим эту цену».
С годами слова матери стерлись из памяти, обратившись скорее сказкой, чем предостережением, но движение на воде заставило меня вскинуть голову. Две лодки отчалили от борта, и весла разрезали волны, направляясь к суше. Каждый взмах приближал их, и с каждым сократившимся футом сердце колотилось в ребра все сильнее, отчаянно пытаясь вырваться от надвигающейся участи.
Я забилась в путах со всей яростью и остатками сил, что у меня сохранились. Запястья выворачивались, пока грубые волокна веревки не впились так глубоко, что лопнула кожа. Дыхание сбилось на панические, частые всхлипы, и я отвела взгляд от лодок, выискивая вокруг хоть что-то, хоть кого-то, кто мог бы прийти на помощь.
Но взгляд зацепился за соль, распустившуюся по моей коже. Это был не налет и не белая корка, какая сохнет на руках рыбаков или въедается в стены моей хижины. Это был узор — выпуклый, светящийся изнутри. Белый, словно полированная кость, он вился по рукам линиями и спиралями, тонкими и сложными, будто кружево.
Он походил на живую карту всего того, что во мне было чужим этому миру.
Та же самая соль заливала мне рот на площади, та же самая рвалась по венам, пока собственное тело не предали меня. Теперь она выжигала себя на моей коже, словно чистосердечное признание, клеймя меня моей виной. Деревне не требовалось напоминаний о том, кто я такая, и все же улика была здесь — сверкающее свидетельство, выжженное на плоти на всеобщее обозрение.
Море шептало мне всю жизнь, но никогда прежде я не распахивала душу навстречу его реву. Оно затопило каждую мою трещину, ответив своей стихийной яростью на мою собственную.
Я вспомнила толпу, давку тел, вкус рассола во рту, когда я изо всех сил пыталась удержать это внутри. Их крики до сих пор звенели в ушах, а глаза были распахнуты от уверенности, что я оказалась не просто тем чудовищем, которого они боялись, а чем-то неизмеримо худшим.
Ведьмой, отмеченной самим морем.
И Селена…
Я оторвала взгляд от изувеченной кожи и принялась высматривать сестру. Она была там. Она видела, что я сотворила.
Но то же самое видели и все остальные.
Я была настолько поглощена кораблем, что не позволяла себе взглянуть на берег — не желала признавать правду о том, что грядет, но оно все равно пришло.
Вся деревня собралась у кромки прибоя, сгорбленная и сбившаяся в кучки перед свирепым ветром — неровная черта там, где суша сдавалась морю. Ни одно лицо не повернулось в мою сторону. Вместо этого полосы ткани стягивали их глаза: каждый человек намеренно ослепил себя перед лицом приближающейся угрозы.
Это был древнейший закон побережья. Ни одному смертному не дозволялось встречаться взглядом с Утопленным королем — ни в благоговении, ни в дерзком вызове, ни даже по случайности. Жрецы учили, что взглянуть на него — значит впустить в себя безумие, ибо море проникает в разум через зрачки и выедает его изнутри крупица за крупицей. Они твердили, будто проклятие пробуждается в то самое мгновение, когда смертный видит лицо своего короля, и рассудок начинает вытекать прочь с каждым приливом, пока внутри не останется лишь мертвое эхо океанского пульса, бьющегося в пустой груди. И потому они ослепили себя, веря: лишив его своего взора, они смогут лишить море его притязаний.
Но какую силу мог иметь кусок холстины против короля, повелевающего приливами?
Сама мысль казалась столь же нелепой, как и скрытые вуалями девушки у кромки воды: их пропитанные лунным светом саваны вздымались на ветру и липли к губам и щекам, лишая их собственных лиц. Там они и ждали, устремив закрытые повязками взгляды к горизонту — словно спасение могло прийти со следующей волной вместо неминуемой погибели.
Посреди них ослепительно сияла Селена: ее вуаль была расшита серебром, ловившим блики солнца. Даже с этого расстояния я различала линию ее челюсти и упрямо вздернутый подбородок: она держала лицо навстречу горизонту, отказываясь сжиматься от страха.
