ДЛИННАЯ ИСТОРИЯ
После получаса изучения каждого шатающегося камня на мосту они выяснили, что каждый из них выпускал стайку золотистых рыб — за исключением трёх или четырёх, откуда вперемешку с золотыми всплывали и белые.
Сначала Роуин подумал, что жетон скрыт где-то среди белых рыб, и нужно поймать одну из них. Но даже несмотря на свои недавние раны, он сумел выловить троих — и никаких подсказок это не дало.
Теперь они лежали на покатом берегу, опустив ноги в струящуюся воду. Роуин по-прежнему был без рубашки после того, как нырнул в реку, и Женевьева изо всех сил старалась сосредоточиться на звёздах, а не на его блестящих от воды кубиках пресса. Пока что она придумала тридцать пять новых созвездий.
— Что произошло в ту ночь, когда ты перестала пить виски? — спросил он первым.
Она повернулась к нему, игнорируя царапающую траву под щекой.
— Ты всё ещё об этом?
— Я любопытный, — пробормотал он.
Ну, это у нас общее.
Она глубоко вдохнула. Было ровно четыре человека в мире, которые знали эту историю. Она сама. Фэрроу. Базиль. И Салем. Пятеро, если Салем всё же рассказал сестре, несмотря на её просьбу не делать этого.
— Эта история может изменить твоё мнение обо мне, — предупредила она.
Он бросил на неё взгляд искоса:
— Ты даже не представляешь, что я сейчас о тебе думаю, проказница.
Это правда.
— История длинная, — вновь попыталась она.
— Время у нас есть, — сказал он.
— Ладно, сдаюсь, — отозвалась она. — Полагаю, мне всё-таки придётся объяснить, кто такой Фэрроу.
Он усмехнулся. Видно было, что именно этого он и добивался. Что только подтверждало: мужчины любят сплетни и драму ничуть не меньше женщин.
— Я впервые встретила Фэрроу Генри, когда мне было пятнадцать. Я пробралась на благотворительный бал в Hotel Monteleone, неподалёку от Ройал-стрит. Тогда это было моё второе любимое место в Новом Орлеане. Столько утончённых людей, за которыми можно было наблюдать.
Она вспомнила женщин, которых видела на таких приёмах, как они повлияли на её вкус — на любовь к роскошным вещам… и на отвращение ко всему паранормальному.
— Я заметила его почти сразу, — продолжила она. — Во-первых, он был единственным, кто хотя бы приблизительно был моего возраста. А во-вторых — он явно затевал неудачное ограбление, пытаясь утащить целую бутылку бурбона из-за стойки. Ну и я решила вмешаться.
— Удивительно, — буркнул Роуин.
Она пнула его здоровой ногой и продолжила:
— Бармен его заметил и уже собирался выкинуть вон, но, к счастью, я очень хорошо умею падать в обморок.
Роуин фыркнул:
— А как можно хорошо научиться падать в обморок?
— Носить корсеты.
— М-м-м, — усмехнулся он. — Продолжай.
— В общем, я отвлекла внимание. Бармен бросился ко мне, а Фэрроу успел улизнуть с бутылкой. Когда я чудесным образом пришла в себя, начала его искать — но нигде не нашла.
Хотя жаль, что всё было не так. Она уставилась в звёзды, сжав зубы, чтобы досказать историю. Несмотря на то что Фэрроу продолжал являться ей в кошмарах почти каждую ночь, вслух рассказывать о нём было куда болезненнее.
Что-то коснулось тыльной стороны её ладони — пальцы Роуина.
Ласковое. Утешающее.
Она глубоко вдохнула.
— Я шла домой и решила зайти на набережную. Это моё любимое место в Новом Орлеане. Под звёздами, в свете газовых фонарей, глядя на воду, я могла притвориться, что стою на краю чего-то большего, а не застряла там, где всегда была. И, как назло — как же любит это судьба, эта жестокая стерва, — именно там я снова встретила Фэрроу. Он был с друзьями. И, конечно, с бурбоном. Впервые я напилась не в Гримм-Мэноре. Он отвёз меня к себе — в роскошный особняк в Гарден-дистрикт. Всё было таким, как в мечтах. Когда его друзья ушли, я впервые осталась с мальчиком наедине. Впервые…
Слова застряли в горле от эмоций.
