Холли Рене «Проклятый луной» Глава 5
Лу
Звезды уже отвоевали себе небосвод, проколов тьму крошечными остриями света, когда за мной пришла Каэли.
Я сидела ровно там, где она оставила меня много часов назад: в трюме, в крошечной каюте едва шире размаха моих рук. Примостившись на краю узкой койки с тонким матрасом, продавившимся под телами незнакомцев задолго до меня, я неотрывно смотрела в круглый иллюминатор — туда, где море бесконечно сходилось с небом.
Луиза.
Бескрайний океан простирался во все стороны, и вся его неизбывная мощь каким-то чудом умещалась в этот глухой, настойчивый зов. Мое имя долетало со всплеском каждой волны — столь слабое, что я уже начинала сомневаться в собственном рассудке.
Дверь со скрипом отворилась, и силуэт Каэли замер на фоне тусклого света коридора. Ее лицо оставалось непроницаемым, пока она разглядывала меня, а затем она коротко и решительно кивнула:
— Пора, — произнесла она тихо. — Скоро бросят якорь.
Я вскочила на ноги, и сердце мгновенно заколотилось от гремучей смеси ужаса и ожидания.
— Мы… — дыхание перехватило. — Мы уже добрались до Нерате?
— Нет. Мы подходим к пограничным землям. — Она развернулась и растворилась в полумраке, поднимаясь по ступеням.
Я поспешила следом:
— Пограничные земли?
Она замерла так резко, что я едва не врезалась ей в спину:
— Земли, где грань между вашим миром и нашим истончается настолько, что сквозь нее можно пройти.
— Я знаю, что такое пограничные земли, — бросила я резче, чем собиралась. — Но зачем нам там останавливаться?
Каэли чуть прищурилась, изучая мое лицо:
— Ни один корабль не пройдет сквозь болота, разделяющие наши миры. Вода там становится слишком мелкой, а протоки — чересчур коварными.
Я поднималась по трапу вслед за Каэли, скользя одной ладонью по сырой стене для равновесия, а другую прижав к боку. Дыхание сбивалось — частое, неглубокое, пока я готовила себя ко всему, что могло поджидать наверху. Желудок скручивало на каждой ступени, словно тело уже знало то, во что разум наотрез отказывался верить: я навсегда оставляла позади привычный мир.
Выбравшись на палубу, я оцепенела. Туман накатывал на корабль тяжелыми, клубящимися волнами. Белая мгла обвивала лодыжки, ледяными пальцами поднимаясь по икрам все выше и выше. Она стирала очертания палубы, пока я не перестала видеть дальше собственной вытянутой руки. Соленый воздух жег потрескавшиеся губы, и каждый вдох отдавал промозглой сыростью, оседая в легких. Я уперлась ногами в скользкие доски, впиваясь пальцами в шершавый поручень фальшборта, чтобы не соскользнуть по накренившейся палубе.
Туман льнул ко мне — живой и удушающий в своей навязчивой близости, но я стиснула зубы и заставила себя двигаться. Мир за бортом почти полностью растворился в белесой пелене, и все же море под ним продолжало петь.
Луиза.
Корабль без предупреждения вздыбился на волне, и мои ноги разъехались по мокрому дереву. Колено с глухим стуком врезалось в палубу, прострелив ногу вспышкой боли. Череда проклятий сорвалась сквозь зубы прежде, чем я успела прикусить язык.
Каэли резко обернулась, и ее взгляд рассек густую пелену между нами.
— Смотри под ноги, — прошептала она едва слышно за скрипом снастей.
Только сейчас я заметила, как побелели ее костяшки, вцепившиеся в темное дерево фальшборта, и как осторожно, сдержанно она втягивала воздух крошечными глотками — будто боялась впустить в легкие слишком много этого тумана.
Я выпрямилась и шагнула к ней, распластав пальцы по скользким перилам: мы встали плечом к плечу, пока мир вокруг окончательно исчезал. Туман глушил все звуки, оставляя лишь неумолчное шуршание воды да протяжный стон канатов над головой. На краткий миг сквозь дымку мелькнули силуэты матросов, занятых своей работой, прежде чем мгла снова поглотила их целиком.
