Грей ушел. Куда? Понятия не имею. Мы закончили осмотр, он взял образцы для Айлы, а потом просто испарился. Вот она — одна из многих проблем ношения личины горничной. Грей на словах признаёт во мне детектива полиции. А на деле — мы в самом разгаре расследования, и он свинчивает, оставляя меня слушать хлопок парадной двери, пока я бегу к нему, передав образцы в лабораторию Айлы.
Он поехал докладывать о результатах МакКриди? Идет по следу? В любом случае, разве меня не должны были пригласить? Или это личные дела, которые меня не касаются? Каков бы ни был ответ, это напоминание: мы могли провести последние двенадцать часов бок о бок в самом центре расследования, но это еще не делает нас настоящими напарниками.
Айлы не было в лаборатории, когда я принесла образцы, так что я пошла её искать, но обнаружила, что она тоже отлучилась, хотя хотя бы оставила записку, что вернется через час.
Так что снова за роль горничной. Я мою полы, чищу серебро и притворяюсь, будто полностью поглощена работой, а не нахожусь мысленно в деле, задаваясь кучей вопросов.
Я хочу знать больше о предыдущих отравлениях. Хочу знать, что будет с Эннис, арестуют ли её? Хочу знать, попадет ли убийство в новости — вместе с обвинением Лесли против жены — и как это отразится на Айле и Грее. В голове крутятся еще десятки вопросов, но эти три — самые крупные… пока я не понимаю, что могу ответить на них и без помощи Грея.
Я на скорую руку заканчиваю полировку и заявляю Алисе, что ухожу. Технически это не положено. Я могу возмущаться, но это ничем не отличается от работы в магазине, где нельзя просто сорвать бейдж и выскочить на улицу, когда вздумается.
Теперь, когда я стала «Мэллори», у меня есть особые привилегии: я могу уйти, перепоручить задачу Алисе или просто сказать миссис Уоллес, что занята. Это круто… если я готова работать в доме, где остальной персонал оправданно меня ненавидит.
Сегодня я решаю рискнуть. Миссис Уоллес и Алиса знают, что я всю ночь «работала» с доктором Греем, так что любая уборка с моей стороны — это уже бонус.
Алиса обещает прикрыть меня, и я выскальзываю через заднюю дверь. Проходя мимо ядовитого сада Айлы, я замираю. Я всё собиралась спросить её об этом маленьком садике, обнесенном забором с предупреждающими знаками. Но это потом. Сейчас я почти лечу по дорожке, высматривая Саймона в конюшнях и боясь, что он уехал, отвезя Грея в город.
Увидев Саймона, выгребающего кучу навоза для компоста, я захожу с наветренной стороны и машу ему.
— Мне нужны газеты, — говорю я.
— Рад тебя видеть, — отзывается он. — Чудесный выдался денек. Похоже, скоро выйдет солнце.
— Ладно. Да, чудесно. Тоже надеюсь на солнце. Было ужасно уныло. А теперь мне нужны газеты.
Он качает головой.
— В чем-то ты совсем не такая, какой я тебя помню. В чем-то в точности та же самая.
— Иными словами, я такая же грубиянка, как и была.
— Не грубиянка. Просто сосредоточенная. Очень, очень сосредоточенная на текущей задаче, которая сейчас заключается в… газетах? — Он медлит. — А-а, ты ищешь, нет ли упоминания о смерти лорда Лесли.
— Еще слишком рано?
— Для прессы никогда не бывает слишком рано. Если бы дневной выпуск уже напечатали, они бы добавили спецвыпуск. Или выпустили вечернюю газету пораньше. К тому же, я уверен, кто-то уже успел тиснуть пару листков. Полагаю, доктор Грей велел мне собрать всё, что смогу?
— Он еще не просил, но они ему понадобятся, так что я действую проактивно.
— Проак…? — Он качает головой и не переспрашивает.
Я продолжаю:
— Проблема в том, что я не помню, как это делается.
— Ты не помнишь, как добыть газету?
