Вороны что-то нашли — скорее всего, сову. Они терзали её без пощады, и их резкие карканья были единственным звуком в прохладной тишине предрассветного утра. Постанывая, я перевернулась и натянула на себя потрёпанное одеяло. Холод от бетонной трубы отдавался неприятной ломотой. Наш первоначальный план выехать в полночь рухнул, когда грузовик отказался заводиться. Мне было всё равно — Финикс изначально и не был моей целью.
Как бы то ни было, если сон и приходил, то урывками, и меньше всего мне хотелось просыпаться.
— Этот лживый сукин сын! Петра? Петра!
Я резко села, проснувшись окончательно, тело ломило от напряжения. Бенедикт стоял над Хермом; тот, уже немолодой, сутулился, прислонившись спиной к стенке трубы. С заспанными глазами Херм моргнул, будто выныривая из оцепенения.
— Ты должен был быть на дежурстве! — воскликнул Бенедикт, бледный, но явно в лучшем состоянии, чем прошлой ночью.
— Я был на дежурстве, — Херм потер щетину и посмотрел на потухший костёр. — Лев взял утреннюю смену.
Взгляд Бенедикта скользнул к светлеющему проёму трубы, где в дымке занимался рассвет.
— Льва нет.
— Нет? — по мне прокатилась волна адреналина, бодрее любого гигантского кофе. — Ты уверен? Его рюкзак здесь.
Я скинула одеяло и встала, посмотрев на грузовик, всё ещё припаркованный позади нас. — Может, отошёл… дерево поискать или что-то вроде того.
С явным отвращением Бенедикт прошёл к краю трубы и посмотрел вверх, на ворон, его силуэт резко выделялся на фоне предрассветного неба.
— Нам нужно уходить, пока он не добрался до зоны связи. Он — рейнджер ополчения. А я — доверчивый идиот. А ты — старик.
— Эй! — крикнул Херм, но мне и самой было не по себе. Оставить Льва на дежурстве было не самым умным решением, но я и представить не могла, что он просто уйдёт — пешком, через пустыню, искать своих.
Уставшая, я опустилась у холодного кострища и подтянула к себе рюкзак Льва. Оказалось, он оставил нам все батончики и все бутылки с водой, кроме двух.
— Рада, что тебе лучше, Бенни.
Бенедикт повернулся, словно удивлённый, и приложил руку к груди.
— Да… думаю, да.
— Ладно. — Я с усилием поднялась, уже чувствуя усталость. — Пошли. По дороге поедим. Может, успеем перехватить его, пока он не вышел на связь.
Бенедикт посмотрел мимо меня на грузовик.
— На машине у нас больше шансов. И через час станет жарко.
— Конечно, — сказал Херм. — Мы находим Льва, а он снова стягивает на тебя целый отряд. Не думай, что я не видел, что он сделал с тобой у моего аварийного тоннеля.
— Ты видел? — спросила я, поднимая голову от того, что стряхивала с себя грязь. — Почему ты не помог нам?
Херм расширил глаза.
— Пушки? Лодстоуны? Ты кем меня считаешь?
Я выдохнула. Ну да.
— Забудь про Льва. У нас один шанс. Думаю, надо идти в горы. — Херм посмотрел из-под водопропускной трубы на близкие холмы. — Чем выше заберёмся, тем прохладнее будет.
— Делайте что хотите, — сказал Бенедикт. — Я попробую завести грузовик.
— Тот самый, с которым Лев «возился» всю ночь? — Херм хмыкнул. — Грейди права. Нам нужно уходить. Горы, потом побережье.
Бенедикт наклонился над двигателем, изучая его.
— Лев не хотел, чтобы он завёлся, — сказал он отстранённо. — Он нас тут бросил. Что бы он ни сделал, я смогу это исправить.
