Возможно, я ошиблась, назвав это место бывшей школой. Или, что более вероятно, оно было ей когда-то — в те времена, когда здесь жили состоятельные люди, а доходные дома еще были частными особняками. Похоже, в своем последнем воплощении это здание служило скорее увеселительным заведением. Здесь, на верхнем этаже, целый лабиринт крошечных каморок. То же самое и этажом ниже. Жилье для артистов или комнаты внаем.
Комнаты второго этажа расположены по всему периметру; двери закрыты, изнутри доносятся приглушенные голоса. Центр этажа открыт, образуя широкий балкон, с которого виден нижний ярус.
На противоположной стороне балкона мужчины вальяжно расположились в чем-то вроде ложи на спортивном матче. Они пьют, разговаривают и время от времени поглядывают вниз, на происходящее веселье. Это «веселье» — танцы, и при виде них я невольно улыбаюсь.
Это вовсе не тот грандиозный викторианский бал, о которых я читала в романах. Я их недолюбливаю — все эти пышные платья и изысканные манеры, — но здесь всё куда интереснее. Это эквивалент для рабочего класса. Танцевальный зал, куда обычные молодые люди и девушки приходят в своих лучших нарядах ради вечера музыки, танцев и, возможно, капельки романтики.
Полагаю, мужчины в ложе — это сопровождающие. Отцы и дядья, которые пришли присмотреть за девушками, оставив им при этом немного личного пространства. Мы с Греем тоже стараемся не попадаться им на глаза. Судя по зачерненным окнам, это закрытое мероприятие, и нам нельзя допустить, чтобы кто-то увидел бродящих по зданию незнакомцев.
К счастью, найти точку обзора вне поля зрения этой ложи нетрудно. Большая часть остального балкона находится в запустении, будто владельцы отремонтировали только один участок. На нашей стороне никого нет, и мы крадемся в тенях, пока не находим место, откуда нас не увидят. Затем мы выступаем вперед и смотрим вниз.
Это больше похоже на сельские пляски, чем на бал. Я не отличу менуэт от вальса, но готова поспорить, что большинство присутствующих — тоже. Они исполняют танец куда более живой, чем в моих представлениях о викторианских балах.
Я опираюсь на перила балкона и с улыбкой наблюдаю за кружащимися подростками. Их платья могут быть поношенными, но отсюда этого не видно. Они могут быть немодными, но я все равно не замечу разницы. Все, что я вижу, — это счастливые молодые люди, разодетые в пух и прах ради вечера в клубе; они смеются, танцуют и флиртуют.
— Вы танцуете? — спрашивает Грей.
Я поворачиваюсь и вижу, как он стоит рядом, упершись длинными ногами в пол и скрестив руки на перилах; волосы падают ему на лицо, пока он смотрит на танцующих. Когда я только попала в этот мир, мне было трудно видеть в людях людей. Для меня они были персонажами исторической драмы. Даже когда я это переросла, барьер оставался. Они были из другого мира. Чужаки. Но потом я начала замечать их вот такими. Расслабленными. Даже будничными. В этом мире такое редкость — здесь на диванах разваливаются только молодые люди в компании других молодых людей. Грей особенно тщательно держит дистанцию, наученный жизненным опытом. Но когда он вот так расслабляется, я смотрю на него и вижу не викторианского врача. Я вижу обычного парня, будто мы просто нарядились для костюмированного бала.
Грей вскидывает бровь:
— Скажи мне, что у меня на щеке нет крови.
Я улыбаюсь:
— Нет. Только грязь.
— Прекрасно. Так и задумано. Ты смотрела на меня так, будто я забыл смыть кровь после сегодняшней лекции, а я был весьма осторожен в этом вопросе.
— Кровь? На лекции?
— Это была хирургическая операция. Ампутация по новой методике. Все еще летели брызги, но такие демонстрации уже не столь кровавы, как до появления анестезии.
— Я… — я осекаюсь и качаю головой. — Хотела сказать: «Могу себе представить», но поняла, что лучше не буду этого представлять.
Он улыбается:
— Это было до меня. По крайней мере, до того, как я попал в анатомический театр. Но я слышал истории, многие из которых о Роберте Листоне из Королевской больницы — его знали как самого быстрого мастера своего дела. А еще он был известен тем, что у него был самый высокий процент смертности за одну операцию.