Я стучу по виску туда, куда пришелся удар, полученный Катрионой.
— А-а, — говорит он. — Доктор Грей предупреждал, что в твоей памяти будут такие дыры, и ты можешь забыть самые обычные вещи.
— Я видела лотки, — поясняю я. — Но я не знаю, какой ближе, сколько брать денег и какие газеты самые надежные.
Он кивает.
— Значит, ты хочешь, чтобы я сходил за газетами.
Мой тон смягчается.
— Я бы не стала просить тебя о том, что могу сделать сама, Саймон.
— Тогда ты точно не та Катриона, которую я помню.
— Возможно, но в данном случае мне стоит во всём разобраться, чтобы в следующий раз справиться самой.
— Ну хорошо. — Он прислоняет тачку к стене конюшни. — Дай мне сменить сапоги, и пойдем вместе.
— Не обязательно. Ты можешь просто дать мне инструкции.
— Знаю, что могу, но у доктора Грея открыт счет, и раз газеты для него, тебе не нужно за них платить.
Когда я колеблюсь, он пристально смотрит на меня.
— Ты определенно не та Катриона, которую я помню.
— Да, но ты прав. Если я могу не тратить свои сбережения, я так и сделаю. Я подожду, пока ты переобуешься. И ещё… тебе стоит вымыть руки.
Он смотрит на свои ладони.
— Я не собираюсь есть.
— И всё же, раз ты кидал навоз, это мудро с точки зрения гигиены. Поверь мне на слово.
Он качает полголовой.
— Ну и странная же ты.
— Знаю, я не та Катриона, которую ты помнишь.
— О, та тоже была странной. Ты просто странная на свой лад.
— Приму это за комплимент. Умывайся, переобувайся и идем.
Мы заходим к двум торговцам на Принсес-стрит. Один — угловой киоск, не слишком отличающийся от тех, что я видела в Нью-Йорке. Другой — мальчишка, выкрикивающий свой товар. У первого есть газеты: и сегодняшние, и те, что вышли пару дней назад (они дешевле).
Газета стоит в среднем три пенса. Дешево, да? Кажется, что так, пока я не подсчитываю, что зарабатываю около пяти пенсов в день, а Грей и Айла платят значительно выше нормы. Ежедневная газета стоила бы больше половины моего дневного заработка. Хотя уровень грамотности в Шотландии выше, чем в Англии, это не значит, что обычный человек может позволить себе то, что современный мир считает копеечным товаром. Это объясняет, почему существует рынок вчерашних газет. И, судя по всему, рынок газет, бывших в употреблении.
Большинство покупателей — домашняя прислуга, вроде Саймона, берущая прессу для хозяев. А вот мальчишка чуть впереди нас прибежал из лавки за пару кварталов отсюда: его наняли читать газету рабочим. Они скидываются на газету и платят пацану мелкое жалованье, чтобы он сидел за столом и читал вслух, пока они работают. Викторианская версия радионовостей… с привлечением детского труда.
Саймон выбирает газеты в угловом лотке, и, когда мы отходим, он выдает мне идеологическую раскладку по каждой. Опять же, почти не отличается от моего мира. Есть те, что тяготеют к левым или правым политическим взглядам, те, что считают себя серьезными поставщиками фактов, и те, что ударяются в сенсации.
Наша следующая остановка — пацан, торгующий вразнос в основном листками. Листки — это именно то, на что похоже название: один большой печатный лист новостей. По словам Айлы, они были гораздо популярнее несколько десятилетий назад, но традиция живет, к лучшему это или к худшему. К лучшему — если рассматривать их как источник развлечения. К худшему — если ждать от них уровня газетного репортажа.
Все листки, что я видела, посвящены преступлениям, хотя бывают и другие. Криминальные, безусловно, самые популярные. Что касается содержания, то они похожи на фильмы, которые «основаны на реальных событиях». Но не все читатели понимают, что это не достоверный репортаж, что делает их интернет-помойками викторианской эпохи. К тому же они дешевые — по пенни за штуку, так что для тех, кто ищет только самые сальные подробности, они служат главным источником печатных новостей.