Шанс выбраться отсюда на машине стоил тех двадцати минут, которые это могло занять, и, когда мысль о том, чтобы найти собственное дерево, стала навязчивой, Херм с усилием поднялся на ноги. Одной рукой держась за спину, он заковылял к Бенедикту, растянувшемуся над давно остывшим двигателем — усталый, перепачканный дорогой, раздражённый тем, что осталось от его презентационного костюма. К нему липкой дымкой тянулась прядь дросса, словно тепловое марево, и я поморщилась, когда она лопнула, а он ударился локтем о кусок неподатливого металла. Выругавшись, он стряхнул боль с руки и снова наклонился над мотором.
— Попробуй вот это, — сказал Херм, указывая, и Бенедикт ткнул отвёрткой в двигатель.
— Я устала от плохой удачи, — сказала я, подходя к краю трубы и всматриваясь в предрассветное небо в поисках хоть какого-нибудь признака вертолёта.
…Но, если честно, мне следовало ожидать от Льва чего-нибудь неожиданного. Боже, этот человек был ходячим клише.
— Это не плохая удача. Это твоя удача, — Херм постучал по чему-то под капотом.
Бенедикт взглянул на него.
— Ты это называешь удачей?
— Нет. Я называю это удачей Грейди.
— Похоже на правду, — тихо сказал Бенедикт, потом громче: — Ладно, уговорили. Что за удача у Грейди?
Херм отступил от двигателя; щетина на его лице выглядела особенно плохо в этот ранний час.
— Она ушла от сепаратистов — хорошо. Потом её нашла соседка — плохо. Но взрыв показал мне, где вы, — хорошо. Лев ушёл ночью, что, думаю, мы все согласимся, плохо, если он появится с ополчением, но хорошо, если мы успеем ускользнуть и потеряться.
Слишком много «если».
— Я не собираюсь бежать с тобой, — сказала я, и глаз Херма дёрнулся. — Я возвращаюсь в Сент-Унок.
— Удача Грейди — дельфийская, — продолжил Херм, скрестив руки на груди и глядя на меня враждебно. — Трудно понять, пока всё не станет прошлым. А иногда и тогда непонятно. Прямо как она сама.
Бенедикт наклонился над грузовиком ещё ниже, простонав.
— Я тут ничего хорошего не вижу.
— Я тоже, — сказала я, разглядывая его задницу. Вздохнув, я подошла ближе. Я так переживала за него прошлой ночью. Теперь чувствовала себя глупо. Звенящий крик дорожного бегуна заполнил тишину, и я улыбнулась, вспомнив, как Плак гонялся за хитрыми птицами.
Ох, Плак, — подумала я и внезапно изо всех сил попыталась не расплакаться, когда боль грозила захлестнуть меня. Я скучала по нему и быстро заморгала, втягивая всё обратно, откладывая разбор на потом.
— Думаешь, ты сможешь завести его? — спросила я, подходя ближе. Вороны всё ещё донимали то, что прижали к земле, и я задумалась, отстанут ли они, когда взойдёт солнце.
Бенедикт посмотрел на меня и, оттолкнувшись от двигателя, я протянула ему батончик.
— Спасибо. Если пойму, что он сделал, — я не думаю, что он его сломал, может, просто выдернул какую-нибудь заглушку. — Он откусил, его взгляд ушёл к яркому кругу выхода из трубы. — Что не так с этими воронами?
— Понятия не имею, — сказала я, вздрогнув, когда одна из них опустилась на край трубы.
— Тень! — воскликнул Херм, и я ахнула, пятясь назад. Это была не ворона, а тень, стоявшая на утрамбованном песке. Существо выглядело как огромная птица, размах крыльев — не меньше шести футов, они почти касались стен трубы. С них капала мутная, вязкая слизь, шипя, когда она попадала на сухой песок и испарялась в маслянистый смог. Расправив крылья, оно уставилось на меня чёрным глазом и подпрыгнуло вперёд. Ко мне.
— Чёрт возьми! — завизжала я, толкая Бенедикта себе за спину. — Назад! Где мой жезл?!
— Я знал! — ликующе сказал Херм и всё же торопливо увеличил расстояние между собой и тенью. — У тебя действительно есть тень. Она уже была в этом лодстоуне, правда?
