Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 37

С Сораи заживо сдирали кожу.
Боль накатывала ослепляющими, раскалёнными волнами — словно её кромсали на куски тысячей клинков, только что выхваченных из самого жерла пылающего горна. Этой муке не было конца: всякий раз, когда ей чудилось, будто она не выдержит больше ни секунды, агония лишь вздымалась с новой силой, вгрызаясь в уцелевшие клочки плоти, и она заходилась криком снова и снова.
Она молила о скорой смерти куда горячее, чем об утихании боли.
Долгое время передышки оставались редкими и призрачными — едва хватало на крошечный миг, чтобы судорожно втянуть в лёгкие воздух, прежде чем её вновь затягивало в пучину. Но постепенно просветы начали шириться, растягиваясь на крошечные доли мгновений и позволяя окружающему миру медленно проступать сквозь морок. Сначала — мягкий тюфяк под ноющей спиной. Затем — сумрак комнаты и провал распахнутого балкона.
Голоса заполняли те недолгие затишья, когда агония отступала. Поначалу они звучали глухо, неразборчиво, будто она пыталась разобрать мелодию сквозь толщу глухой стальной переборки. Низкие, бархатистые интонации Икаруса угадывались без труда, но остальные…
Один голос звучал сипло и скрежещуще, словно оживший дым. Второй принадлежал женщине — настолько плавный, невесомый и чистый, что перед мысленным взором Сораи невольно вставали первые робкие лепестки весенних первоцветов.
В самый первый раз, когда ей удалось разомкнуть веки, прямо над ней парил ангел. У неё было прекраснейшее лицо из всех, что Сорае доводилось видеть в жизни. Россыпь звёзд мерцала под огромными круглыми глазами с радужками нежно-розового оттенка — цвета заходящего солнца.
Сорае понравились эти глаза. Они напомнили ей о доме. О временах, когда всего этого ещё не существовало.
Ангел появлялась часто. Втирала в шею Сораи едкую, странно пахнущую мазь, бережно убирала прилипшие пряди со лба, прикладывала к вискам влажную холодную ткань и говорила… Сорая понятия не имела что. Слова неизменно ускользали из затуманенного сознания в ту самую секунду, когда слетали с губ ангела.
Икарус тоже иногда возникал рядом: заглядывал из-за её крыльев, подавал диковинного вида цветы и стеклянные фиалы с переливающейся жижей, по вкусу напоминавшей смолу.
И лишь много позже, когда бушевавшее в жилах пламя наконец прогорело до ровных тлеющих углей, Сорая поняла: крылья ангела состояли вовсе не из мягких перьев, а из четырёх переливчатых полупрозрачных мембран, мерцавших золотом и розовым в свете оплывающих свечей.
Эмельда.
— Тебе нужно отдохнуть, Икарус, — услышала Сорая голос феи, едва огонь позволил сделать свободный вдох.
Что ответил Икарус, разобрать не удалось — до ушей долетел лишь насмешливый фыркающий смешок Эмельды:
— Да брось ты, — донеслось откуда-то справа. Сорая попыталась приоткрыть веки, чтобы разглядеть собеседников, но ресницы словно налились свинцом. — Голла превзошёл сам себя сегодня. В наших покоях наверняка осталась пара кусков, но тебе стоит поторопиться. Сам знаешь, в каком настроении возвращается Малакай, если проторчал у Древнего весь день.
— Не могу.
Эмельда тяжело вздохнула — Сорая так и не поняла, чего в этом звуке было больше: глухого раздражения или искренней тревоги:
— Ты сутками напролёт исполняешь волю Древнего и командуешь его легионами, затем выворачиваешь наизнанку воспоминания смертной в поисках того, чего там, возможно, и в помине нет, а в перерывах занимаешься боги знают чем. Неужели нельзя спихнуть эту девку кому-то другому? Ты и так взвалил на себя слишком много. Если продолжишь жечь свечу с обоих концов, ты сам себя загонишь на погребальный костёр раньше срока.