Её первый опыт не был ни болезненным, ни неловким, ни полным стыда. Фэрроу был добрым. Страстным. Именно таким, каким она себе это представляла в мечтах. Во всяком случае — тогда, в том возрасте.
Он не выгнал её из кровати, как только всё закончилось. Не отказался обнять. И очень долго она хранила память об этой первой ночи, как нечто дорогое.
Роуин ждал, не торопя, и она чувствовала: он слушает. Весь. Целиком.
— После той ночи он пообещал, что мы снова увидимся, — прошептала она. — И правда появился. Всё лето он ухаживал за мной, показывал места, где я никогда не бывала, дарил ощущения, которых я не знала. Его семья — невероятно богатая. Та, у кого сервиз на каждый случай жизни. У кого фамилия красуется на табличках исторических зданий и улиц. Та, что отправляет сыновей в элитные интернаты за границу, чтобы обеспечить им лучшее образование.
— А, — только и сказал Роуин.
Она кивнула в небо.
— Я была убита. Не выходила из комнаты месяц. Маме было всё равно. Офелия — да, но я ей никогда не рассказывала, как далеко всё зашло, так что соврала и научилась прятать правду. Фэрроу обещал писать. И сначала действительно писал каждую неделю. Потом — пару раз в месяц. Потом — последнее письмо на мой шестнадцатый день рождения. И всё. Я годами приходила в себя. Пыталась через других забыть его. В конце концов получилось. Я перестала о нём думать. — Она вырвала пучок травы и стала рвать его в мелкие кусочки. — А потом этот ублюдок вернулся.
Теперь она села, раздражённо перебирая стебли у себя в руках. Роуин тоже поднялся, подтянул колени к груди и, подперев щёку кулаком, уставился на неё.
— Полагаю, дальше всё пошло наперекосяк?
Она горько рассмеялась:
— Он вернулся так, будто ничего не произошло. Будто он не разорвал мне сердце, а я не пыталась годами вычистить его из себя. Я велела ему оставить меня в покое. У меня были другие друзья — Люси, Айрис, Базиль — и мне было хорошо без него. Это была первая компания, где я чувствовала себя своей. И он отравил это. Он с Базилем стали неразлучны. Айрис он познакомил со своим братом, и она влюбилась по уши. Постоянно умоляла меня ходить с ними. Люси была на моей стороне, но у её семьи начались проблемы, и она немного отдалилась.
— Не говори, что ты просто сдалась, — лениво произнёс Роуин.
— Конечно, нет, — фыркнула она. — Я заставила его выпрашивать. Три месяца. Прежде чем согласилась увидеться снова.
— Три месяца? Это почти вечность, — заметил он, пропитав голос сарказмом.
— Без хорошего секса — точно, — буркнула она.
Уголки его губ поползли вверх:
— Попробуй пять лет — и потом поговорим.
Она вытаращила глаза:
— Пять лет?
Он отвёл взгляд:
— У меня были дела поважнее, помнишь? Ну так вот — к твоей истории.
Она почти и забыла, что рассказывала всё это вслух.
— Да. Я согласилась, и он поклялся, что пришёл надолго. Начал работать с дедом, говорил, что готов к серьёзным отношениям. Месяцами я засыпала рядом с ним под его обещания. Что он сделает мне предложение. Построит дом моей мечты. Поможет с семьёй. Потому что Офелия ещё не знала, но мама собиралась ввергнуть нас в полное банкротство. — Дыхание сбилось. — А двадцатого февраля прошлого года он передумал.
Она бросила траву в ручей, наблюдая, как каждый стебелёк оставляет за собой рябь. Разговор с Фэрроу в тот день, она знала, не сотрётся из памяти, пока не станет прахом.