Я выдохнула ее имя через разделяющее нас расстояние — едва различимый шепот против рева накатывающих волн. И хотя мой голос никак не мог до нее долететь, голова Селены едва заметно качнулась. Движение было настолько крошечным, что могло оказаться случайностью — а могло значить всё на свете.
Я впилась взглядом в этот едва уловимый жест и беззвучно молила ее обернуться, посмотреть на меня, сделать хоть что-нибудь. Но в следующее мгновение внимание переметнулось обратно к воде: днище первой лодки со скрежетом коснулось прибрежного песка. Никаких объявлений — лишь глухой звук дерева, врезавшегося в сушу.
Ветер мгновенно стих, и приливная волна отпрянула от берега, точно рука, отдернутая от открытого огня. Тишина опустилась на селян, но я не могла унять рваного, частого дыхания, пока они один за другим ступали на песок.
Не смертные мужи. Не боги. Нечто среднее.
Первый, кто шагнул из лодки, возвышался надо всеми мужчинами нашей деревни, а плечи его были шире любых, какие мне когда-либо доводилось видеть. Густые волны темно-рыжих волос падали чуть ниже челюсти, а кожа отливала теплым бронзовым загаром человека, чью плоть всю жизнь целовали лучи солнца.
Потертые кожаные портупеи крест-накрест перетягивали его темно-синий колет, и на каждом ремне висело по оружию. Кинжалы на бедрах, тяжелый меч за спиной и клинки поменьше, запрятанные в каждую складку и прорезь его одежд.
Светло-голубые приливные узоры вились по его коже, прокладывая русла вверх по рукам и шее, пока его взгляд скользил по берегу. Это были вовсе не чернильные наколки, какие я видела у странствующих купцов или моряков из далеких портов. Поначалу мне показалось, что это игра воспаленного воображения, но когда я сморгнула едкую соль с ресниц, рисунки вздрогнули и перестроились заново. Они дышали собственным свечением, пульсируя в такт низкому вибрирующему гулу, застывшему в воздухе.
У меня закружилась голова, пока я смотрела на них; мир вокруг начал таять, оставляя лишь это живое движение на его коже.
Мужчина двинулся вперед, и его взор скользнул по шеренге скрытых вуалями подношений, прежде чем остановиться на мне. Я отчаянно попыталась вывернуться, но веревки держали намертво. Каждый рывок отзывался снопом боли в предплечьях, но я стиснула зубы, не позволяя крику вырваться наружу.
Глаза незнакомца не были бледно-серебряными, о каких я читала в старых сказках о фейри, — они оказались глубокого, темного изумрудного оттенка и впились в меня с любопытством, от которого стало не по себе. Но затем он обернулся: из лодки поднимался второй.
Ее волосы ниспадали по спине длинными медными волнами, а лицо дышало дикой, обжигающей красотой — из тех, от которых хочется отвести взгляд прежде, чем она испепелит тебя дотла. В отличие от воина, при ней не было оружия, но ступала она так, словно клинки ей вовсе не требовались.
Ее взор скользнул по шеренге скрытых вуалями девушек, и она замедлила шаг напротив Селены. Сестра стояла неподвижно: ветер вжимал тонкую ткань в ее лицо, а ладони были крепко сжаты по бокам.
Мое дыхание сбилось — горячее, рваное, оно со свистом вырывалось из груди, и каждая частица меня пылала отчаянным желанием закричать: позвать Селену, взмолиться о пощаде, вымолить что угодно, лишь бы не это. Но веревки держали намертво, соль жалила кожу суровым наказанием, и мне оставалось лишь беспомощно смотреть, как новые фейри ступают на твердую землю.
Один из жрецов выступил вперед: полы его одеяний яростно хлопали на ветру, пока он медленно поворачивал лицо с повязкой на глазах туда, где причалили лодки.
— Приветствуем вас в Уэстмире, сыновья и дочери прилива, — воззвал он с дрожью в голосе. — Избранницы готовы предстать перед вашим судом, как того требует утопленное проклятие. Да станет Неома свидетельницей нашей преданности. Да примет Айсу наше подношение и да смилуется над нами.
Каждая голова на побережье склонилась долу. Скрытые вуалями девы согнулись как одна — их движения отдавали пустотой и заученной механичностью. Даже дети опустились на колени, прижав руки к сердцам, и от этого безропотного благочестия по моей коже побежали мурашки.