— Ты прекрасно знаешь, что это так не работает, Мэл. Он закрепил её за мной. И пока я не выбью из неё то, что ему нужно, разбираться с этой грёбаной проблемой мне.
— Тогда просто переведи дух. Посиди с нами, поешь, выпей вина. Один свободный вечер пойдёт тебе только на пользу.
— Отдохну, когда закончится война.
Повисла долгая, вязкая пауза, прежде чем Эмельда тихо обронила:
— Варена не хотела бы, чтобы ты загонял себя в могилу до полусмерти.
Ответные слова Икаруса утонули в накатившем шуме крови.
Когда Сорая пришла в себя в следующий раз, боль превратилась в едва слышный шепот на краю сознания.
Опасаясь, что мука ринется назад подобно почуявшей кровь акуле, шевельнись она хоть на волос резче, Сорая осторожно пошевелила пальцами рук, затем ног — всё на месте, насколько удавалось разобрать. Лёгкие тоже вроде бы подчинялись, но что касается всего остального тела…
Сорая медленно приоткрыла глаза, нерешительно моргая на хоровод огней над головой. Кованая люстра первой выплыла из мутной пелены, следом — оплетавшие потолок узловатые лозы. Сосредоточившись на поверхностном, размеренном дыхании, она проследила взглядом за побегами: те струились по своду, спускались по стенам и терялись за спинкой высокого кожаного кресла, в котором сидела фея с розовато-золотыми крыльями.
У распахнутого проема балкона, скрестив руки на груди и каменно напрягшись в плечах, замер Аэрис, неотрывно вглядываясь в панораму Иллиека. Из-под глубокого капюшона проступала лишь узкая полоска его лица, но застывшей там ледяной ярости хватило, чтобы каждая мышца в теле Сораи мгновенно одеревенела — лишь бы не привлечь его внимание случайным движением.
— Я не понимаю, с какой стати он заставляет возиться с ней тебя, когда у нас полно отличных лекарей, которых я могу доставить сюда за пару секунд, — с нажимом процедил Аэрис.
Взгляд Эмельды даже не дрогнул, оставаясь прикованным к страницам пухлой книги в тёмном кожаном переплёте:
— Мы уже говорили об этом, любовь моя. Лазутчик с каждым днём ведёт себя всё наглее, и пока его не прижали к ногтю, Икарус не доверяет никому за пределами семьи. А это значит, что я — единственная, кого он подпустит к девчонке.
— Лечить Серону он чужакам доверял, — отрезал Аэрис, сканируя взглядом темнеющие норы внизу; жилы на его шее натянулись так, будто он ежесекундно ждал, что исполинский паук спикирует из мрака и утащит Эмельду на дно.
Эмельда перевернула страницу, начисто игнорируя сочащийся из каждого слова супруга яд:
— Во-первых, я ни черта не смыслю во врачевании драконов, так что у него не оставалось выбора, кроме как тащить её в Наэманор. А во-вторых, я бы к этой омерзительной твари на пушечный выстрел не подошла, посули он мне хоть целый замок самоцветов.
Когда Аэрис промолчал, фея тихо вздохнула и захлопнула фолиант. Поднявшись на ноги, она небрежно бросила книгу на сиденье кресла, обвила руками его шею и потянула за воротник, вынуждая повернуться к себе лицом:
— Ты уже опаздываешь на службу. — Её пальцы ласково зарылись в его волосы, перебирая тонкие косички у самого затылка: — Со мной всё будет хорошо, к тому же я здесь ненадолго. У Малакая сегодня очередной бой, так что через пару часов мы выдвигаемся в Питт.
Что ж, это хотя бы объясняло её вычурный наряд: летящее шифоновое платье без рукавов глубокого сливового оттенка, в тон густой подводке на веках, и серебряные накладки на корсаже, напоминавшие гигантские цветочные лепестки — точь-в-точь как бутоны, вплетённые в её причёску.
Желвак дёрнулся на скуле Аэриса:
— Где Голла? Мне было бы куда спокойнее оставить тебя с ней, будь он здесь и присматривай за происходящим.