Когда мы подходим, мальчишка протягивает листок.
— Записать на ваш счет, мистер Саймон?
Саймон вскидывает брови.
— И откуда ты знаешь, какой мне нужен?
— Потому как это лучшее, что у меня есть, сэр, а такой проницательный господин, как вы, желает только лучшего.
— А что подразумевается под «лучшим», позвольте спросить? — вставляю я.
— О, это история, меньше всего подходящая для ваших прекрасных глаз, мисс. — Его глаза блестят. — Я обязан просить вас не читать это, но если вы решите пренебречь моим советом, то надеюсь, вы вспомните обо мне, когда вам понадобятся другие непотребные покупки.
Тут я не могу не рассмеяться. Ловко сработано.
— Да, боюсь, я проигнорирую твой совет. На самом деле, я заберу все непотребные листки, что у тебя найдутся, о смерти некоего лорда Лесли. Если у тебя их пока нет, прошу — откладывай для меня любые, что получишь, а я заплачу за них по полтора пенса.
— О-о, думаю, вы об этом пожалеете, мисс. Давайте я предложу вам честную сделку как новому клиенту. Четыре штуки за три пенса, и любые другие — по тому же тарифу.
Он протягивает тот листок, что предлагал Саймону, и еще три других.
— Мне нужны только те, что по делу Лесли, — уточняю я.
Он проводит испачканной чернилами рукой по пачке у своих ног.
— Они сегодня все про убийство Лесли, мисс. Уже четыре вида, а к закату, чую, будет вдвое больше.
Я поворачиваюсь к Саймону:
— Так быстро?
— Настолько быстро, насколько их успевают печатать, — отвечает Саймон.
— И сочинять.
— О, это совсем недолго, если смешать крупицу фактов с изрядной долей воображения.
Мальчишка хмыкает:
— Крупицу фактов? Да в каждом из них чистейшая правда!
Саймон держит два листка рядом.
— Значит, правда в том, что лорда Лесли убили и в его собственной постели, и в постели его любовницы одновременно?
— Возможно, он считал постель любовницы своей собственной, — парирует малец.
— Справедливо, — вставляю я. — Истина — штука переменная и зависит от интерпретации.
— Именно так, мисс! — подхватывает пацан. — Я это использую. Звучит больно заумно.
Саймон ворчит, что я «поощряю сорванца», пока мы забираем все четыре листка. Когда я собираюсь расплатиться, Саймон меня останавливает.
— Запиши на счет доктора Грея, — велит он мальчишке. — Так ты больше заработаешь.
— И то верно. Благодарю, сэр. Мне сохранять остальные, как просила барышня?
— Да, и разреши ей забирать их для доктора, нашего общего нанимателя.
Отойдя, я забираю у Саймона один из листков. Затем останавливаюсь и поворачиваюсь к мальчишке.
— Могу я узнать твое имя?
— Томми, мисс.
— А я Мэллори. Завтра зайду за остальными. О, и еще: лорд Лесли умер не в своей постели и не у любовницы. Он был дома, в охотничьей комнате.
Лицо Томми вытягивается.
— Как-то разочаровывающе.
— Нет, потому что сейчас будет самое интересное. — Я наклоняюсь и шепчу: — Он был в комнате один, когда умер. В комнате, где нет других выходов, нет открывающихся окон, и… дверь была заперта.
Глаза Томми округляются. Затем сужаются.
— А вы-то откуда это знаете?
— Потому что я там была, разумеется, — бросаю я и ухожу.
Ошеломленное молчание. Затем нам в спину доносится смех мальчишки, а Саймон только качает качает головой.
Вернувшись домой, я уже собираюсь устроиться поудобнее с газетами, как из своей поездки возвращается Айла. Услышав, что она вошла, я выхожу к двери и застаю её стягивающей перчатки.
— Мэллори, — говорит она. — Как раз тебя я и хотела видеть. Полагаю, у Дункана готовы образцы? У тебя есть время протестировать их вместе со мной?