Фейри даже бровью не повели. Они не кивнули и никак не показали, что вообще услышали жреца. Вместо этого первый воин обернулся к морю, и в тот же миг из второй лодки шагнул еще один.
Я всю жизнь слушала предания, но ни одно из них не могло подготовить меня к той сокрушительной силе, что сошла на берег. Мой взгляд медленно поднимался от зеркального черного глянца его сапог к тяжелым мышцам, натягивавшим темно-синюю ткань штанов. Он двигался скорее как хищный зверь, нежели человек: его поступь была неспешной, но настолько выверенной, словно каждый шаг заявлял о его явлении миру.
Если первый из них был штормом, то этот казался всепоглощающим оком в самом его сердце. Сила клубилась вокруг него плотным маревом, подобно утреннему туману, льнущему к утесам. Внезапная стужа пробрала меня до самых костей, когда воздух загустел настолько, что каждый вдох стал подобен утоплению. Казалось, само мироздание преклонилось перед ним: каждая песчинка, каждый напоенный солью вздох ветра, каждая трепещущая частица между небом и землей тянулись к нему, точно цветы к солнцу, — хоть он и нес за собой лишь вечную ночь.
Селяне ощутили это не меньше моего: их ужас отчетливо сквозил в дрожащих молитвенных шепотках.
Я перевела взгляд на его руки: приливные узоры на них вспыхивали при каждом шаге, озаряя кожу всполохами лазурного света. На нем их было куда больше, чем на первом мужчине; они извивались под бронзовой кожей, точно живые твари, оплетая тугие канаты мышц на предплечьях и взбегая по линиям шеи, пока не скрылись в тени челюсти. Его лицо…
Я попыталась поднять взор выше, отчаянно стремясь разглядеть его и понять, чем он отличается от остальных, но истошный вой взорвался в моей голове с такой силой, что заглушил все звуки: каждую молитву, каждый удар сердца. Я дернулась назад, но веревки не пустили, отозвавшись новой вспышкой муки на ободранных запястьях и лодыжках.
Перед глазами вспыхнула белая пелена. Боль полоснула за веками — дикая, острая, словно когти, скребущие по кости. Морской зов взревел из самой бездны, сметая все оставшиеся мысли.
Луиза. Луиза. Луиза!
Ветер рвал мне губы, но я не могла вдохнуть; я не могла связно мыслить сквозь этот первобытный приказ. Я распахнула рот, и беззвучный крик разорвал меня изнутри, пока я молила этот голос умолкнуть. Соляные узоры на коже вспыхнули ярким пламенем, пульсируя и расползаясь шире, пока мне не показалось, что они прожгут плоть насквозь.
Море взывало ко мне всегда: порой глухой вибрацией в костях, порой колыбельной без слов, спрятанной под грохотом и пеной прибоя. Но сейчас это не было ласковым мановением или тайным языком, предназначенным лишь для меня одной. Это был приказ.
Прочь, — требовал он голосом, сотканным из чистейшей агонии.
Соль в моей крови отзывалась ему — хором, который не был полностью моим, но и не казался чужим.
Прочь, — приказывал он снова и снова; каждый повтор звучал резче, отчаяннее, неотступнее, пока не впился когтями в самое сердце. Я до крови прикусила язык, ощутив медный привкус соли, и уставилась в небо — словно одна из проклятых богинь могла явиться на помощь, — но единственным ответом оставалась неумолимая тяга прилива в моих жилах.
И тогда я наконец поняла сказки о ведьмах, которые с криками бросались в пучину. Сопротивляться было невозможно. Существовал лишь зов, непререкаемый приказ и неизбежная покорность. Утопленные дочери — вот как они нас клеймили, и теперь мне открылась правда. Море стало моими легкими, соль закристаллизовалась в венах, а прилив тянул за собой разум, пока рассудок не начал ускользать.
Но сквозь гул крови в ушах хлестнул яростный выкрик:
— Ведьма!
Слово щелкнуло кнутом по коже, и даже со связанными руками я выгнулась, будто этот звук мог содрать с меня плоть.
Крик эхом прокатился над водой, подхваченный остальными, кто стоял на коленях, спрятавшись за своими повязками:
— Ведьма!
— Ведьма!..