Сорая без труда догадалась, к кому относилось это брезгливое «с ней».
— Наверняка отсыпается в наших покоях… И даже не думай звать его! — прикрикнула Эмельда, стоило Аэрису скосить глаза на каменную кладку, явно прикидывая, не выдернуть ли голема прямо из стены. — Бедняжка вымотался до полусмерти.
Губы Аэриса сжались в тонкую нить, и, к немалому удивлению Сораи, спорить он не стал:
— Мне всё равно претит мысль, что ты остаёшься наедине со смертной.
Прежде чем Эмельда успела возразить, что-то туго и резко стянуло запястья Сораи. Она до крови прикусила щёку изнутри, силясь не издать ни звука, но это не помогло.
Брови Аэриса дрогнули, лицо на долю секунды ожесточилось, и он резко вскинул голову в сторону постели. Он уже шагнул к Сорае, но Эмельда мягко опустила ладонь ему на грудь:
— Я вполне способна совладать с одной маленькой человеческой девчонкой, — бросила она, одарив пленницу насмешливой улыбкой. — Ступай, — поторопила она мужа. — Древний терпеть не может, когда заставляют ждать. К тому же она не смогла бы причинить мне вреда, даже если бы очень захотела.
Точно натягивая невидимый поводок, Эмельда едва заметно согнула пальцы — и путы на руках Сораи сдавили кости ещё крепче. Лозы. Подчиняясь магии феи, они бесшумно отделились от каменной стены в изголовье кровати и плотно спеленали её запястья наподобие деревянных наручников, намертво пригвоздив руки к бокам.
Взгляд Аэриса медленно скользнул по фигуре Сораи — казалось, внутри него бушует нешуточная буря. Он двинулся к ней: неторопливая, размеренная поступь ни капли не сглаживала ощущение первобытной угрозы, волнами исходившей от каждого его движения.
Сорая инстинктивно попыталась сгруппироваться для защиты, но лишь тихо зашипела сквозь зубы, когда острые шипы впились в нежную кожу рук, удерживая на месте.
Когда Аэрис склонился над ней, все тени в комнате, казалось, потянулись следом за его силуэтом:
— Запомни раз и навсегда, смертная, — процедил он, и яд в его шёпоте заставил её желудок сжаться в тугой комок. — Моя жена для меня дороже всего сущего на этом свете. Если с ней хоть что-то случится, если ты посмеешь тронуть хотя бы волос на её голове — я предам тебя таким мукам, которые твой садистский умишко даже не способен вообразить. Я ясно выразился?
Сорая молча кивнула — ибо что ещё оставалось делать, будучи прикованной к постели? Мысль о подчинении подобной твари вызывала глухую ненависть, но то, как его присутствие высасывало весь воздух из спальни, и то, с какой жадной готовностью тени ждали его единственного приказа разорвать её на части, заставило прикусить язык. Связываться с ним ей сейчас явно не с руки — по крайней мере, пока пальцы не сомкнутся на рукояти боевого ствола.
Закончив с предупреждением, Аэрис развернулся и зашагал к дверям. Он запечатлел долгий, собственнический поцелуй на щеке Эмельды — словно смакуя каждую секунду прикосновения, — а затем растворился в пустоте, не оставив и следа.
Эмельда ещё пару секунд с затаённой нежностью глядела на опустевшее место, а затем повернулась к Сорае. Её улыбка преобразилась, налившись холодным, оценивающим любопытством — так придирчиво разглядывают новое платье или пару туфель на витрине:
— Ты ведь знаешь, кто я.
Голос звучал обманчиво ласково, но по спине Сораи всё равно пробежал мороз.
С этой ослепительной улыбкой, накрашенными розовым губами и безупречной осанкой Эмельда вполне могла сойти за столь же хрупкое и прелестное создание, как и цветы в её причёске. Но в этом подземном аду внешность не стоила ломаного гроша. Она оставалась частью этого чудовищного мира, и пусть феи не владели сокрушающей разум силой эфириалов или дар’рак, беззащитными они не были никогда.