— Самый высокий процент смертности?
— Триста процентов.
— Три человека погибли за одну операцию?
— Это было выдающееся достижение. Напомни мне как-нибудь рассказать об этом подробнее. А пока… — Он указывает на зрелище внизу. — Мы ищем нашу дорогую Алису.
— Она там, — говорю я, указывая на место, где Алиса почти спряталась за столбом.
— У тебя отличное зрение, — говорит он.
— У Катрионы — да. Моим собственным требовались контактные линзы.
Видя, что я не продолжаю, он косится на меня:
— Ты собираешься объяснить, что это такое?
— Напомни мне как-нибудь рассказать об этом подробнее. А пока… — Я указываю вниз.
Его губы подрагивают:
— Один-ноль. — Он всматривается в зал. — Итак, мы нашли Алису. Возможно, именно ради этого она и пришла? Она чуть моложе танцоров, но здесь есть несколько человек ее возраста. В письме говорилось, что «он» везет автора сюда. Может, это подруга сообщила Алисе, что ее сопровождает на танцы кавалер, и Алиса примчалась, чтобы тайком на них поглазеть?
— В этом есть смысл.
Мне хочется верить, что так и есть. Это раскрыло бы в Алисе сторону, которую я еще не видела — искру легкомыслия в девочке, которая в остальном слишком серьезна для своих лет. Девочке, которой пришлось повзрослеть слишком рано.
Я пытаюсь понять, следит ли Алиса за кем-то конкретным, но ее взгляд, кажется, перебегает от одного танцора к другому. Сначала я вижу лишь кружащуюся массу молодежи, набившейся на тесный танцпол — совсем как в современном клубе. Постепенно я начинаю различать лица и маленькие драмы.
Двое темноволосых парней борются за внимание хорошенькой рыжей девушки, которая делает вид, что не замечает их соперничества. Девушка с кожей лишь на оттенок светлее, чем у Грея, жмется к краю, ее взгляд косится на дверь, будто в надежде на побег. Только когда я замечаю ее, я начинаю понимать: на танцполе не все молодые люди счастливы. Парни вроде бы довольны, и большинство девушек тоже, но некоторые постоянно оглядываются на выход, а еще несколько бросают вороватые взгляды на ложу для сопровождающих наверху.
Я сосредотачиваюсь на этих девушках. Я помню танцы из своей юности. Чертовски неловкое занятие для девчонки, которая предпочла бы забиться в угол с друзьями. И хотя я любила клубы, у меня были подруги, которым там было так же неуютно. Это ли я вижу сейчас? Девчонок, которых вытащили подруги с криками: «Будет весело!»?
С этой мыслью я присматриваюсь к тем, кто выглядит смущенным, и вижу не скуку или социальную тревожность. Я вижу страх.
Тут я замечаю, что некоторые девушки, которые вроде бы наслаждаются процессом, улыбаются слишком широко, а их лица блестят от пота, который, как я подозреваю, вызван скорее нервами, чем физической нагрузкой.
Я уже собираюсь обратиться к Грею, когда он говорит:
— Вот.
Я прослеживаю за его взглядом — на одну из девушек, что поглядывали на ложу. Она постепенно оттесняла своего партнера к краю, и теперь, когда она оказалась рядом, через зал широким шагом идет молодой человек, его лицо искажено гневом. Он отталкивает партнера девушки и занимает его место. Когда от его хватки девушка вздрагивает, я напрягаюсь.
Грей издает предостерегающий звук, но ничего не говорит. Я не собираюсь бежать вниз и вмешиваться. Я просто фиксирую ситуацию — и фиксирую то, что ситуация дрянная.
— Вот ради кого здесь Алиса, — шепчет Грей. — Я заметил, что она смотрит на этих двоих чаще, чем на других. Полагаю, они ее родственники. Брат и сестра или кузены.
Я бросаю на него взгляд.
— Обрати внимание на форму их лиц, — говорит он, не сводя с них глаз. — Подбородок. Нос.
Он прав. Я готова себя ударить за то, что не заметила этого, но он куда сильнее в таких тонких наблюдениях.