— Несущая проклятие! Лунный позор!..
Их голоса слились в единый терзающий гул: страх заострил слова, превратив их в разящие иглы.
— Сжечь ее! Сжечь ведьму Айсу, как сожгли ее мать!
Мои мысли метались между явью и памятью о материнских криках, о запахе лаванды на ее коже и едком дыме. Я пыталась отогнать это видение, но часть меня отчаянно цеплялась за ее образ, пусть даже само воспоминание жгло ничуть не слабее пламени. Призрак матери пугал меня, но был мне жизненно необходим.
— Она прогневала Неому!
— Довольно.
Слово хлестнуло над берегом точно удар грома, и каждый замер, повинуясь приказу.
Я ощутила на себе взгляд фейри. Хуже того — я почувствовала, как его внимание бесцеремонно проникает под кожу, но все равно не посмела поднять глаз. Вместо этого я вперилась взглядом в горизонт — белую линию, где прибой сходился с небом, цепляясь за нее, как за последнюю молитву. Но все было тщетно. Его взгляд настиг меня, выискивая каждый потаенный уголок, где я пыталась укрыться. Тяжесть этого взора давила на кожу, и под этой непомерной силой рев моря внутри меня дрогнул, а затем стих до жалобного скулежа.
Море склонилось перед ним, точно верный подданный перед монархом, и соль в моих жилах затрепетала от узнавания. Тело против воли качнулось в его сторону — словно сам прилив поселился в моих костях и теперь отзывался на его безмолвную волю.
Он шагал по песку, и его тень накрывала застывших девушек под вуалями одну за другой. Тяжелые шаги остальных фейри отдавались позади него, пока он не остановился в паре шагов от столба, к которому меня привязали. Сердце колотилось в груди как бешеное, но я упорно держала глаза опущенными: слишком напуганная, чтобы взглянуть на него, и слишком отчаявшаяся, чтобы не желать этого.
— Развяжите ее, — приказал он.
Жрец — тот самый, что приветствовал гостей с корабля, — пошатнулся, выступая следом:
— Мой король… — пролепетал он, задыхаясь от изумления.
Утопленный король.
Осознание того, кто передо мной, обожгло изнутри — хотя в глубине души я знала правду с самого начала. Я чувствовала это в костях; в том, как прилив вымывал мокрый песок из-под моих коленей; в том, как каждый житель деревни съеживался под тяжестью его тени.
Утопленный король стоял передо мной — и он велел меня отпустить.
— Ведьма должна сгореть за свои грехи против Пречистой Матери! — Жрец сбился на панический лепет, но даже пока он протестовал, внимание короля оставалось приковано ко мне.
— Ты смеешь говорить о Пречистой Матери? О богине, что повернулась спиной к твоему народу? — Король шагнул в пену прибоя, обходя меня по кругу. — О той самой, что обрекла нас на эту проклятую участь?
Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и электрический ток метнулся вверх по руке, разливаясь по всему телу. Он едва коснулся меня — лишь подушечки пальцев прижались к пульсирующей жилке, — но его мощь прошила меня насквозь, заставив ощутить его прикосновение каждым дюймом кожи. Дыхание перехватило, когда ощущение достигло пика: волна осознания накатила с такой силой, что голова пошла кругом, а я почувствовала себя абсолютно нагой и беззащитной.
Если жители деревни звали мои соляные узоры колдовством, то это было чем-то неизмеримо большим. От него веяло древностью, необъятным простором и первобытной свирепостью, сравнимой лишь с самыми темными океанскими впадинами. Я содрогнулась; тело невольно выгнулось навстречу, пока его сила текла сквозь меня, дурманя до опьянения.
Веревки на щиколотках натянулись, обжигая ободранную плоть. Его пальцы исчезли с запястья, и мир вокруг мгновенно остыл от потери этого тепла. Что-то шевельнулось у ног, а затем кожу ожгло холодное лезвие клинка. Путы на лодыжках лопнули, и жесткие волокна со скрежетом полоснули по кровоточащей коже.
Оставшись без опоры в ногах, я рухнула вперед, и весь мой вес повис на связанных запястьях, вгрызаясь в разодранное мясо. Пальцы ног судорожно скребли мокрый песок в попытке удержаться, а плечи пылали огнем, пока я пыталась ослабить натяжение на связанных руках. Жалобный стон сорвался с губ, когда клинок Утопленного короля перерубил узлы на моих запястьях.