— А должна? — бросила Сорая, всем видом демонстрируя полнейшее равнодушие.
Пухлые губы Эмельды тронула мимолётная усмешка:
— Мы что, всерьёз собираемся делать вид, будто ты не просиживаешь часами у окон и балконов, выслеживая и вынюхивая всё вокруг? — Фыркнув, она извлекла из потайного кармана платья серебристо-синюю фляжку и сделала щедрый глоток. — Ну да ладно, давай покончим с этим поскорее, идёт? — бросила она, пряча сосуд обратно в складки шифона. — Меня уже ждут.
Двигаясь с грацией женщины, проведшей всю жизнь в танце — в летящих юбках и на каблуках столь головокружительных, что ими можно было задеть звёзды, — Эмельда подхватила с пола кожаный саквояж и легко переплыла комнату. Тончайший, похожий на паутинку шифон её платья мерцал, точно третья пара крыльев; она беззаботно опустилась на край постели подле Сораи, настолько близко, что ткань мазнула по тыльной стороне ладони пленницы.
Сорая невольно опешила от подобной наглости. Разумеется, её запястья были намертво скованы побегами и не сдвигались ни на дюйм, но лишь безумец стал бы по собственной воле садиться столь вплотную к смертельному врагу.
Если Эмельда и приметила напряжение Сораи, то никак его не выдала:
— Помнишь, что с тобой произошло? — спросила она, расстёгивая пряжки саквояжа тонкими, костлявыми пальцами.
Сорая следила за тем, как фея извлекает на свет несколько фиалов с переливающейся жижей, прежде чем процедить:
— Меня укусила фея.
— Верно, причём отборная паскуда из всех возможных. Подобный дар редко встречается среди нашего племени, но все подручные Мораны выделяют особый яд — редкостная, смертоносная дрянь. К твоему счастью, Икарус успел дотащить тебя до меня вовремя, чтобы начать терапию, иначе ты уже пару дней как кормила бы пауков на дне провала.
О, какая трогательная перспектива.
— Тебе никто никогда не говорил, что сострадание к больным у тебя хромает на обе ноги?
Эмельда едва слышно фыркнула. На таком расстоянии розовые и золотые веснушки, рассыпанные по её щекам и переносице, походили на мерцающие созвездия:
— Феи не обладают целительской магией. Я просто отлично лажу с травами. Твой жар спал прошлой ночью, так что худшее уже позади.
Лозы туже обвились вокруг рук Сораи, стоило ей попытаться сменить положение тела. Ясно: даже не дергайся.
— Сколько я была без сознания?
— Двое суток.
Сорая титаническим усилием удержала лицо бесстрастным, но внутри всё затопило волной облегчения. У неё оставалось ещё целых три дня, чтобы прийти в форму, прежде чем явится Ма’вареа. Слава солнцам.
Стоило Эмельде поднять ладонь, как одна из ветвей, вплетённых в её волосы, внезапно распустилась тёмно-пурпурными и багровыми соцветиями. Она сорвала лепесток, капнула на него пару капель искрящегося серебристого зелья и вытянула руку перед лицом Сораи:
— Это прижжёт рану.
Она не оставила Сорае ни секунды на ответ или сопротивление, с нажимом припечатав мокрый лепесток прямо к сочащейся плоти на шее.
Боль вспыхнула адская, хотя фею это ничуть не заботило. Она удерживала примочку несколько долгих секунд, затем поднесла к свету свечи, придирчиво оценивая результат.
Сорая разглядывала её исподлобья. Эмельда казалась хрупкой былинкой — прелестной, но пугающе истощённой: острые ключицы едва ли не прорывали тонкую бледную кожу на её груди. Впрочем, это ровным счётом ничего не значило и ничуть не помешало бы ей приказать этим побегам переломать Сорае кости, взбреди ей такая блажь.