— Он сказал, что его семья слишком благородная, чтобы пустить в родословную кого-то с паранормальной кровью. Что я сошла с ума, если считала иначе. Сказал, что обручен с какой-то девицей в Лондоне. И что мы можем провести ещё две последние ночи. — Лицо её пылало от стыда. — Я написала ему записку: хочу напоследок устроить весёлый вечер, попросила встретиться в шесть ровно внутри одной из платформ для парада Марди Гра. И потом… очень, очень сильно напилась.
— Виски, — догадался Роуин.
— Да, — на глаза навернулись слёзы. — Он нашёл меня с Базилем… в довольно компрометирующем положении. Я хотела, чтобы он почувствовал себя так же отвратительно, как заставил чувствовать меня. Доказать, что я первая забыла.
Глаза Роуина сузились, челюсть сжалась:
— И что он сделал?
Женевьева сглотнула слёзы:
— Назвал меня всеми грязными словами, какие только знал. Шлюхой. Тварью. Демоншей. Какая разница. Эти слова не важны. — Она обняла себя руками. — Я его унизила. А он в ответ поджёг платформу. Запер нас с Базилем внутри.
Губы Роуина приоткрылись в шоке:
— Женевьева…
— Я была слишком пьяна, чтобы использовать магию. Думаю, именно из-за этого в первую ночь я потеряла сознание — когда магия исчезла, нахлынуло то же самое чувство беспомощности. Я это ненавижу.
На лице Роуина промелькнула тень вины.
— Когда нас нашли, у Базиля было обожжено больше половины тела. Я, конечно, восстановилась. Но это заняло недели. А отец Фэрроу заплатил полиции, а потом чек пришёл и в Гримм-Мэнор.
Она снова глубоко вдохнула.
— Базиль попросил меня помочь — вложить деньги из этого «молчаливого» фонда в дорогое зелье, чтобы убрать шрамы. Зелье сработало. А вот чувство вины — нет.
— И ты просто позволила Фэрроу уйти безнаказанным?
— К счастью, теперь у меня есть связи, которых раньше не было. И я использовала их, чтобы отомстить — по-настоящему.
— Надеюсь, ты сожгла его заживо, — жёстко сказал Роуин.
— Почти, — пробормотала она.
Сейлем, если честно, оказался даже слишком воодушевлён идеей сжечь поместье семьи Генри. Несмотря на то, что Женевьева ясно дала понять: в доме не должно быть ни души. Правда, она так и не заставила Сейлема поклясться в этом… и внутри неё теплилась крохотная надежда, что он, возможно, ослушался.
— И в какой именно части этой истории я должен был подумать о тебе иначе? — спросил Роуин.
— Это был вопрос? — уточнила она.
— Да.
— Я не горжусь ни одним эпизодом, — призналась она. — Я мечтаю всё забыть, но не думаю, что имею на это право. Не тогда, когда Базиль до сих пор помнит. С тех пор я пытаюсь отыскать хоть какой-то свет во всей этой тьме… Но, наверное, этот свет мне никогда не достанется. И мне просто нужно это принять.
— Свет не обязательно искать, Женевьева, — сказал он. — Свет там, где ты.
Её пронзило искренностью этих слов. Настолько, что пришлось отвернуться.
— Ты ведь понимаешь, что в случившемся нет твоей вины? — настойчиво произнёс Роуин. — Это всё вина того ублюдка. Фэрроу. Что за идиотское, к чёрту, имя.
— Говорит человек по имени Ровингтон, — отшутилась она без особого пыла.
— Я серьёзно, — произнёс он и дотянулся, чтобы мягко коснуться пальцем её подбородка, заставив взглянуть ему в глаза. Его золотые радужки были предельно серьёзны. — Ты ведь правда знаешь, что не виновата, да?
— Это твой последний вопрос? — прошептала она.
— Женевьева…
— Я не знаю, — призналась она.
Он покачал головой, и в его лице промелькнула тень ярости.
— Надеюсь, это, чёрт возьми, и было твоей ложью.