Меня пробрала дрожь, не имевшая ничего общего с сырым холодом. С самого детства шепотки о пограничных землях отравляли мои кошмары. Когда старики заводили речь о болотах, они неизменно вспоминали тех первых отчаявшихся женщин, что предали себя на милость Айсу. До того, как пало проклятие Утопленного обета, эти женщины, захлебываясь собственным горем, молили богиню избавить их от смертных страданий. И год за годом Айсу исполняла их мольбы поцелуем соленой воды: печаль обращалась в песнь, смертная плоть — в древний миф, и сирены пограничных земель делали свой первый вдох под толщей волн.
Ветер с яростью хлестнул по парусам, и матросы перекликнулись через палубу:
— Лечь в дрейф! — донеслось с носа.
— Десять саженей, глубина падает!
Их голоса звучали глухо и отстраненно, будто доносились из другого мира, и разобрать слова сквозь скрежет якорной цепи было почти невозможно.
Корабль содрогнулся всем корпусом, и дерево застонало, когда ход замедлился. Плечи Каэли поднимались все выше с каждым ее встревоженным взглядом в туман, пока она вдруг не замерла на полувдохе.
— Что… — начала я, но слова застряли в горле: из тумана шагнул Утопленный король. Его присутствие резануло по нервам с такой силой, будто к моей шее приставили обнаженный клинок.
Он приближался сквозь пелену, и хотя я упрямо держала глаза опущенными, все мое существо было приковано к нему. Море по-прежнему звало меня по имени, но этот зов истаял под бешеным грохотом пульса, когда я увидела невесомый лоскут черной ткани, свисавший с его пальцев.
Шелк колыхался на ветру, точно сорванный клочок ночи.
— Подойди, — велел Утопленный король, и приказ повис в воздухе между нами.
Сначала я не сдвинулась с места. Ни на единый чертов дюйм.
Пальцы до боли побелели на перилах, а взгляд впился в ткань в его руке. Холодный туман клубился вокруг, но кровь внутри вскипела обжигающим упрямством.
— Я тебе не собачонка, — отозвалась я тише, чем хотела. — Если тебе что-то нужно, можешь соизволить попросить по-человечески.
Каэли шумно втянула воздух, но я даже не повернулась к ней. Внимание оставалось приковано к королю, сделавшему еще один шаг и сократившему расстояние между нами. Черная ткань скользнула в его руке, и узоры, высеченные на коже, поймали тусклый свет — казалось, они мерцали и двигались, когда мышцы ладони сжались на шелке.
— Возможно, ты и не собачонка, — вкрадчиво прошептал он, — но я — твой король.
Жар ожег мне шею, и желание вскинуть подбородок и встретиться с ним взглядом стало почти непреодолимым. Пульс на горле колотился так бешено, что он наверняка видел его биение, но это не помешало опасным словам сорваться с языка:
— Ты мне не король. Я не принадлежу Нерате.
Он закаменел, пальцы на ткани замерли, а затем он шагнул еще ближе. Он оказался так близко, что сквозь сырую промозглость воздуха я почувствовала исходящий от него сухой, сжигающий жар. Я не поднимала глаз, но кожей ощущала, как его невидимый взор медленно оглаживает каждый дюйм моего тела.
— Пока нет, — произнес он голосом темным и глубоким, как открытое море. — Но стоит нам пересечь эти болота, и ты окажешься в моем мире, ведьмочка. Вскоре ты станешь королевой Нерате, и заруби себе на носу, — его голос упал до едва различимого шепота, предназначенного лишь мне одной, — я буду твоим королем.
Тепло плеча Каэли рядом исчезло: палуба скрипнула под ее сапогами, когда она отступила в сторону. Воздух между мной и Утопленным королем истончился, натянувшись до предела, точно перед ударом молнии. Его взор пригвоздил меня к месту, и что-то внутри наотрез отказалось съеживаться от страха, вопреки всем инстинктам, вопившим о бегстве.
— Повернись, — приказал он, и я ощетинилась; каждая мышца одеревенела в глухом сопротивлении.
Повернуться спиной к нему — или к любому фейри — значило добровольно подставить горло волку. Ноги словно приросли к доскам, а гул крови в ушах почти заглушил звуки корабля и моря.