Пульс забился. Бенедикт положил руку мне на плечо, а я сжала камень у себя на шее, когда воспоминание о том, как тень прикончила тех двоих из ополчения, накрыло меня.
— Раз или два, — сказала я, глядя на уродливую форму. — Но откуда ты знаешь, что она моя?
Уродливая птица каркнула — звук, от которого по спине пробежала дрожь, эхом разнёсся в неподвижном воздухе.
— Ну, в основном потому, что оно просто стоит там, — сказал Херм, медленно выглядывая из-за грузовика и хмурясь. — Я видел, как связанная тень принимает форму, всего один раз. У твоего отца она выглядела как птица.
— Ну да, — осторожно сказала я. — А у меня раньше всегда была змея. — Я настороженно отодвинула Бенедикта назад. Жезл остался в грузовике. Схватить было нечего. Но тень не двигалась — просто сидела и смотрела на меня. — Это что-то новое.
Херм тихо хмыкнул, а «птица» щёлкнула клювом в его сторону.
— Солнце встаёт. Думаю, она хочет укрыться в твоём лодстоуне. Дай ей немного дросса, завернутого в пси-поле, и, может быть, она спрячется там.
— Это не питомец, — сказала я, испуганно. — Это тень!
Херм пожал плечами, а «ворона» сложила крылья. От неё потянулся чёрный туман, в усиливающемся свете отливавший маслянистым серебром. Наклонив голову, она прищурилась на меня почти по-человечески и впрыгнула в тень водосточной трубы.
— Она уменьшается? — прошептал Бенедикт, и я вздрогнула от его дыхания у уха.
— Твой отец говорил, что тень всегда ровно такого размера, какого ей нужно быть.
Херм сделал шаг вперёд, и тень-ворона развернулась — резко, со щелчком, угрожающе клацнув клювом. Усмехнувшись, Херм остался на месте.
— Мерзкая штука.
Я не была уверена, что он имеет в виду — её характер или внешний вид, потому что конструкция из тени выглядела ужасно. Маслянистая кожа проглядывала проплешинами, вздутая, с пробивающимися перьями. Клюв был грязно-белым, а когти — узловатыми, покрытыми волдырями.
Но когда она снова повернулась ко мне, агрессия спала, и она тихо зачирикала. Пульс у меня заколотился, и я заставила себя не отступать, когда она подпрыгнула ближе. Перья, которые она оставляла за собой, испарялись жемчужным дымком.
— Подожди, — сказала я, внезапно запаниковав. Существо уменьшилось до размера небольшой собаки, но всё равно шло прямо на меня. — О боже. Стой. Стой!
Хихикая, тень-ворона остановилась. Бенедикт с шумом выдохнул, и я вдруг почувствовала себя глупо. Его руки сжали мне плечи, а пульс бился быстро.
— Она тебя слушает, — сказал Бенедикт, не со страхом, а с любопытством глядя на неё.
— Слушает, да? — сказала я. — Хорошая страшная птичка, — протянула я, с лёгкой насмешкой, и она наклонила голову в сторону каркающих ворон, разогнав их собственным резким криком. Звук словно прополз по моей коже, и я с трудом подавила дрожь, даже когда почувствовала укол того, что могло быть… узнаванием?
— Она тебя не тронет, — сказал Херм так, будто делал это каждый день. — Ты её ткач.
Легко ему говорить. Но Бенедикт смотрел, и, чувствуя нереальность происходящего, я протянула сжатый кулак, как к бродячей собаке — против воли притянутая к ней. В смысле, это же было худшее из худшего. И оно тянулось ко мне?
Тень-птица посмотрела на меня, потом на Бенедикта. Я шагнула ближе, опуская руку, когда она зашипела.
— Дай ей дросса, — снова сказал Херм, и я нахмурилась. При двух пользователях магии и без ловушки его вокруг и так было предостаточно.
— Иди, напугайся, — бросила я легкомысленно и тут же дёрнулась, чуть не налетев на Бенедикта, когда она расправила крылья и рванулась вперёд — прыжком и толчком, бросившись ко мне. Наполовину змея, наполовину птица, она заскользила по земле, как изуродованный, хромой кролик, пока не добралась до меня и не взвилась по моей ноге.