Тело беспомощно повалилось ничком: колени с размаху врезались в усыпанную галькой полосу берега, и острые осколки раковин впились прямо в плоть. Я едва успела выставить перед собой ладони, как мир вокруг закружился; я зашлась хриплым кашлем, отплевываясь рассолом, слизью и полной пастью морской пены. Приливная волна лизнула лицо, обжигая разодранные запястья и утягивая за собой клочья мокрой одежды. Слипшиеся пряди волос мокрыми канатами облепили лицо; я сплевывала песок и часто моргала, отчаянно пытаясь вернуть зрению четкость.
Когда пелена наконец спала, единственным, кого я увидела, оказался мой отец, стоявший в паре футов позади жреца. Голова его была смиренно опущена, а глаза все так же закрывала плотная повязка, но я видела полосу его рта — жесткую, сжатую, без единого признака жалости. Он не протянул руки. Он даже не шелохнулся.
Слезы прожгли дорожки по щекам — соль на соли, поверх соли, — но по-настоящему меня выпотрошило унижение. Я попыталась приподняться, пока ладони скользили в жидком песке; мне хотелось орать на него во весь голос, осыпать каждым проклятием, какое я знала. Но из горла вырвался лишь жалкий, надтреснутый хрип, в котором я едва ли смогла бы узнать собственный голос.
Чья-то рука сомкнулась на моем предплечье, и я дернулась назад. Но хватка Утопленного короля была железной, и он рывком вздернул меня на ноги одним легким, небрежным движением. Он склонился так близко, что его губы оказались у самого моего уха: дыхание шевельнуло мокрые пряди волос, послав по позвоночнику непрошеную дрожь.
— Не смотри на меня, ведьмочка, — прошептал он; губы были так близко, что я физически ощущала отпечаток каждого звука на ушной раковине. Его голос походил на придонную волну — бархатное, неодолимое течение, утягивающее на глубину, а слово «ведьма» на его губах звучало совершенно иначе.
Жрец сдернул повязку с глаз, и его взгляд впился в меня так яростно, будто самого Утопленного короля здесь вовсе не существовало.
— Мой король… — залепетал он, но так и не посмел повернуть лица к владыке: первобытный ужас не позволил. — Эта ведьма… она…
— Теперь она принадлежит мне. — Слова Утопленного короля обрушились на меня приливной волной, смывая все мысли, пока я не задохнулась, не в силах даже вспомнить собственное имя под сокрушительной тяжестью его притязаний. — Проклятие требует невесту. И я сделал свой выбор.
Голос отца прорезал воздух между нами, сорванный паникой:
— Король Рун, молю вас! — Вопреки повязке на лице, он вскинул голову с упрямством человека, свято верующего, будто сам океан обязан склониться перед его правотой. — Она не для вас!
Пальцы Утопленного короля по-прежнему сжимали мою руку, а большой палец вдавился во внутреннюю сторону запястья — туда, где бешеный, рваный пульс выдавал меня с каждым ударом сердца.
— Невеста готова! — Отец обернулся к шеренге сокрытых вуалями девушек, к той единственной, что ослепительно сияла серебром. — Селена благословлена Неомой! Моя дочь чиста, ее не коснулось… — губы его скривились, — …море!
Последнее слово он выплюнул так, словно оно было чистым ядом на его языке.
— Другая девка запятнана! Море прокляло ее еще в утробе! Она несет в себе эту скверну с тех самых пор, как покинула чрево своей матери-ведьмы!
Я изо всех сил старалась не принимать его слова близко к сердцу, но совладать с собой было невозможно. Горло перехватило одновременно от ярости и унизительной, надрывной тоски — глупой надежды, что он возьмет свои слова обратно. Мне было до одури страшно, что меня сейчас вывернет прямо на песок, но еще страшнее было подавиться собственным молчанием, попытайся я заговорить.
Но что я могла сказать? Что он ошибается? Что во мне нет изъяна? Или что я не проводила каждую ночь после сожжения матери, отчаянно пытаясь захлопнуть свой разум перед зовом моря, рвавшимся в мысли?