Эмельда непременно должна была приходиться родней той самой фее из воспоминаний Икаруса — той несчастной, которой отсекли крылья на глазах у замершей толпы. Словно перед глазами стояли две статуи одной и той же женщины, изваянные разными мастерами. Те же тонкие, заострённые черты, тот же изгиб тёмных бровей, та же форма губ сердечком. Разумеется, различия имелись: та, другая, была выше ростом и плотнее сложена, линия волос расходилась в противоположную сторону, а глаза Эмельды балансировали на той тонкой грани, когда радужка кажется едва ли не чересчур огромной для узкого лица, тогда как у её соплеменницы они были мельче и миндалевидными.
Сёстры? Или как минимум кузины.
У Сораи чесался язык расспросить о ней. Выведать, чем она заслужила столь чудовищную казнь. Кем она приходилась Малакаю, Аэрису и самому Икарусу, раз сумела вызвать столь острую, раздирающую боль у каждого из них.
Сорая усилием воли прогнала эти мысли прочь. Она потратила слишком много сил, чтобы выжечь образ Икаруса из своей головы, и не позволит ему прокрасться обратно сейчас. Он чудовище, независимо от того, сколько горя ему довелось хлебнуть, и у неё не было ни малейшего желания видеть в нём кого-то иного.
Ей нужно продержаться в этом вертепе всего три дня, и она будет свободна.
Судя по всему, оставшись довольной увиденным, Эмельда убрала лепесток в саквояж:
— Ну так что, — заговорила она певучим, нежным голосом, срывая из волос второй лепесток и капая на него розовой жидкостью из другого пузырька, — Мортис выкинул что-то из ряда вон, чем навлёк на себя гнев Богоубийцы, или бедолаге просто не повезло подвернуться тебе под руку?
— Можно сказать и так.
Азартный огонёк вспыхнул в глазах феи:
— Поделишься подробностями?
— Не с тобой.
Эмельда цокнула языком:
— Какая ты зануда. — И прижала второй лепесток к шее Сораи.
Этот обжёг куда беспощаднее.
Сорая со свистом втянула воздух сквозь зубы, когда снадобье вгрызлось в открытую плоть:
— Что это за дрянь?!
— Просто средство, чтобы вытянуть остатки яда.
Сорая была готова поклясться, что Эмельда врёт: ощущение было таким, будто концентрированную кислоту щедро заливали прямо в кровоток.
— Дыши глубже, — убаюкивающе протянула фея, стоило Сорае дернуться. — Жжение утихнет через секунду.
— Будто твои обещания стоят хоть ломаного гроша, — огрызнулась Сорая, пока шипы глубже впивались в её запястья при каждой попытке вырваться. Сука, как же это было больно. Неужели Эмельда нарочно вдавливает пальцы сильнее, наслаждаясь её мучениями? Похоже, внутри она была далеко не столь безупречна, как снаружи. — И что вообще за херня такая — «дыши глубже»?
Она слышала эту фразу в подземельях не раз. Из уст фей, пролетавших мимо её балкона. В тронном зале, когда её только схватили.
Не сводя взгляда с компресса, Эмельда едва заметно нахмурилась, отчего её кукольное личико тронула редкая тень серьёзности:
— Это просто поговорка, которая прижилась у нас здесь, внизу. Дыши глубже, чтобы успокоить разум. Дыши глубже — и всё будет хорошо. — Она провела наманикюренным ногтем по краю лепестка, будто проверяя реакцию. — Напоминание о том, что, как бы паршиво ни шли дела под этой толщей камня, порой один глубокий вдох помогает пережить любую бурю.
— И что, помогает?
Эмельда одарила её колкой усмешкой:
— А ты сама попробуй, потом расскажешь. — Второй лепесток, судя по всему, справился с задачей: Эмельда уложила склянки обратно в саквояж и передала его ближайшей ветви, которая послушно отнесла ношу на кресло.
— Мы закончили? — спросила Сорая, всем сердцем надеясь на утвердительный ответ.