— Убери это! — завизжала я, в панике, когда оно исчезло в кармане моих джинсов.
— Бенни! — выкрикнула я, боясь пошевелиться, когда по ноге прошла холодная вибрация. Оно было там. В моём. Кармане. И мне было до смерти страшно.
Бенедикт уставился на меня широко раскрытыми глазами, протянув руку, будто собирался тут же полезть и вытащить это. Оно бы его убило, и я отшатнулась назад.
А вот Херм смеялся, и я его за это возненавидела, стоя в тени водосточного тоннеля и дрожа — боясь пошевелиться, боясь обернуть это в пси-поле и вытянуть. Просто… боясь.
— Вытащи это из моего кармана, — прошептала я, и Херм прочистил горло, двигаясь медленно, выходя из-за капота грузовика.
— Ты ему нравишься, — сказал он. — С этим я связываться не буду.
Он помедлил.
— Что, кстати, поднимает вопрос: сколько раз ты пускала его к себе в голову?
— Ни разу, — быстро сказала я.
Но это было неправдой, и я неловко поёжилась, когда меня кольнули ледяные уколы.
Приподняв брови, Херм отпил воды и уставился на меня, ожидая.
Я посмотрела на Бенедикта, потом — на карман. Было странно. Эта штука раньше была размером с грифа, а теперь — крошечный комок, холодный и колючий.
— Ну… один раз до падения лума, один — когда умер Плак, — я вдохнула, не отрывая взгляда от Бенедикта. — И вчера, когда мы сбежали от охраны.
Губы Бенедикта приоткрылись, и я пожала плечами, испуганная. Комок в кармане пускал волны колкости.
— Ты могла стать тенью, — сказал он, побледнев.
Меня замутило, когда я вспомнила, как тень пыталась пролезть сквозь трещину в стекле лума, чтобы сбежать. А потом — как она спряталась в бутылке, когда Даррелл подставила её под дросс за дверью лума. Я должна была остановить это тогда. Это было разумно, даже если смертельно опасно. И это было моё?
Херм довольно хмыкнул, когда я нервно коснулась своего кулона — спутанного узла-пряди. Она съела дросс и из моего жезла тоже. А потом был тот сон…
— Ты была аномалией, — сказал Бенедикт, и я прикусила губу, смутившись. — Дело было не в новых лабораториях и не в том, что тень сама всё поняла. Ты двигала дросс через калибровочную трубку своими пси-полями, а не дросс-магнитом. Дросс был инертным, пока я его не заморозил.
Его взгляд стал рассеянным.
— Поэтому лабораторная тень и зацепилась за тебя.
— Вот что делает её ткачом, — бодро сказал Херм. — Ткач тени и света. Давай. Вытащи её.
Он ухмыльнулся, глядя на карман моих джинсов.
— Ну же. Слабо.
Слабо, значит? Но холодная пустота притупилась, и, пока Бенедикт наблюдал почти в ужасе, я неловко полезла в карман, ахнув, когда что-то ледяное обвилось вокруг моих пальцев. Сердце колотилось. Я вытащила руку и уставилась на чёрную дымку змеи, обвившейся вокруг моих пальцев.
— О боже! — воскликнул Бенедикт, отступая к грузовику, но я не могла оторвать от неё взгляда — крошечный вихрь тени в моих пальцах поднимался, будто отвечая на мой страх. Как маленькая кобра, она поднялась, расправив капюшон, и зашипела на Херма — звук, как скрежет веток по заиндевевшему стеклу.
— Может, тебе стоит попробовать расслабиться, — сказал Херм, и я выдохнула, дыхание распалось на ленты и тут же снова сошлось.
— Она такая маленькая, — сказала я, сдерживая дрожь, пока тонкая ледяная чёрная змейка обвивалась вокруг моих пальцев. Кожа зудела, ныла от холода, но слабое давление в мыслях казалось… тёплым.