Мой взгляд упал на мокрый песок, на крошечные осколки раковин, в кровь исчертившие ладони. Я смотрела на что угодно, лишь бы не видеть его лица — лица человека, который обязан был защитить меня, вместо того чтобы привязать к позорному столбу и бросить захлебываться в волнах.
Я окинула взглядом шеренгу девушек под покровом, и сердце глухо заколотилось о ребра, пока я искала Селену. Моя сестра стояла неестественно прямо, ее лицо расплывалось за тонкой сеткой ткани, и она сделала крошечный шаг вперед. Но тут же замерла; ее опущенные руки мелко задрожали, и я ощутила, как последние крохи моей надежды разлетаются в щепки.
Утопленный король рядом со мной напрягся, но к Селене так и не повернулся. Вместо этого он перевел взгляд на деревянный столб, к которому меня привязали.
— Она твоя дочь, — произнес он так тихо, что слова едва различимо прошелестели над грохотом волн. — И ты велел ее связать.
Жрец дернулся вперед, вскинув ладони к небесам, но дорогу ему мгновенно преградили двое воинов-фейри: они выросли перед ним, точно живые тени, сомкнув непробиваемую стену между святошей и своим монархом.
— Это необходимая мера, мой король! Она соляная ведьма! Неома отвернулась от нее! Она — Утопленная дочь Айсу, она сама призвала море к себе…
— Невесту выбирает не Неома. Ее выбирает море. — Голос Утопленного короля надвое рассек протест жреца. Прилив отозвался в то же мгновение: ледяной поток взметнулся вокруг моих босых ступней, с силой потянув за лодыжки. — А теперь она моя.
Я не могла разобрать лиц, сжимавших кольцо вокруг меня, не понимала обрывков их голосов, что хлестали отчаянными мольбами, рыданиями и обвинениями:
— Неома…
— Святотатство! Ведьмовское святотатство!..
— Море пожрет нас всех!..
Их слова врезались в меня, будто принесенные самим прибоем, и колени подогнулись. Я заставила себя выпрямиться, намертво одеревенев, чтобы не упасть на колени перед ними, перед отцом.
Кто-то ринулся ко мне из толпы, но фигура смельчака тут же скрылась за спиной рыжеволосого воина: одним плавным движением он обнажил клинок, отсекая малейшую попытку приблизиться.
— Каэли, — скомандовал Утопленный король, и рядом со мной возникла медноволосая дева, сменив его хватку на моем предплечье.
Стоило его коже оторваться от моей, как голос моря с новой силой ворвался в мой разум — словно лишь его прикосновение удерживало натиск стихии. Меня заколотило, кожу обожгло морозом, и мое предательское тело само подалось следом за ним, будто несомое невидимым течением, пока рев моря в черепе крушил остатки сознания.
Луиза.
Я покачнулась навстречу звуку, навстречу морской пучине, но цепкие пальцы этой девы, Каэли, удержали меня на ногах.
Луиза.
— Осторожнее, — предостерегла она, бросив взгляд через плечо на вздыбленные, пенящиеся воды. — Если зевать, море заберет всё без остатка.
Похожие слова матери отозвались в памяти, но мне море никогда не казалось ненасытным — лишь до предела отчаявшимся.
— Пора, — прошептала Каэли, увлекая меня за собой глубже в пену прибоя. — Зажмурься и не смей смотреть на короля.
Зов моря внутри меня задрожал от ярости и предупреждения.
— Куда мы плывем? — выдавила я, оглядываясь на берег; взгляд споткнулся о фигуру Селены в шеренге невест. Она уже сорвала и вуаль, и повязку с глаз, и подол ее платья трепетал на соленом ветру. Ее глаза встретились с моими: я видела закаменевшие плечи и неподвижные, вытянутые по швам руки. Она не сделала шага навстречу, не потянулась за мной, даже не дрогнула, когда морская вода заплескалась вокруг ее подола, окрашивая ткань в темный цвет.
— В Нерате, — ответила Каэли; ее глаза смягчились жалостью, пока мы подходили к покачивающейся лодке, а вода уже доходила мне до колен. — Король сделал свой выбор, и Нерате заберет ту королеву, которая причитается ему по праву.

Вы пропустили