— На сегодня — да. — Эмельда закатила глаза. — Хотя мне наверняка придётся заглянуть к тебе через пару дней, чтобы убедиться, что яд вывелся окончательно. — Она снова приложилась к фляжке; содержимое оказалось настолько терпким и горьким, что фея сдавленно закашлялась в кулак, после чего с любопытством уставилась на Сораю: — А ты та ещё пороховая бочка, верно? Неудивительно, что Икарус первое время всерьёз подозревал в тебе примесь крови дар’рак.
Несмотря на плотное шерстяное одеяло, укрывавшее её тело, кровь Сораи превратилась в лед:
— Он подозревал… что?
Эмельда залилась звонким, грудным смехом. Она подсела чуть ближе, оправила воздушный шифон юбок и подалась вперёд с видом закадычной подружки, сплетничающей за бокалом вина:
— Да расслабься ты. Он засомневался в ту самую секунду, как тебя приволокли в замок — потому что ты ухитрялась вышвыривать его из своей головы. Вот он и перерыл твою родословную так глубоко, как только сумел дотянуться. — Она сделала ещё один глоток: — Ты чистокровный человек до мозга костей, Богоубийца… хотя я ума не приложу, зачем он вообще тратил на это время. Даже если бы в твоих жилах и текла капля крови дар’рак из времён задолго до того, как Алина замуровала нас здесь, это не сыграло бы никакой роли. Мы ведь не рождаемся с магией. Нам её даруют.
Сорая снова принудила лицо застыть бесстрастной маской, хотя внутри у неё всё оборвалось от изумления. Эмельда круглая идиотка? Или настолько накачалась дурью из своей фляжки, что попросту не отдавала себе отчёта в чудовищной важности сведений, которые только что выболтала?
До рокового желания Алины Рамафаэль оставался единственным существом, владевшим магией. А поскольку способности в рядах подземных рас распределялись примерно одинаково — феи неизменно повелевали растениями в разной степени силы, эфириалы подчиняли себе тени, — ворделлианцы всегда исходили из аксиомы, что природа этой силы чисто биологическая.
Неужели штаб ошибался?
Сорая насмешливо вскинула бровь, напуская на себя ленивый скепсис:
— Ну так просвети меня, знахарка. Как же устроена ваша магия?
Эмельда скосила на неё чуть затуманенный взгляд; ответный смешок прозвучал уже слегка заплетающимся:
— Ой, будто сама не знаешь.
Сорая пожала плечами, подыгрывая собеседнице и надеясь, что брошенная крупица информации подтолкнет ту к дальнейшим откровениям — или хотя бы заставит сделать ещё пару глотков, развязывающих язык. Любой здравомыслящий офицер раскусил бы подобный маневр в секунду, но Эмельда…
— Нашим учёным так и не удалось разгадать этот секрет. Да и ваши сородичи в качестве пленных никуда не годятся — спасибо тем кнопкам самоуничтожения, которыми напичканы ваши шлемы.
Брови Эмельды удивленно взметнулись:
— Чем-чем напичканы?
— Аварийными ликвидаторами. Проводами, чарами или чем вы там взрываете шлемы изнутри, когда мы берем ваших бойцов в плен, чтобы лишить нас возможности провести допрос.
Эмельда уставилась на неё остекленевшим взглядом, а затем буквально зашлась хохотом:
— Какие же вы, люди, уморительные! Шлемы, взрывающие собственные головы… боги, какая чушь несусветная! — Она качала головой, продолжая хихикать, и снова приложилась к фляжке: — И что же происходит, а? Вы просто сгребаете наших воинов в свои летающие повозки, тащите на базы, и — бам! — наши глупые котелки разносятся в клочья прежде, чем вы успеваете содрать с них кожу ради разведданных?
— Именно так. И не могла бы ты передать вашим умельцам просьбу придумать что-нибудь менее тошнотворное на будущее? Зрелище отвратительное. Выглядит так, словно чья-то гигантская рука сжала их череп и раздавила в лепешку.