Я также вижу, что он прав насчет взгляда Алисы — она прикована к этой паре. Теперь, когда возникло напряжение, она начеку; она перебегает от столба к столбу, чтобы лучше видеть этих двоих, которые начинают танцевать вместе. Или делают вид, что просто танцуют, пока я не понимаю: парень что-то шепчет девушке на ухо. Судя по выражению его лица — шепчет злобно.
Девушка напряжена, но не делает попыток убежать. Парню на вид лет под двадцать, девушка на несколько лет моложе. Теперь я вижу сходство с Алисой. Мастью они в нее не пошли, но сходство глубже — в чертах лица и телосложении: оба хрупкие и невысокие для своего возраста. Парень выглядит заурядно, как и Алиса. А вот девушка очень хороша собой, какой-то кукольной красотой. От этого у меня под ложечкой начинает сосать — ко мне приходит понимание того, что здесь может происходить.
Это не просто танцы. Совсем нет.
Он везет меня в Абернати-холл сегодня вечером.
— Что бы там ни происходило, — начинаю я, — Алиса беспокоится за эту девушку, ее сестру или кузину. Я предлагаю…
Суматоха внизу привлекает мое внимание. Мужчина постарше танцоров — лет двадцати семи — продирается сквозь толпу, толкаясь и задевая всех на пути. Никто не смотрит на него со злобой. Напротив, перед ним расступаются. И быстро.
Сильнее всего его замечают молодые женщины. Некоторые поправляют прически и принимают позы, поникая, когда он проходит мимо. Другие сжимаются, будто пытаясь спрятаться за своими партнерами.
Мужчина одет почти так же, как Грей до переодевания. Сюртук, жилет, белая рубашка, брюки и цилиндр. Качество не то же самое, что у Грея — я учусь распознавать различия, которые не так очевидны в мире, где столько вещей шьется на заказ и всё кажется мне шикарным. Разница отчасти в ткани и крое, но в основном в том, что сидит всё это как-то не так, намекая на второразрядного портного.
Человек, который не принадлежит к социально-экономическому классу Грея, но изо всех сил пытается выглядеть своим — и отчасти преуспевает, а значит, денег у него больше, чем у кого-либо здесь. Поэтому ли перед ним расступаются? Не думаю. Боюсь, у меня начинает складываться ответ на эту конкретную загадку, и он мне не нравится. Совсем не нравится.
Мужчина останавливается перед одной из прихорашивающихся девиц. Кажется, он не произносит ни слова. Лишь манит пальцем, и она, расплывшись в восторженной улыбке, спешит за ним. Пробираясь сквозь толпу, он снова останавливается и указывает на другую молодую женщину — ту самую, с блеском нервного пота на лице. Она бросает взгляд на своего партнера по танцу, который внезапно проявил огромный интерес к чему-то на другом конце зала. Ее плечи поникают, и она покорно следует за мужчиной.
Я перемещаюсь вдоль балкона, чтобы не терять трио из виду. Я почти уверена, куда они направляются, и вскоре они появляются на балконе: мужчина ведет девушек к той самой «ложе для сопровождающих», где навстречу им делает шаг человек лет сорока. На нем костюм, похожий на наряд первого мужчины, но этот — настоящий.
Я не уделила достаточно внимания мужчинам в ложе. Теперь я это понимаю. Я совершила непростительную ошибку, решив, что знаю, зачем они здесь, и списав их со счетов.
Это не отцы, не дядья и не сопровождающие. Это джентльмены, по крайней мере, в том смысле, в каком это слово используют в этом мире: для описания состоятельных людей вроде Грея.
Если я верно оцениваю ситуацию, человек, отделившийся от остальных, стоит на одну-две ступени выше Грея и Айлы по социальной лестнице. Высшее общество, вероятно, с поместьем за чертой города и титулом, прилепленным к имени.
Когда он выходит вперед, мужчина, приведший девушек, отступает. Старший по очереди берет каждую девушку за руку в перчатке и похлопывает, как добрый дядюшка. Затем он извлекает из кармана два ожерелья. Отсюда мне плохо видно, но я уверена, что это дешевые безделушки. Однако для девушек они могут сойти за золото с бриллиантами. Лицо даже той, что нервничала, озаряется, ее рот приоткрывается в немом «о», что вызывает у мужчины смешок.
Молодые женщины забирают ожерелья; та, что нервничала, колеблется, и я готова поклясться, что слышу ее мысли даже отсюда.