Херм подался вперёд с новой настороженностью.
— Никогда не называй себя чистильщиком.
Он боится, — подумала я, и змея наконец прекратила издавать этот странный звук. Я вздрогнула, когда её очертания исчезли, и она растаяла в холодной чёрной лужице на моей ладони. Сердце колотилось, и я сунула её обратно в карман. Она пришла ко мне…
— Нам нужно убираться отсюда, пока Лев не объявился, — сказал Бенедикт.
В его голосе появился новый страх — за меня, а не из-за меня. Я думаю, до этого самого момента всё было лишь «возможно», теорией. Теперь — стало реальностью.
— Финикс — настолько далеко, насколько хватит денег, — сказал Херм, и я покачала головой. Ох, да, я могла признать, что в этом было определённое искушение: клаустрофобное убежище машины, пустота дороги, где не нужно ни о чём думать, видеть лишь работников фастфуда и, может быть, кого-нибудь на заправке. Мир снова имел бы смысл, если бы я затерялась среди обычных людей, прячась и от них, и от своих.
Но мысль о Джессике и Кайле… Райан ведь был жив. Сепаратисты и ополчение шли бы по моему следу — и скрываться было не тем, как я хотела жить.
— Я не бегу, — сказала я, и чёрная лужица в кармане окатила меня волной прохлады. — Ты убежал — и они сделали из тебя изгоя. Я так жить не буду.
— Ты вообще слушаешь? — резко сказал Херм, бросив на Бенедикта взгляд, обрывающий его протест. — Грейди, как только твои друзья узнают, кто ты, они будут тебя бояться. Они оболгут твоё имя и вычеркнут всё, что ты сделала. Правда никогда не станет известна. Меня сделали изгоем не потому, что я ушёл. Я ушёл потому, что они сделали изгоем меня.
— Мои друзья поймут, и я не мой отец, — сказала я, опуская пальцы в карман в надежде, что тень перестанет снова холодно покалывать бедро.
— Нет, твой отец был умнее, — зло сказал Херм, и у меня дёрнулся глаз. — Тебе нужно скрываться от магов и обычных одинаково, пока ты не поймёшь, как встраивается твоя магия. Я смогу держать тебя в безопасности, пока ты не научишься жить вне системы.
Он замялся, его злость ослабла, когда он заметил мою руку в кармане.
— Ты даже не знаешь, как пользоваться тем камнем у тебя на шее. Дай мне помочь тебе, или ты окажешься в лаборатории ополчения — четыре стены и дверь, которая никогда не открывается.
Раздражённая, я топнула к костру и дёрнула за этот драный плед из грузовика.
— Херм, я не собираюсь убегать и прятаться. И если ты этого не понимаешь — или хотя бы не уважаешь, — я просто вычеркну тебя из своей жизни и разберусь сама, — я стряхнула с пледа грязь, злясь на весь мир. — Но в одном ты прав. Покажи мне, как пользоваться моим лодстоуном. Он мне понадобится, если Лев и его серьга с алмазным лодстоуном вернутся.
Нахмурившись, Херм откинулся на грузовик, скрестив руки на груди.
— И что, чтобы ты пошла вслепую, думая, что знаешь всё? Я не собираюсь учить тебя дерьму.
Бенедикт тяжело вздохнул, ковыряясь в двигателе. Плед никак не хотел складываться, и в конце концов я смяла его и закинула в кузов.
— Скажи мне, как пользоваться этой штукой, и, может быть, у меня появится шанс, — сказала я.
Херм посмотрел на меня — его выражение было таким же непроницаемым, как рассветное солнце, заливающее пересохшее русло. Я перевела взгляд с него на Бенедикта, когда тот сел на переднее сиденье, поставив ногу на подножку, и повернул ключ.
Вжжж, вжжж, щёлк.
Ничего.
— Ты сказал, что хочешь мне помочь? — сказала я. — Научи меня этим пользоваться.
Бенедикт молча вылез из грузовика и снова навис над блоком двигателя.