Эмельда картинно закатила глаза с тяжким вздохом:
— Ой, ладно уж, передам твое пожелание. Кнопки самоуничтожения… Надо же такое выдумать! — Судя по всему, шутка позабавила фею достаточно, чтобы она беззаботно продолжила: — Мы получаем силу во время Церемонии Перерождения. Древний проводит её дважды в год, и каждая семья, где с прошлого раза родился младенец, обязана явиться на поклон вместе с дитём. Кроме зверья, разумеется: драконы, преследователи, големы… они лишены искры магии, так что их детёнышей не таскают. Рамафаэль делает крошечный надрез и берет каплю крови ребёнка, а взамен мы выпиваем каплю его собственной.
От одной этой мысли к горлу Сораи подступила удушливая волна омерзения, но она не позволила ни единому мускулу дрогнуть на лице — из панического страха, что фея замолчит:
— И он проделывает это с каждым младенцем под землёй? Откуда у него вообще столько крови?
Эмельда внезапно проявила живейший интерес к собственным ногтям. Её взгляд сделался слегка остекленевшим:
— Он цедит её постепенно, в течение всего года. Пару литров в день — вот так, по капле. Мерзость несусветная, если спросишь меня. Слава тьме, это проделывают во младенчестве. Представляешь, каково было бы помнить такое дерьмо во всех подробностях?
— Разве это не истощает его силы? — При такой численности населения от одной только мысли об объёмах требуемой крови у Сораи закружилась голова. Впрочем, Норин эти сведения могли бы прийтись весьма кстати.
— Ещё как истощает. У Древнего полно разных даров, это правда, но в основе своей он — гемокинетик.
Ледяная волна первобытного ужаса прокатилась по телу Сораи:
— Рамафаэль способен управлять кровью?
Эмельда запрокинула голову, допивая последние капли из фляжки:
— Жуткая магия, но сокрушительная. Его кровь восстанавливается в разы быстрее нашей, к тому же он умеет выковывать из неё боевое оружие. Он единственный такой во всём мироздании, и именно из его крови мы все черпаем свои силы.
Значит, он для них вроде мессии? Не потому ли дар’рак, феи и прочее подземное отродье хранят ему столь фанатичную верность?
— И что происходит потом? — поторопила Сорая, заметив, что улыбка феи становится всё более ленивой, а хмель окончательно берет своё: — Что происходит с младенцами? Они пьют кровь Рамафаэля и сразу обретают способности?
— Ну, почти, — протянула Эмельда. — Хотя порой требуется несколько месяцев, чтобы дары проявились в полной мере.
— Какое убожество.
— Согласна, звучит дико. Но сражаться с врагом, научившимся обуздывать ярость солнц, ничуть не слаще. Вы делаете то, что должно ради выживания, и мы поступаем точно так же.
Сорая уже открыла рот, чтобы в пух и прах разнести этот довод, как резкая пульсирующая вспышка прострелила затылок. Она зажмурилась и стиснула зубы до скрежета, пережидая, пока волна схлынет. Когда веки разомкнулись, Эмельда пристально разглядывала её лицо:
— Это ещё что такое было?
— Обычная головная боль. — Тупая пульсация никуда не делась, монотонно отбивая навязчивую дробь прямо за глазницами: — Полагаю, остаточное действие яда?
Верхняя губа Эмельды брезгливо дёрнулась, словно под нос ей сунули кусок тухлятины:
— Нет. Яд здесь ни при чём. Я кручу пеплокурево для мальчиков — помогает уснуть и всё такое. Я и для тебя собиралась свернуть пару штук, чтобы окончательно вытравить последствия укуса… Подмешаю туда трав и от головы.
— Не нужно ничего делать. — Непрошеное тепло, которому совершенно не было места в этой темнице, разлилось по груди от столь искренней заботы. Сорая поспешно затоптала это чувство. Здесь у неё не было и не могло быть друзей. Доверять нельзя никому.
— Ой, цыц мне тут! Будешь курить, и точка. — Эмельда поднялась на ноги, слегка покачнувшись, разгладила несуществующие складки на тонком шифоне юбок и весело ухмыльнулась Сорае сверху вниз: — Вопреки тому, что ты себе там напридумывала, здесь вовсе не каждый спит и видит, как бы сжить тебя со свету.

Вы пропустили