— Пожалуйста, ведьмочка. — Слова проскользнули сквозь его зубы острым клинком, и тело повиновалось раньше, чем включился рассудок.
Я разжала пальцы на поручне и повернулась лицом к туману над водой. Влажная мгла прилепила волосы к шее, а дыхание стало прерывистым, пока я замерла в мучительном ожидании, чересчур остро осознавая каждый дюйм расстояния между нами.
Он шевельнулся позади, мазнув ладонью вдоль моего позвоночника, и я дернулась, словно от ожога.
— Эта вуаль — единственное, что убережет тебя, — прошептал он: горячее дыхание коснулось уха, когда кончики его пальцев огладили мою челюсть. Он слегка приподнял мое лицо за подбородок, и от этого прикосновения по телу прокатился электрический разряд, совладать с которым было выше моих сил.
— Значит, меня ослепят, — выдавила я, отчаянно пытаясь унять дрожь в голосе, пока его большой палец гладил мой висок, — ради безопасности от тебя?
— Нет. — Он скользнул мягкой тканью по моим глазам, пока я затаила дыхание, а его грудь прижалась к моей спине. — Я тебе не твоя деревня, ведьмочка. Я не желаю видеть тебя слепой или связанной.
Я прижала пальцы к тонкому полотну, оказавшемуся нежнее самого чистого шелка:
— Но ты все равно надеваешь ее на меня?
Его пальцы перебирали пряди на затылке, и каждое касание кожи головы отзывалось предательской, непрошеной дрожью вдоль спины. Я крепко зажмурилась под тканью, когда тьма сомкнулась вокруг, отчаянно подавляя порыв вырваться из его рук.
— Я делаю лишь то, что не позволит проклятию дотянуться до тебя так долго, как это возможно, — его костяшки пальцев задели нежную кожу на затылке, затягивая узел. — Можешь считать меня чудовищем, ведьмочка, но уверяю тебя: привезти тебя в Нерате — последнее, чего бы мне хотелось.
Его слова не должны были ранить, но они обожгли — глубже и больнее, чем кровоточащие ссадины на моих запястьях.
— Ты мог бы оставить меня привязанной к тому столбу, — процедила я сквозь зубы. — Там хватало девиц, готовых на все, лишь бы стать твоей королевой, и все же…
— И все же — что? — Его голос завибрировал прямо во мне, пока костяшки медленно чертили линию от моего локтя к запястью. Лишившись зрения, я ощущала прикосновения его пальцев как единственную реальность этого мира. Я чувствовала каждую мозоль и малейшее движение его руки. — И все же я выбрал ту единственную, которая наотрез отказывается падать на колени. — Голос его струился вкрадчивой, смертоносной тягучестью, обвивая меня точно дым.
Я промолчала. Лишь сжала челюсти и приготовилась к тому, что последует дальше.
Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья: прикосновение было расчетливым, но пугающе осторожным, когда он огладил воспаленную кожу там, где еще недавно въедались веревки:
— Море жаждет покорности, но в тебе нет ни единой черты той, что согласится безропотно утонуть.
Я резко выдернула руку из его хватки, когда эти слова хлестнули по чему-то дикому, затаившемуся глубоко внутри. Легкие сковало спазмом, а рот наполнился привкусом соли, пепла и железа. Вопль матери всплыл в памяти без спроса, и я зажала уши ладонями, отчаянно пытаясь вытолкнуть его наружу.
Луиза.
Зов накатил снова, раскалывая череп изнутри.
Луиза. Луиза. Луиза.
Соль облепила мой язык так плотно, что я едва не задохнулась от ее горечи, а голос моря взрывался внутри меня сокрушительными волнами, пока кости не заныли от гулкого эха собственного имени.
— Нет, нет, нет, — шептала я, изо всех сил прижимая ладони к ушам.
Но зов пучины становился лишь громче, пока я физически не ощутила, как он ползет по венам и сочится сквозь поры.
Море забирало меня себе, обращая кости в соль, а кровь — в рассол. Зрение двоилось и плыло за вуалью — сплошная тьма, подернутая серебряной рябью, — и мне отчаянно хотелось сорвать эту проклятую ткань с лица.