Я ждала, затаив дыхание, пока Херм, оттолкнувшись от бампера, поднялся. Настроение у него было паршивое. Он шумно вздохнул, плечи опустились, потом он поднял голову.
— Ладно. Попробуем, — сказал он сухо.
Взгляд Бенедикта метнулся вверх, когда я вытащила бледно-зелёный камень из-под рубашки и положила его на ладонь. Сердце колотилось, колени подкашивались.
— Твоему отцу понадобилось шесть месяцев, чтобы это понять, — заметил Херм. — Но ты, думаю, схватишь быстрее. Шаг первый. Оберни вокруг него пси-поле, как если бы это был случайный сгусток дросса. Он зелёный, значит, твоя тень сейчас в кармане, но она, скорее всего, оставила немного энергии — поиграться.
— Пси-поле. Есть, — сказала я. И, сосредоточившись, решила, что что-то там есть. Слабое давление ощущалось в черепе, холод кольнул пальцы, будто быстрый ледяной спрей. — Поймала, — сказала я, раздражённая тем, как время тянется.
— Правда? — его бровь дёрнулась, потом выражение исчезло. — Ладно. То, что ты чувствуешь, — это не энергия солнца. Это энергия, которую выделяет тень. Тёмная материя.
— Дросс? — вырвалось у меня, испуганно, и глаза Бенедикта встретились с моими поверх двигателя.
— Не дросс. Тёмная материя, — сказал Херм. — Это не противоположность свету и не его отсутствие. Представь тёмную энергию как нечто со своей собственной природой, своими свойствами, противоположными тем, что есть у света.
— Окей, — сказала я, подумав о своём бесполезном, но обязательном вводном курсе по физике.
— Именно так твой отец это объяснял, — сказал Херм, его настроение понемногу смягчалось. — Ты знаешь, что свет состоит из частиц, которые движутся волнами.
— Конечно, — сказала я, не помня этого вовсе.
— Маги работают с волновой частью, Прядильщики — с частицей, а дросс возникает, когда эти две вещи разделяют.
Он замялся, пока я не кивнула.
— Тёмная материя — ни частица, ни волна. Она существует без массы и веса, которые мы можем измерить, и вот в чём фокус: в отличие от света, она движется мгновенно. Она уже там. Она всегда там — как гравитация или время.
Он взглянул на кулон в моей руке.
— Но она накапливается в достаточном количестве только там, где лежала тень.
Я поняла, что он говорит не о тени от солнца, а о настоящей тени. И всё равно…
— Если думаешь, что справишься, попробуй нагреть её, — бросил он, ставя наполовину пустую бутылку воды у выхода из водопропускного тоннеля. — Тёмная материя уже здесь и ждёт. Чем дольше твоя тень задерживается в амулете, тем больше её становится. Когда её слишком много, она избегает камня, и ты либо используешь часть, либо находишь новый кусок молдавита, куда ей переселиться.
Неуверенно я посмотрела на Бенедикта. Он даже не делал вид, что чинит грузовик — просто вытирал руки от масла и смотрел. Я почувствовала, как меня заливает неловкое тепло. Нагреть воду, — подумала я саркастически, крепче сжимая кулон.
Сомнение дрогнуло, но Херм смотрел на меня так, будто ждал, что я провалюсь. Вздохнув, я перевела внимание на пластиковую бутылку.
Я сжала пси-поле, втягивая его внутрь кулона. Ледяные уколы в голове усилились, и внутренним зрением я увидела открытую решётку зелёного стекла молдавита. Чувствуя холод и отстранённость, я позволила ознобу прокатиться по мне, сдержав дёрганье, когда подъём и спад колючего ощущения нашли меня — словно звон медленного, гигантского колокола.
У меня перехватило дыхание. Это было то же самое чувство, что я испытала на свалке.
— С практикой ты можешь заметить вторую волну, похожую на пульс, — сказал Херм, и мои глаза распахнулись. — Твой отец говорил, что это эхо творения, гремящее, как гром, у края вселенной. Камень усиливает его. Чем больше в нём тёмной материи, тем сильнее ощущение.