Может, нас позвали именно ради этого? Может, он просто хотел наградить нас за танцы?
Нет, милая, прости. Дело не в этом.
Мужчина разворачивает ту, что посмелее, и она кружится, ее хихиканье долетает до нас. Это похоже на танцевальное па, но он просто разворачивает ее спиной. То же самое он проделывает со второй девушкой. Затем он обхватывает обеих за талии и уводит прочь от остальных мужчин. Ноги нервной девушки, должно быть, подкашиваются в тот момент, когда она понимает: то, чего она боялась, происходит наяву, потому что она делает короткий неверный шаг, прежде чем он увлекает ее за собой.
Я переминаюсь с носка на пятку, чувствуя непреодолимое желание броситься ей на выручку. Знаю, что не могу. Но все равно хочу. Я в ярости от того, что с ней произошло. Нет, я в ярости от того, что сейчас произойдет, зная, что не могу ничего сделать, чтобы это остановить.
Если бы она сделала хоть что-то большее, чем просто заминка, я бы поняла, что это не просто коммерческая сделка, и не смогла бы удержаться от того, чтобы не броситься на помощь. Означает ли отсутствие криков или борьбы, что она согласна на происходящее? Нет, не означает, но это означает, что вмешательство принесет ей только неприятности.
— О, — произносит Грей.
Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит у меня за плечом. Я заталкиваю его обратно в тень, и когда его взгляд перемещается в сторону ложи, а губа кривится в отвращении, я понимаю: он только что осознал, что здесь происходит. Он быстрее расшифровывает одни улики, я — другие. Вот почему мы отличная команда.
— Я думала, это просто танцы, — бормочу я. — Молодые люди и девушки развлекаются, а наверху сидят сопровождающие. Сопровождающие. — Я фыркаю. Затем кошусь на него. — А вы что о них подумали?
— Не о сопровождающих, — говорит он. — Я видел, что это люди с достатком. Я все еще пытался понять цель их собрания. Я думал, это может быть не связано с танцами внизу — люди проворачивают сомнительные сделки в сомнительном месте. Или, возможно, они присматриваются к покупке заведения, если оно кажется прибыльным. Или, быть может, они просто наслаждаются возможностью поглазеть на обитателей Старого города, как они это любят делать, и, возможно, развлекаются ставками на танцоров. Такие люди готовы биться об заклад на что угодно. — Он снова смотрит в сторону ложи. — Теперь, когда я понимаю их истинную цель, я чувствую себя сущим глупцом из-за того, что не заметил этого сразу.
— Мы оба хороши, — ворчу я. — С другой стороны, я не уверена, что хочу быть человеком, который, видя пожилых мужчин, наблюдающих за танцующими девочками, сразу предполагает, что они собираются купить одну на вечер.
— Хм.
Я снова заглядываю за перила. Музыка продолжает играть, танцы возобновились. Когда краем глаза я замечаю движение в центре, я присматриваюсь и вижу пару, за которой следила Алиса. Молодой человек сжимает предплечье девушки. Она делает робкую попытку вырваться и вздрагивает, когда его хватка усиливается.
— Черт, — шепчу я.
Грей и глазом не моргает на ругательство. Он лишь прослеживает за моим взглядом, а затем шепчет свое собственное проклятие, более подобающее эпохе.
— Алиса здесь из-за этого, — говорю я. — Ее кузину или сестру подкладывает под кого-то другой член семьи.
Я могла бы изобразить шок по этому поводу… но тогда мне пришлось бы признать, что я видела то же самое и в своем мире.
— Нам нужно как-то это сорвать, — заявляю я. — Не дать этому случиться сегодня, а потом я найду способ заговорить об этом с Алисой и посмотрю, что можно сделать в долгосрочной перспективе. У вас как раз есть место для горничной…
— Есть.
— Вопрос в том, как остановить это сегодня… не подставив Алису. Есть причина, по которой она не вылетает на танцпол, чтобы помочь.
— Для нее это закончится плохо, — говорит он.
— Она пытается найти другое решение. Вы его видите?
— Только то, что ты упомянула. Вмешаться каким-то образом, чтобы это не коснулось Алисы и, желательно, чтобы она не узнала, что вмешались именно мы. У меня есть мысль.
— Хорошо.