Я молила лишь об одном: чтобы все прекратилось. Жаждала, чтобы оно оставило меня в покое, и была готова упасть на колени, вымаливая пощаду у Айсу.
Но вовсе не руки Айсу нашли меня и выдернули из бездны.
Пальцы Утопленного короля впились мне в плечо, встряхивая с силой, но его слова утонули в грохочущем реве в ушах. Я до боли зажмурилась из страха перед проклятием — но какое еще безумие могло принести возмездие Айсу, если море уже затопило мой тонущий рассудок?
Он оттащил меня от фальшборта, и я едва успела осознать, как сжалась его хватка и как палуба ушла из-под ног. Король развернул меня к себе, и земля окончательно выскользнула из-под подошв. Тело развернуло, и мои ребра с размаху врезались в его грудь.
Я пошатнулась, мои ноги спутались с его ногами, и я попыталась отпрянуть. Но это движение лишь прижало меня теснее, пока мой висок не уперся в его ключицу.
Луиза.
Его хватка не ослабла ни на йоту, и щекой я чувствовала, как тяжело и гулко колотится его сердце. Его вторая ладонь взметнулась вверх, с силой прижавшись к моей грудине, и нечто ледяное, древнее хлынуло с кончиков его пальцев прямо мне в грудь. Сила расползлась, точно чернила в воде: темные усики побежали по жилам, обвивая ребра и втекая в промежутки между ударами сердца. Казалось, он силой вытягивал море из моих вен, замещая его чем-то неизмеримо более темным и сдержанным.
— Довольно, — приказал он, и его голос рассек морской рев подобно клинку.
Море отпрянуло, словно от удара хлыстом, и ускользнуло из моих мыслей с яростным шипением.
Я бессильно осела на него, колени подломились, а обжигающий холод его магии все еще тлел в тех местах, где его кожа касалась моей. Он не разжал объятий; его пальцы вдавились в чувствительную ямку под моим горлом, но у меня не осталось сил даже на то, чтобы оттолкнуть его.
— Дыши, — скомандовал он, и мое тело повиновалось без разрешения рассудка.
Я жадно втянула воздух, и грудь тяжело вздымалась под его пальцами. Снова и снова — пока края моего зрения за вуалью не перестали смазываться. Его пальцы сжались на мне чуть крепче, и пульс судорожно подскочил под его ладонью. Казалось, каждый удар сердца рвался навстречу его руке — словно он один удерживал поводок между моей плотью и утягивающей на дно тьмой.
— Дыши, ведьмочка, — прошептал он у самого моего уха. — Ты не тонешь. Море не получит тебя этой ночью.
Я сделала слабую попытку вывернуться из его хватки, но чувствовала себя напрочь опустошенной:
— Не называй меня так. Мое имя — Лу.
— Взгляни на меня, — приказал он, но под вуалью я лишь крепче зажмурилась.
— Я сказал: посмотри на меня, ведьмочка. — Его ладонь оторвалась от моей груди и скользнула к краю ткани у виска. — Это соляная вуаль. Повязки в твоей деревне — не более чем дешевая холстина, они бесполезны против истинного взора. Но эта ткань… — его пальцы огладили мою бровь, — …в ее плетение вшиты жемчужины из короны первой Утопленной королевы. Она пропитана солью, собранной в самых темных океанских впадинах, где грань между мирами тоньше всего. — Его дыхание коснулось моего виска. — Она не лишает тебя зрения, но защищает твой взор от того голода, что таится по ту сторону. Каждая избранная невеста носила эту защиту до тех пор, пока обряд связывания не завершится. И ты будешь носить ее вплоть до Лунного прилива.
До моего дня рождения.
— Лишь соляная вуаль отделяет тебя от того, что жаждет забрать тебя себе, — объяснил он, и его голос упал до шепота, завибрировавшего в моих костях.
— А затем… — Меня пробила дрожь, и я уперлась ладонями в его грудь, отчаянно пытаясь увеличить разделяющее нас расстояние. — В Лунный прилив меня принесут в жертву, как и всех остальных. Будто моя жизнь — не более чем дань твоей богине.
— В Лунный прилив я назову тебя своей женой, — отрезал он, и его пальцы жестче сжались на моем теле. — Я исполню то, чего требует проклятие.