Чёрт возьми, это реально, — подумала я, купаясь в этом поднимающем душу приливе и спаде.
— Через несколько месяцев практики ты сможешь чувствовать вторую волну энергии, меньшую, чем первая, — продолжил Херм, когда мои глаза закрылись.
— Я чувствую, — сказала я, утопая в двойном, до слёз сильном ощущении: первая волна отзывалась где-то на задворках вселенной, вторая отскакивала внутри головы. Это было моё пси-поле, его песня — на полшага не в такт с вселенной.
— Да ну? — усмехнулся Херм, решив, что я притворяюсь, а я не смогла не улыбнуться. — Ладно. Совмести звон своего пси-поля с вселенной, и ты сможешь подключиться к тёмной энергии, которую твоя тень оставила в камне, и использовать её.
Как тогда с дроном, — подумала я и медленно выдохнула не для того, чтобы замедлить пульс, а чтобы привести этот сотрясающий душу звук творения в соответствие с более тихим, домашним эхом в голове.
Как прежде, я точно знала момент, когда они совпали, и снова начала дышать, когда ледяные уколы в руке выровнялись. Слабая вибрация — и холодная, и тёплая одновременно — легла в мысли. Я посмотрела вниз. Мои руки искрились тьмой. Энергия вселенной была моей.
— Боже мой, Петра, у тебя получается, — прошептал Бенедикт. — Как тогда с дроном.
— С каким дроном? — спросил Херм.
Ухмыляясь — и клянусь, что это было так, — я вытолкнула насыщенное энергией поле из ладони, позволив темно мерцающей энергии обернуть бутылку, словно это был случайный сгусток дросса, который нужно поймать. Я знала, как это сделать, и, выдыхая, отпустила энергию, заставляя молекулы вибрировать быстрее, будто я была живой, дышащей микроволновкой.
А потом мы все подпрыгнули от резкого хлопка, и из бутылки вверх ударила струя перегретой воды — крошечный гейзер. Я вздрогнула, потеряв контроль, и моё пси-поле схлопнулось.
— Чёрт возьми! Эта штука улетела футов на тридцать! — закричал Бенедикт, в восторге. — Петра, я же говорил, что это магия!
Я не могла пошевелиться, когда Бенедикт схватил меня за плечо и резко, неожиданно обнял. Почти сразу он отстранился, его взгляд метнулся к пустой, помятой пластиковой бутылке, потом к сверкающему кулону в моей руке. Там, где мы соприкоснулись, у меня всё покалывало, и я едва могла дышать. Я сотворила магию.
— Что за сладкий ад?! — сказал Херм, выглядя преданным, поднимая бутылку. — Ты знала, как это делать. Почему ты заставила меня проходить через всё это, если знала?
— Потому что не знала, — сказала я. — То есть… один раз у меня вышло случайно, — добавила я, а Херм, сгорбленный и обеспокоенный, закинул искорёженный пластик в кузов грузовика.
И тут меня накрыло. Чёртова тень, я сотворила магию! Лицо опустело, и я начала искать дросс. Но сколько ни вглядывалась в подсыхающий песок — ничего.
— А… где дросс?
— Его нет, — мрачно сказал Херм, всё ещё пытаясь вернуть себе самообладание. — Дросс — это отходы света. Ты использовала тёмную материю, а отход от неё — свет.
— Свет — не отход, — сказала я, и Бенедикт дружески ткнул меня кулаком в плечо, прежде чем снова попытаться провернуть ключ.
Вжик-вжик-вжик, кланк, брумм, плевок. Он был всё ближе.
— Он является отходом, — сказал Херм. — То, что он нам нравится, не делает его не-мусором. Это побочный продукт ядерной печи солнца.
Губы его скривились.
— И, возможно, ещё одна причина, по которой маги готовы убить тебя, лишь бы ты молчала, — добавил он. — Ткачи превращают свой мусор в энергию. Маги — наоборот.
Явно обеспокоенный, он наклонился под открытый капот.