— Конечно.
— Прекрасно. Сначала позволь мне спуститься и выпить стакан воды. На улице довольно душно, а я шла пешком.
— Я сама принесу. Подождите в библиотеке, переведите дух, прежде чем начнем работу.
Её губы дергаются в улыбке.
— Слушаюсь, мамочка.
Когда я возвращаюсь, Айла сидит в кресле в библиотеке, пытаясь хоть немного расслабиться в своем корсете; её голова поникла, выдавая крайнюю степень усталости.
— Тяжелый выдался денек, — замечаю я, входя. — А ведь еще и полудня нет. Вы, должно быть, изнурены дорогой.
— Я выживу. Однако я не стану возражать, если твоя опека дойдет до того, что ты настоишь на ослаблении моей шнуровки, раз уж я какое-то время буду дома.
Я подаю ей стакан воды и жестом прошу подняться. Не имея личной горничной, Айла обычно полагается на Алису, когда нужно затянуть корсет. И хотя я уже начинаю набивать в этом руку, расслаблять его у меня получается гораздо лучше.
— Как вы держитесь? — спрашиваю я, развязывая тесемки корсета. — Мне жаль, что вам пришлось узнать о зяте таким образом.
— Хм-м.
— Я бы выразила соболезнования, но не уверена, насколько вы были близки.
— Я презирала Гордона. Единственное хорошее, что он сделал, — на его фоне Эннис казалась само очарование. Он был худшим сортом знати: из тех, кто принимает удачу при рождении за личное достижение. Будто он сам выбрал родиться с деньгами и титулом, и не питал ничего, кроме презрения к тем из нас, кому не хватило прозорливости сделать то же самое. — Она осекается. — Кстати о презрении: это я что-то переборщила для разговора о покойном.
Я продолжаю возиться с её шнуровкой.
— Раз здесь только я, можете презирать его сколько влезет. Я видела этого человека всего мельком, но уже не виню никого, кто решил его отравить. Даже на смертном одре он умудрялся хамить всем вокруг.
— Особенно Дункану, полагаю.
Я случайно затягиваю шнур, отчего она вскрикивает, а затем тихо смеется.
— Это отвечает на мой вопрос. Да, он всегда был ужасен с Дунканом.
— А с вами? — спрашиваю я.
Она напрягается.
— Простите, — спохватываюсь я. — Я не пыталась лезть в душу.
— Нет, ты пытаешься быть другом. Гордон был… очень дружен с Лоуренсом.
— Потрясающе, — бормочу я. — Просто потрясающе.
Лоуренс был мужем Айлы; он женился на ней ради денег и обращался с ней как с дерьмом, пока она не согласилась спонсировать его заграничные экспедиции — лишь бы он исчез из её жизни. Он умер два года назад, а она до сих пор выплачивает его долги.
— Закроем тему покойных мужей-козлов, — предлагаю я, заканчивая с корсетом.
Она улыбается мне через плечо.
— Женщины из рода Грей печально известны тем, что находят именно таких. Я могла бы обвинить матушку в том, что она подала нам пример, но это было бы несправедливостью, которую она не заслужила. Да и в случае с Эннис это не совсем правда. Нас с мамой слишком легко было обольстить мужчинам, которые принимали наши странности. Эннис же в точности знала, на что идет, — вот почему я не могу представить, чтобы она убила Гордона. Их отношения устраивали обоих. И потом, яд? — Она качает качает головой, пока я застегиваю её платье. — Это слишком хитро для Эннис. Она бы скорее ударила его ножом в сердце. Или пониже, учитывая, что Гордон превзошел и Лоуренса, и моего отца по части распутства.
— Но обвинение — именно в отравлении, — напоминаю я. — И это меня беспокоит… ради вас.
— Потому что я сестра Эннис. И химик.
— Именно.
— У меня нет ни таллия, ни мышьяка, и я охотно позволю обыскать мою лабораторию, если это поможет. Но сначала нам стоит подняться наверх и посмотреть, что скажут ткани.