— Как ты заметила, я личность приметная, в какой бы одежде ни был. Люди замечают меня и понимают, свой я или чужой, особенно на частном мероприятии. Полагаю, я могу использовать это в своих интересах.
— Проникнуть в толпу и устроить заварушку? — спрашиваю я.
— Да, и хотя этого будет недостаточно, чтобы «свернуть лавочку», как ты выразилась, кажется, та молодая особа вполне готова воспользоваться любым отвлечением внимания.
Я киваю.
— Устройте шум и дайте ей время сбежать.
— Да, а теперь…
Он замолкает, снова выругавшись, и теперь уже я прослеживаю за его взглядом. Только что вошли двое мужчин. Одному около сорока, одет он так же, как тот малый, что спускался за девушками — в приличный, но плохо сидящий костюм. Другой помоложе, он не прикладывал таких усилий к своему наряду: его одежда мало чем отличается от той, что на парнях внизу.
Старший идет впереди, высоко задрав подбородок. Младший испуганно озирается, и когда кто-то смотрит в их сторону, он отворачивается и поднимает воротник пиджака, будто пытаясь скрыть лицо. Это заставляет старшего рассмеяться и начать подтрунивать над ним.
— Вы их знаете? — шепчу я Грею.
— Старший джентльмен — детектив Гарри Броун.
Я могла бы сказать, что это отличный поворот событий. Приехала полиция, чтобы разогнать этот притон, и все будет в порядке. Ага… как же. Полиция в эту эпоху — явление относительно новое, ей около пятидесяти лет, а детективная работа еще моложе, но офицеры уже прекрасно знают: не стоит заявляться в подобные места без хитрости и подкрепления.
Есть причина, по которой молодой констебль Броуна пытался спрятать лицо, и причина, по которой Броун над ним смеялся. Броун «в доле». Его констебль знает об этом и не хочет быть узнанным, а Броуна забавляет сама мысль о том, что это имеет значение. В конце концов, они офицеры полиции, а это зал, полный потенциальных секс-работниц, «папиков» при деньгах и парней, которые, как я подозреваю, либо наняты для танцев, либо сутенерствуют. Никто здесь не побежит в полицейский участок стучать на Броуна.
И точно: человек, который сопровождал двух девушек наверх, теперь спешит навстречу, расплываясь в улыбках и подобострастно кивая, и ведет офицеров к лестнице на балкон.
Я смотрю на Грея, который отступил от перил.
— Я так понимаю, он узнает вас, если вы устроите заварушку, — говорю я.
Грей сжимает губы в суровую линию. Затем он расправляет плечи, отбрасывая сомнения, и я осознаю масштаб проблемы. Броун не просто узнает Грея — он создаст ему проблемы, а значит, создаст проблемы и МакКриди.
Грей — врач, посвятивший себя судебной медицине и расследованию преступлений. Труд всей его жизни — помощь полиции без какого-либо финансового вознаграждения или признания. Понятно, что полиция признает его заслуги и ценит их, верно? Едва ли. Я своими глазами видела, как они с ним обращаются, будто он какой-то упырь, который слишком уж интересуется трупами. Терпят его только из уважения к МакКриди.
Я не скажу, что коллеги единодушно любят МакКриди, он слишком хорош в своем деле для этого, но он популярен, а те, кто его недолюбливает, благоразумно держат это при себе. Однако им вовсе не нужно сдерживать свою неприязнь к Грею.
— Если вы устроите шум, — говорю я, — Броун вас узнает, и поскольку он здесь собирает взятки, он из кожи вон полезет, чтобы перевернуть эту историю с ног на голову. Он скажет, что проводил расследование, а вы его сорвали.
— Да, и он заявит, что я действовал по поручению Хью. У него и раньше были стычки с Хью, и если у него появится шанс профессионально его опозорить, он им воспользуется.
— Тогда мы не станем так рисковать.
— Нет, я смогу найти способ…
Я качаю головой:
— Не надо. Пожалуйста. Мы расскажем об этом Хью позже. У него найдутся способы прикрыть эту лавочку так, чтобы Броун и не догадался о его причастности. А пока у меня есть другая идея. — Я заглядываю вниз, туда, где Алиса все еще прячется за столбом. — И начнется она с того, что я во всем признаюсь Алисе.