— Бен, попробуй провернуть, пока я подрегулирую, — мягко сказал он, и Бенедикт передал ему отвёртку. — Нам нужно убираться отсюда. Сейчас.
— Я переборщила, — сказала я, и Херм отмахнулся лёгким, несерьёзным жестом, будто отгонял мух. Это напомнило мне Даррелл — и у меня сжало грудь.
— Только потому, что я не сказал тебе разорвать связь перед выпуском энергии, — сказал он, не отрываясь от двигателя. — Это дело практики. Ты можешь регулировать, сколько тепла создаёшь, по тому, сколько тёмной материи позволяешь своему пси-полю впитывать. Ты ведь почувствовала это?
Я изучала бледно-зелёный камень у себя между пальцами, пока Бенедикт снова поворачивал ключ, получая лучший результат, чем раньше.
— Вроде того, — сказала я, вспоминая, как это ощущалось… как покалывания энергии, перешедшие в идеальный, холодный гул.
— Хорошо.
Лёгкая тень тревоги прорезала лоб Херма, когда он что-то подкрутил.
— Только не пытайся пока зажечь свет, сжигая кислород в свободно плавающем пси-поле. Если, конечно, не хочешь спалить себе волосы.
Он выпрямился и махнул Бенедикту попробовать ещё раз.
И — о чудо из чудес — печальное вжик-вжик-клик-клик-клик превратилось в задыхающийся брумм.
— Есть! — радостно заорал Бенедикт, когда шум наполнил трубу. — Слава богу. Я совсем не горел желанием выбираться отсюда пешком по жаре!
Херм захлопнул капот и похлопал по нему.
— Лев с ним поколдовал. Мне и в голову не приходило, что он притворится, будто всё сломано, чтобы нас здесь бросить.
Он снова нахмурился.
— Грейди…
— Я возвращаюсь в Сент-Унок, — сказала я, распахивая сумку, которую Лев оставил в кузове. Батончики и бутылки с водой подпрыгнули, заглушённые шумом двигателя, и я швырнула сумку обратно в тени. Мне не нужно было ничего из того, что принадлежало ему. Ничего.
Херм молча подошёл и остановился рядом. Я его проигнорировала, чувствуя, как сводит живот.
— Ты правда думаешь, что друзья узнают, что ты контролируешь тень, и не сорвутся? — сказал он, понимая, что его скорее читают по губам, чем слышат. Я кивнула, пульс бешено бился.
Херм вздохнул, посмотрел на грузовик, потом на меня.
— Тогда я поеду с тобой.
У меня подпрыгнуло сердце.
— Спасибо, — сказала я и обняла Херма, как дядю.
Он дёрнулся от неожиданности, но мягко похлопал меня по спине.
— Почему? — спросила я, отпуская его.
— Я устал быть один и наблюдать за тобой со стороны, — сказал он неловко. — Я обещал твоему отцу помочь тебе. И если это то, что ты хочешь сделать, я буду рядом. Может, вдвоём нас будет сложнее заставить замолчать.
Бенедикт шагнул вперёд, нахмурившись.
— Ты ведёшь. Я сяду сзади.
— Я тоже, — сказала я, хватаясь за край кузова и подтягиваясь. — Эй, может, вытянем соломинки, кто будет бить Льва, если мы его найдём?
— Основная дорога не дальше нескольких часов пешком, — сказал Бенедикт, устраиваясь в переднем углу. — Если повезет перехватим его до зоны связи.
Лицо Херма сложилось в морщины.
— Ну уж нет. Если я веду, мы поедем окольными дорогами в Сент-Унок. Чем меньше я вижу Льва, тем лучше.
— Ладно.
Я устроилась в углу напротив Бенедикта и подпрыгнула, когда Херм захлопнул дверь.
— Если доберёмся до Сент-Унока, всё будет нормально, — сказал Бенедикт, почти крича, пока Херм медленно выводил грузовик на утреннее солнце.
Я улыбнулась и кивнула ему, но уверенность уже дала трещину. За день может пойти не так очень многое — а с моей удачей и карманом, полным тени, скорее всего, так и будет.