Я зажмурилась еще сильнее под вуалью, чувствуя едкое жжение непролитых слез:
— Еще одна невеста, сожранная морем, лишь бы король сохранил свой венец.
— Не смей путать мой долг с жестокостью. — Что-то надорванное, обнаженное лязгнуло в его голосе. — Проклят здесь именно я.
— И все же не ты платишь эту цену, — бросила я в ответ.
Соляная вуаль внезапно показалась невыносимо тугой на лице, а руки, упиравшиеся в его грудь, задрожали от бессильной ярости.
— Ты даже представить не можешь, какую цену мне довелось заплатить.
Мука в его голосе заставила меня замереть; ладонями я почувствовала, как под моими пальцами зачастило его сердце. Каждый инстинкт вопил держать глаза закрытыми, сопротивляться всему, что пряталось за сотканой из соли тканью, но совладать с собой было выше моих сил. Вопреки всякому благоразумию и инстинкту самосохранения, я распахнула веки.
Мир по ту сторону соляной вуали вспыхнул ослепительными искрами, и на мгновение перед глазами не осталось ничего, кроме буйства бледно-голубого сияния. Свет дробился и преломлялся вокруг лица Руна, словно лучи, проходящие сквозь толщу воды. Я вцепилась в его рубаху; руки тряслись от напряжения, пока я удерживала равновесие, а зрение отчаянно пыталось сложить воедино осколки света и тени за вуалью.
Его глаза нашли мои сквозь ткань, и их невозможная лазурь вобрала в себя самые тонкие отблески света. На один замерший удар сердца соляная вязь словно растворилась между нами, оставив лишь свирепую, режущую четкость его взгляда.
Я готовила себя к ужасу — к ветхим басням жрецов об уродливом безумии, которое приносит с собой Утопленный король, но в его облике не было ничего чудовищного. Напротив: в нем сквозила красота — настолько суровая, гибельная и острая, что у меня перехватило дыхание.
Его взгляд таил в себе ненасытный прилив — дикую силу, готовую утащить на самое дно, но в глубине зрачков эта мощь на краткий миг дрогнула, обнажив неприкрытую скорбь. Мое дыхание сбилось; гулкая боль расцвела между ребрами, будто его страдание нашло зеркальный отклик в моей груди.
Светло-каштановые пряди небрежными волнами падали ему на лоб, смягчая безупречные, хищные грани и резкие линии лица. Странные узоры, замеченные мной еще на его руках, поднимались выше по шее, пока не скрылись за острым очертанием челюсти. Сейчас они двигались, живя собственным внутренним пульсом, который притянул мои пальцы против воли рассудка. Сама того не осознавая, я протянула руку: пальцы заскользили вдоль мерцающего следа на его коже.
Рун судорожно втянул воздух и закаменел под моим прикосновением. Он не отстранился. Лишь замер, напряженный до предела, пока пульс отдавался в чернильном следе там, где кончики моих пальцев оглаживали линию на его горле. Голубое пламя вспыхнуло в ямке его ключицы, озарив мою ладонь изнутри, — и мне почудилось, будто я воочию вижу первобытную силу, бурлящую под его плотью.
Он перехватил мое запястье, прерывая путь пальцев:
— Тебе не следует касаться моих приливных меток, — произнес он совсем иначе: голос стал ниже, хриплым и глухим.
— Что это такое? — Пальцы в его хватке дернулись, и каждый нерв во мне взбунтовался от желания прикоснуться к нему вновь. — Неужели у каждого фейри…
Палуба содрогнулась под нами, и его руки попытались удержать меня от падения. Но в следующее мгновение мы уже отпрянули друг от друга, когда окружающий мир с грохотом ворвался обратно. Голоса зазвучали со всех сторон, тяжелые шаги загремели по доскам. Корабль замер, и привычный плеск воды за бортом исчез, сменившись чем-то чужим и тревожным.
Это была леденящая тишина места, которое не принадлежало ни одному из нас.
— Мы пришли в пограничные земли, — произнес Утопленный король.
Желваки на его челюсти дернулись, когда он посмотрел куда-то поверх моей головы:
— Время пришло.
